Как хочется счастья! (сборник)

– Если вы не возражаете, я все-таки загляну вечером, – я ощутила, что меня стало странно познабливать – то ли действительно было очень прохладно в этих толстенных каменных стенах, то ли слетела внутренняя уверенность, и я растерялась. Вдруг испугалась – не справлюсь. Мне не хотелось, чтобы получилась статья, каких и до меня были сотни.

Мы попрощались. Лидия Васильевна вернулась к ученикам, а я отправилась на улицу. День немного померк – солнце спряталось за набежавшее облако. Я вышла из церковных ворот. Стал отчетливо заметен мусор по обочинам дороги – пачки из-под сигарет, окурки, пластиковые бутылки… Нищенка спала, привалившись к ограде, опустив голову на грудь и широко расставив ноги в огромных пыльных зимних ботинках. Я обернулась. Сзади во дворе по выметенным дорожкам беспрестанно сновали черные «единицы», и мне показалось, что откуда-то, из места, невидимого мне, за мной наблюдают темные, пронзительные глаза «матушки».

Мой «москвичок» оказался на месте. Он стоял в стороне, у обочины, и огромные грузовики, громыхая, обдавали его пылью. Но водитель терпеливо ждал. Я обрадовалась ему как родному. Желтая кепка «липтон» лежала на переднем сиденье, как бы занимая мне место.

– В администрацию теперь, – сказала я, усаживаясь вместо кепки.

Мужичок подозрительно на меня посмотрел.

– Разрешение надо взять, – неопределенно соврала я, чтобы его не спугнуть, не уточняя ни какое разрешение, ни на что. Но мужичка мои слова, кажется, успокоили – русский человек знает, что каждый его шаг подлежит регламентации.

– Там сейчас наверