Как хочется счастья! (сборник)

– Не хотите уехать отсюда? – спросила я, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Куда? – без всякого вопроса в голосе сказала Лидия Васильевна. Ее умное лицо выражало и презрение, и тоску. Очевидно, ей было до смерти плохо. Занятия с детьми составляли ее жизнь, ее сущность. Вряд ли ее могло прельстить какое-нибудь другое дело.

– А знаете, сейчас есть хорошие курсы ландшафтных дизайнеров, – вдруг сказала я.

Она только коротко рассмеялась.

– Мне кажется, вы должны ехать в Москву вместе с вашей самой талантливой ученицей, – сказала я. – Устроиться там на любую работу, снимать жилье, но добиться, чтобы девочка училась.

– А как же остальные ученики? – Лидия Васильевна показала кивком на картины, развешанные по стенам.

– Остальных детей может учить Гога. Всему он не научит, но основы преподаст. Девочка выучится в конце концов. Вы вернетесь.

– Соглашательскую позицию заняли, все ясно, – философ Маклаков потянулся к бутылке с вином и вылил в себя жалкие остатки. – Пусть дети будут знать закон Божий, но понятия не иметь об Аристотеле… А ведь здесь у нас, можно сказать, последний оплот культуры! – взвизгнул он, и пенка слюны показалась в углу его розового влажного рта.

Лидия Васильевна закрыла глаза.

Я отошла и медленно стала продвигаться вдоль стен, мысленно прощаясь с картинами. И с них на меня смотрели наделенные глубиной пейзажи, наполненные солнцем цветы и колосья, нарисованные дети с уже знакомыми лицами смотрели мне вслед. А чей-то желто-коричневый беспородный пес, глядя на меня, грустно махал пушистым хвостом.

Лидия Васильевна теперь сидела, опустив голову, задумавшись, очевидно, о чем-то своем, что не имело ко мне никакого отношения. Я чувствовала, что оставаться среди этих людей стало невыносимо. Гога открыл окно. Я подошла и высунула в него руку. Дождь стал стихать. Добегу до гостиницы. Недалеко, решила я и стала прощаться. Меня не удерживали и плащ не предлагали.

– Ну, видели, что тут делается? – возникла передо мной Таисия, когда я закрыла за собой тяжелую входную дверь.

Несмотря на ночь и прохладу после дождя, ее лицо раскраснелось еще больше, чем днем, а вся приземистая фигура выражала негодование. Черные глазки привычно поблескивали в темноте.

– И этот вертеп называется очагом культуры!

– Скажите, а чем вы занимались до того, как стали здесь настоятельницей? – спросила я ее.

– Это неважно, – ответила она. – Работала. Пыталась отучить от пьянства одного человека. – Я поняла, что она говорила о своем застрелившемся муже.

– И получилось? – спросила я.

– Нет. Мне ведь тогда вера не помогала, – спокойно сказала она. – Но зато теперь, когда я от всей души молюсь за моих сестер, я верю, что земные пороки можно победить только с помощью Бога.

– Но церковь не отрицает искусство.

– А это не искусство, – сказала Таисия. – Это разврат. Этот вот Ванька, который зовет себя, прости господи, Гогой, ушел от семьи. А у него две девчонки. А он тут мазней занимается. Ему без мазни скучно жить. А жить нужно не со скукой, а с верой. Без веры сделать вообще ничего нельзя.

– Вы вообще не любите живопись?

– Я не терплю бездельников и пьянчуг, – отрезала она.

– Если работать по-настоящему, живопись не безделье, а труд.

Мы вместе дошли до ограды.

– Дай Бог вам здоровья и успехов. – Таисия повернулась, и я даже в темноте увидела, что вся спина ее черного одеяния была совершенно мокрой.

«Простудится, не дай бог», – машинально подумала я.

Ливень прекратился, и только отдельные капли еще падали с неба, как редкие слезы. По пустой дороге катился уже знакомый мне голубой «москвичонок». Увидев меня, водитель остановился, открыл мне дверцу.

– Вы что, следите за мной?

Он не ответил. Я села.

– В гостиницу, пожалуйста, – сказала я официальным тоном. Ехать было всего квартала два. Когда мы остановились, я с суровым видом вытащила тридцать рублей, но он отмахнулся. Я вышла. Он вдруг вышел тоже и протянул мне какую-то папку.

– Что это?

Он с независимым видом напялил на голову свою желтую кепку.

– Я вот тут кое-что хотел показать… – Тон у него был развязный, но вместе с тем и просительный. – Я роман написал… Про перестройку, про свое видение дальнейшего пути… Ну, все такое…

Я остолбенела. А он напирал.

– Вы ведь писатель? Отдайте в издательство. Пусть издадут. У нас ведь без блата никогда ничего не добьешься.

Я еле сдержалась, чтобы в голос не захохотать. Или не трахнуть его по его желтой кепке чем-нибудь тяжелым. Так вот из-за чего этот идиот таскался за мной целый день! Жажда творчества, оказывается, его мучила! А он еще иронизировал над Гогой. И еще с меня под шумок три сотни срубить хотел!

– Давайте сюда! – Я решительно протянула руку. – Я обязательно покажу ваше произведение своему редактору, и вам позвонят. Я чувствую, вы очень талантливый человек.

– А я телефон-то не написал… – Мой водила захлопал себя по карманам в поисках ручки, но в то же время не мог скрыть горделивую улыбку от моей похвалы.

– А на титульном листе ваша фамилия есть? – деловито спросила я.

– Есть.

– В таком случае вам не о чем беспокоиться. Вас найдут.

– Нет, – теперь он лихорадочно искал ручку в бардачке машины. – Я вам все-таки свой телефон запишу.

– Пожалуйста! – Я уже мысленно прикидывала, удобно ли будет оставить его творение прямо в гостинице или придется отвезти его в Москву, чтобы выкинуть в помойку в собственном дворе.

– У вас ведь есть второй экземпляр?

– Есть. А зачем?

– Ну, мало ли… Для заграничного издания…

Мне даже показалось, что мужичок стал выше ростом.

– Может у тебя есть чем записать? – Он незаметно перешел со мной на «ты».

– Нет, – мстительно сказала я.

– Тогда запиши номер на свой мобильник. – Я поняла, что мне не отвертеться.

– Давай. – Мы с ним уже разговаривали словно коллеги по писательскому цеху.

Он продиктовал.

– Ну, всего хорошего? – Я с его папкой под мышкой развернулась в сторону подъезда. Он остановил меня. Ему еще было жаль расставаться со своим детищем.

– А ты не знаешь, как насчет авторских прав? – спросил он.

– Что насчет авторских прав?

– Ну, в случае плагиата, там все такое…

Уж не меня ли он подозревал, что я хочу украсть его произведение?

– Авторские права защищают издательства в случае публикации.

Он понял, что придется рисковать.

– Ну ладно…

Я протянула ему папку назад.

– Чтобы не сомневаться, ты можешь отправить рукопись по почте.

Он испугался. Со мной ему казалось все-таки надежнее.

– Но ты точно там скажешь? Мол, так и так… Человек написал… ты еще скажи, что я твой знакомый. Хороший писатель. Обещаешь? Я ведь тоже многое тебе рассказал, что тебе окажется полезным…

Я поняла. Он выдавал мне материал об обеих тетках с надеждой на благодарность с моей стороны.

– Ну а вообще… – он все не мог сразу уйти. – Как тебе у нас тут?

Он надоел мне просто до чертиков.

Я смотрела ему прямо в глаза и надеялась, что, несмотря на темноту, он заметит подвох.

– У вас тут замечательно. Полный абзац. – От усталости я почему-то почувствовала дикую злость. – Прямо Чехов тут у вас. Антон Павлович. Колдовское озеро. Маклаков влюблен в Лидию Васильевну, а матушка-настоятельница больше всех людей ненавидит живопись.

Но мой водитель принял мои слова за чистую монету.

– Еще бы ей живопись любить! – Он был тоже весь уже серый – то ли от усталости, то ли от волнения за свою рукопись. – Лидка-то жениха своего еще в школьные времена научила рисовать. Жениться вот на себе заставить не смогла, а картинки он всю жизнь потом малевал. Малева-а-а-л…

– Мне надо идти, – решительно сказала я.

Он кинул прощальный взгляд на свою рукопись, сел в машину и быстро уехал, разбрызгивая колесами послегрозовую жидкую грязь. И это странное слово «малева-а-ал» долго еще звучало в моих ушах.

Вернувшись в свой номер, первым делом я кое-что набросала в блокнот, чтобы не забыть. Потом набрала номер Татьяны.

Спят уже, решила я, когда она не отозвалась на несколько коротких повторных вызовов. Мысленно расцеловав своего Вовку, я тоже улеглась и спала, как убитая. На утро у меня были назначены встречи с несколькими людьми, которые в моем блокноте обозначались, как «свидетели». Во всяком случае, их подписи красовались на письмах противных сторон. Но я не ожидала многого от разговоров с ними. Статья уже сложилась у меня в голове.

Запутанный клубок людских судеб, который послужил для нее поводом, мне, конечно, распутать не удалось. Но не в этом я видела свою задачу. Привлечь внимание людей к тому, что плохо, что хорошо в нашем непростом мире – вот в чем я видела главную идею своей статьи. Всю обратную дорогу я старалась запомнить фразы, уже готовые сами складываться в абзацы. Статья обещала быть замечательной.

В Москву я вернулась вечером и почувствовала, будто год в ней не была. Запах метро, вид знакомых вечерних улиц быстро вернули меня к собственным проблемам. Домой я бежала, полная любви и тревоги: как там мой Вовка? Как спал без меня? Как ел? Не заболел ли? Я не видела сына два дня. Вот, наконец, и мой двор. Я подняла голову, отыскивая взглядом Танины окна. Света не было ни в одном из них. Сердце у меня упало. Что же случилось? Не могли же они отправиться гулять так поздно. Оставалась последняя надежда: вся компания переместилась ко мне. Моя квартира двумя окошками выходила на улицу, но огибать дом для того, чтобы разглядывать собственные окна, не было никакого резона. Я ворвалась в подъезд и, не в силах дождаться лифта, пешком взлетела на четвертый этаж.

Ключ еле попал в замочную скважину, провернулся два раза… В ответ – тишина. Сердце мое упало.

Однако из-под плотно закрытой двери в комнату выбивалась неясная полоска света. От ночника! Я включила в коридоре свет и осторожно приоткрыла дверь. В комнате был разобран диван. На нем валетом лежали спящие дети. Танькина дочка уютно устроилась на боку, обняв довольно потрепанного от многочисленных стирок медведя. Мой Вовка лежал, разметавшись, на спине, а его сон охраняла новая, незнакомая мне, блестящая машина. А на полу, на моем дешевеньком паласе, возле окна, зацепив ночничок за батарейную трубу, чтобы он не светил в глаза детям, сидела незнакомая мне женщина, очевидно старшая Танькина сестра, и читала иллюстрированный журнал. Она посмотрела на меня, я тихонько махнула и прикрыла дверь.

Стараясь не шуметь, я сняла в коридоре куртку, достала из сумки ноутбук и на цыпочках вошла в комнату. Но боже, что за беспорядок был кругом! На диване, на столе, на полу лежали детские вещи. Колготки и майки висели на спинках стульев и даже на дверях, как будто в квартире происходили сборы в дальнюю дорогу. Игрушки и книжки кучами и поодиночке перемешивались со штанами и платьицами, крошечные Вовкины сандалики и ботиночки стояли где попало, а один ботинок даже оказался почему-то за стеклянной дверцей шкафа. Несколько открытых баночек из-под детского питания с засунутыми в них ложками стояли рядком на полу прямо возле дивана. Танькина сестра оказалась на вид старше, чем я думала. С короткой модной стрижкой на ярко-рыжих волосах, в черной водолазке, в узеньких джинсах, при моем появлении она встала с пола, отложила журнал и стала прибирать вещи.

– Оставьте, я сама! – Все это прибрать было действительно для меня пустяком. Самое главное, что дети здоровы! Мне даже было бы легче остаться сейчас одной.

– А Таня где?

Женщина, как показалось мне, с легкой иронией на меня посмотрела.

– Уехала куда-то со своим мужем.

Мне показался немного странным такой ответ. Не то именно, что Танька все-таки уехала со своим «мужчинкой», это я как раз легко могла допустить, а то, что эта женщина назвала «мужчинку» не кем-нибудь, а Танькиным мужем. Ее сестра, как я могла понять из рассказов самой же Таньки – мать троих детей, до сегодняшнего дня весьма неодобрительно отзывалась о «мужчинке». А тут прозвучало даже не нейтральное, а нечто положительное – «муж»… Я мысленно пожала плечами. Ну, что ж, раз Танька решила уехать – пускай. Главное, что дети не остались без присмотра.

– Может, чайку? – предложила я и быстро, привычно стала подбирать и убирать по местам вещи.

– Нет, спасибо. – Женщина, не торопясь, помогала мне.

Мне, в принципе, и не нужна была ее помощь – что здесь делать – это же пустяки – прибраться в моей маленькой однокомнатной квартире. Моментально пустые баночки улетели в мусорное ведро, игрушки заняли свои места в ящиках из «Икеи», а я сама опустилась на колени перед спящими детьми и жадно стала разглядывать их очаровательные сонные мордашки. Как я все-таки соскучилась! Как мне хотелось их потискать! Обоих!

Женщина в это время в кухне мыла посуду. Вдоволь налюбовавшись на детей, я убрала из-под Вовкиной руки новую машину. Завтра спрошу у Таньки, откуда она взялась? Где-то в глубине души подснежником теплилась надежда, что машину принес Александр. Я усадила аккуратно в угол плюшевого медведя, открыла ноутбук, прошла в кухню. Женщина как раз, закончив с посудой, вешала на крючок полотенце.

– Вы уже идите, наверное. Поздно уже.

Она прошла в комнату, достала из-под стола свою сумку (настоящая, кожаная – навскидку определила я), окинула взглядом детей, окинула мое уже опять уютное, прибранное крошечное жизненное пространство, мой ноутбук, который я как раз в это время перетаскивала на кухонный стол.

– Действительно, поздно уже… – Она как-то странно взглянула на меня.

– Да-да… Я вас сейчас провожу… – Я предвкушала, как сяду за мой импровизированный письменный стол, как наведу себе кофе…

Женщина сняла с плечиков в прихожей свой модненький, тоненький пиджачок.

– Спасибо большое. Сколько я вам должна? – я вытащила из сумки кошелек.

– Я уже с Таней сама договорилась, – как-то странно усмехнулась моя незнакомка, бросила сумку через плечо и шагнула на лестничную площадку. Я закрыла за ней дверь на все замки. Нет, все-таки на Танькину сестру она была как-то не похожа. Я задумалась… Да плевать! Воровать у меня вообще нечего. А эту женщину Танька, наверное, нашла по объявлению. Няня на несколько часов. Я сообразила, что могла бы и сама попросить у незнакомки номер телефона на всякий случай. Посмотрела в глазок – ее уже не было. В задумчивости я вернулась в комнату. Машинально, на всякий случай потрогала детям лбы. Все было в порядке, и, судя по тому, какой я нашла свою квартиру час назад, они здесь бегали, как молодые коняшки. Набирать Татьянин телефон мне показалось бесполезным.

В два часа ночи, когда первые страницы были закончены, а в чашке с кофе застывали коричневые разводы – хоть на гуще гадай, я услышала громкий смех на лестнице и два веселых голоса: мужской и женский. Тут же в дверь раздался короткий звонок.

– Таня! – я угадала грудной смех подруги, еще когда только шла к двери.

В платье из желтой блестящей материи, сквозь которую действительно значительно выпирали мягкие складочки на талии, с распущенными завитыми волосами, в макияже в стиле «вамп», Татьяна стояла, привалившись к моей двери в сопровождении своего подвыпившего, но очень довольного кавалера. Он галантно поддерживал ее за талию.

– Т-с-с! – я тихонько поднесла палец к губам. – Идите к себе. Дети спят. А я все равно буду работать до утра.

– Бедняжка! – Татьяна хотела меня обнять и чуть не упала в проем открывшейся двери. «Мужчинка» успел ее подхватить.

Ругаются чуть не каждый день, а все же счастливы! – подумала я, выпроваживая их. Но странное дело, я себя не чувствовала несчастной и обделенной. У меня в комнате уютно горел ночник, на диване спали прелестные дети. Правда, Александр смылся, бросив меня в трудную минуту, но я верила, что он вернется. Не может не вернуться.

Последняя точка в моей статье была поставлена в шесть утра, и в шесть часов пять минут статья уже ушла по электронной почте в редакцию. Я встала из-за стола и подошла к окну. Уже вовсю светало, и небосвод наливался серо-зеленым цветом. Через два часа он станет голубым, но сейчас я себя чувствовала, как на другой планете. Я была счастлива. Надо же, асфальт оказался мокрым, а я даже не заметила, что ночью шел дождь. А может, это, обессилев, вернулась в Москву, сделав круг, вчерашняя гроза?

Влажными купальными женскими шапками листьев внизу зеленели деревья. Я потянулась, вернулась в комнату, поправила одеяла детей. Спать мне сегодня негде. Вовкина кроватка была катастрофически мала. Я тихонько открыла платяной шкаф, достала из него зимнюю куртку, бросила ее на палас перед диваном. Вовкина подушечка была мне мягковата, но я подложила под нее кофту – оказалось в самый раз. Накрылась я банным халатом. Теперь только спать. Спать, спать и спать! По крайней мере до того, как проснутся дети, у меня было еще три часа. Три часа – это очень приличный срок. Четыре урока или две пары… Глаза закрылись сами собой. Я заснула счастливой. А ровно в девять перед моим лицом оказался торт. Замечательный торт с целой горой фруктов, как раз такой, какой я люблю. От его запаха я пришла в себя, огляделась и села на полу. Наверное, Татьяна.

Немножко болели бока, но я быстро встала. Подруга прямо в своем желтом нарядном платье варила на кухне овсяную кашу.

– Танька, как ты вошла?

Она обернулась и пальцем постучала себя по лбу.

– Ключ-то сама же мне оставляла на всякий случай. Иначе как бы я вчера детей сюда приволокла?

– Ах, ну да… – Я налила себе в стакан вчерашней заварки. – А где ты раздобыла эту няньку?

Татьяна на меня с интересом посмотрела.

– Прикольная у тебя свекровь.

Я так и села. Как так?

– Да она тут чуть на уши всю полицию не поставила, когда прискакала, и оказалось, что квартира закрыта, а ни тебя, ни ребенка в ней нет! Хорошо хоть я на стук вышла, когда она в твоей квартире дверь собиралась ломать.

– Надо же, свекровь… – Я все никак не могла прийти в себя. Впервые в жизни увидела Сашкину мать. И мне даже в голову не пришло, что это может быть она. Да и не похожи совсем с Сашкой…

– Ну, в общем, ты понимаешь… – Танька выглядела радостной, но немного смущенной. – Мужчинка вечером подвалил с помолвочным кольцом, прощения просил… Она сама мне предложила пойти в ресторан…

– А если бы она Вовку в это время украла? – посмотрела я на Татьяну.

– Да ты что? Я, что ли, в людях не разбираюсь? Если бы я ее хоть чуть-чуть подозревала, да хоть усыпал бы он меня этими кольцами, я бы никуда не пошла.

– Ой, Татьян! Какая же ты у меня…

Проснулись дети. Отчего-то заплакал Вовка. Я, не договорив, ринулась к нему. За мной, сняв кашу с плиты, пришла Татьяна. Взяла свою дочку, посадила ее к себе на колени. Мы стали крутиться с Вовкой по комнате. Я вытерла ему слезы, мы прыгали и оба хохотали. Глядя на нас, заливисто захохотала и Танькина дочка. За ней Татьяна… В конце концов мы вчетвером свалились на диван и, еще не скоро отхохотавшись, пошли по очереди умываться и завтракать.

В одиннадцать мне позвонил редактор.

– Ну, что же, Анисимова, молодец. Даем под твою статью в завтрашнем номере целый подвал.

Мне захотелось крикнуть «Ура!», но я только сдержанно сказала «стараюсь».

А еще через полчаса раздался следующий телефонный звонок. Мы в это время как раз решали с Татьяной, кому лучше идти с детьми погулять, а кому готовить обед. Это звонила мама. Голос у нее был какой-то странный.

– Ты сейчас в Москве? – спросила она.

Я ведь постоянно ей говорила, что все время бываю в командировках.

– Только что приехала! – Я вся звенела и пела от счастья. – Завтра в газете выйдет мой самый большой материал!

– Даша, дедушка умер, – сказала мама и заплакала.

– Мам, да ты что… – я села на диван. Таня растерянно встала рядом со мной.

– Ты приедешь на похороны? – донеслось из трубки.

У меня в голове закрутилось все разом: и елочная аллея, и подшивки старых газет, и дедушкин письменный стол, и его слова, замечания и шутки… И я увидела их дом, и бабушку, и не могла себе представить, что деда больше нет. И тут же вспомнила, что он меня не выдал и никому-никому не сказал про меня и моего Вовку…

– Мам, я приеду. Только не одна.

– А с кем? – По маминому голосу было слышно, что сейчас ей абсолютно все равно, с кем я приеду.

– Мам, у меня есть сын.

Я поняла, что она не сразу врубилась.

– Сын? А сколько ему?

– Уже полтора.

Она помолчала.

– Даша… ну, ты даешь…

– Мам, мы приедем с ним вместе!

Она сказала одно только слово:

– Конечно.

Я положила телефон в сумку, передала недоумевающего Вовку Татьяне и тут же стала собираться.

– Даш, денег-то у тебя хватит?

– Туда должно хватить. – Я уже звонила в редакцию и одновременно открывала в Интернете расписание самолетов.

– Ты собирайся, я все-таки свожу малышей погулять. Тебе так будет легче, – Таня решительно стала переодевать детей для прогулки.

– На полчаса. И надо будет ехать, а то не успеем.

– О’кей. – Она на минуту исчезла и вскоре вернулась с деньгами.

– Возьми.

– Я отдам.

– Отдашь, если сможешь. А нет, так и фиг с ними. Без платья обойдусь.

Я все-таки взглянула на нее.

– Это он, что ли, дал?

Она кивнула:

– На новое платье.

Я посмотрела на пачку.

– Здесь много.

Танька улыбнулась.

– Так платье теперь надо не только для меня. Еще вон и невеста прыгает. Подрастает.

Я прикоснулась к Танькиной руке.

– Ладно, мамашка. Сначала сама замуж выйди.

Она взглянула на меня, и, несмотря на неподходящий момент, я уловила победное выражение в ее глазах.

«Куда он денется-то от меня? Мужчинка!»

Через полчаса мы с Вовкой уже ехали в аэропорт. А когда сидели в самолете, в сумке снова зазвонил телефон. Это был домашний Сашкин номер. Не без колебаний я нажала на кнопку и ответила:

– Да?

Мне позвонила Сашкина мать.

– Даша, я все знаю про дедушку, – сказала она без обиняков. – Мне Татьяна сказала. Тебе не обязательно ехать на похороны с ребенком. Ты можешь оставить его у нас.

Может быть, в другую минуту я и позволила бы себе скривить губы. Но сейчас, когда я жалела только об одном – что из-за глупого самолюбия, из-за какого-то дурацкого стыда жизнь моя пошла чуть-чуть не так, и я вместо головокружительной карьеры сделалась всего лишь матерью-одиночкой, из-за всех этих пустяков я целых долгих два года не приезжала домой и не видела своего деда…

Я почувствовала себя выше мелочной обиды.

– Спасибо, но теперь уже поздно, – сказала я. – Мы с Вовкой уже вошли в самолет.

– Но ты… вернешься? – спросила свекровь.

– Вернусь. Обязательно… – В ушах у меня стоял мамин плач. В конце концов, может, необязательно жить и работать в столице?..

– Знаете, я не хочу вас обманывать, – сказала я. – Мне нужно о многом подумать… – Я замолчала.

– Дарья, ты слышишь меня? – спросила свекровь.

– Слышу. – Самолет тихонько поехал, и Вовка забеспокоился, завертелся и громко крикнул.

– Дарья… Прости меня. Ты возвращайся. Обязательно возвращайся! С ребенком возвращайся. Ты слышишь? Дарья! – она кричала так, будто хотела, чтобы я услышала за много километров. Но я ведь была еще здесь, в Москве. Почти рядом…

Стюардесса пошла по проходу, проверить пристегнуты ли привязные ремни.

– Ты слышишь меня, Даша? Ты не сердись на Сашку. Он не пришел, потому что не в Москве! Он просто потом хотел с тобой поговорить… – Голос свекрови пронзительно бился в моем мобильнике.

Я подумала, что сейчас со мной разговаривает уже не тот человек, который сухо выговаривал мне еще позавчера. Сегодняшний голос принадлежал хорошему человеку.

– А где Александр? – сразу напрягшись, спросила я.

– Он уехал в командировку. Даш, он работает теперь совсем в другом месте…

– Но все-таки мог бы нам позвонить… – тихо сказала я.

«… просим вас отключить мобильные телефоны…»

– Все. Мы взлетаем!

Я отключилась первая. Вовка тыкал в иллюминатор кулачком и все время спрашивал меня о чем-то. Я только целовала его в теплую макушку и плакала.

Мы вырулили на взлетно-посадочную полосу, взревели двигатели. Самолет решительно тряхнул крыльями, мы разогнались и взлетели. Наш лайнер поднялся повыше и сделал разворот. Мы взяли курс и полетели домой.

Домой! Я закрыла глаза и только сейчас поняла, как я соскучилась. Вовка как-то моментально заснул. Под нами проносилась Земля с ее лесами и полями, городами, деревнями и поселками. В одном из них оставались чернявая Таисия и грустная стареющая Лидия Васильевна. Я не хотела предвидеть их дальнейшую судьбу, но чувствовала, что люблю их обеих.

Февраль – март 2013 г.

Розы и флоксы

Журнал «РР» – «Растительный Рай», в котором я работаю, предназначается для тех читателей, чьи средства позволяют интересоваться не только выращиванием огурцов и редиски, а растениями редкими, сортовыми. В последнее время таких любителей появилось немало, поэтому журнал имеет большой тираж, а редактор может, например, послать корреспондента в командировку на знаменитую ежегодную выставку цветов в Челси, в Англию.

В этом году этим корреспондентом оказалась я, и радость моя была тем более велика, что помимо нового свидания с Объединенным Королевством, в котором я уже бывала, мне предстояла встреча с подругой, вышедшей замуж за австралийца. Они уже несколько лет жили в Лондоне, но мне все как-то не удавалось их повидать. А тут – совпало.

Таня, так звали мою подругу, в Великобритании вела рассеянную жизнь домохозяйки, а Сид, ее муж, являлся в какой-то степени моим коллегой: он ездил по миру, собирал материалы на разные темы, делал из них статьи, иллюстрировал фотографиями и продавал в журналы.

Итак, я поехала в Челси с заданием ничего не упустить, обо всем написать и привезти в Москву какое-нибудь интересное растение. Наш журнал ставил эксперимент для читателей – насколько приживаются на нашей почве растения других стран.

Настроение у меня было прекрасное. В назначенный срок Таня и Сид приветственно махали мне в зале прилета аэропорта Хитроу. Они пригласили меня к себе – мы поехали в их небольшую съемную квартирку в хорошем районе – недалеко от Паддингтонского вокзала.

Обожаю этот район. По обе стороны длинной улицы тянется прямой ряд четырех-пятиэтажных белых каменных домов с плоскими крышами. Первые этажи украшены по фасадам чередой попарных белых колонн. Колонны обозначают входы в подъезды. Я не знаю, сколько домов на этой улице – ряды колонн кажутся бесконечными. Окна нижних этажей распахнуты настежь – у жителей не принято закрываться занавесями. Жизнь происходит у всех на глазах. Восемь часов вечера. Поздний май. Вот семья ужинает, вот девушка болтает по телефону, вот индус в чалме смотрит по телевизору фильм. Спокойная, приятная жизнь. На уровне второго этажа над колоннами – свои прибамбасы. Вместо портиков над подъездами сооружены выносные каменные терраски. На них выходят окна и двери из квартир второго этажа, будто на балконы. Терраски по периметру отгорожены низенькими белыми оштукатуренными балюстрадами – хоть танцуй. Я и раньше очень любила гулять по этой улице. Теперь же испытывала восторг оттого, что здесь поселились Таня и Сид.

Воскресный вечер выдался ясный и очень теплый. На террасах было полно людей. Совершенно открыто, не стесняясь, у всех на виду они сидели у себя дома за столиками, будто в кафе, поднятыми на уровень второго этажа. Пили пиво, болтали, несколько пожилых дам «дышали воздухом».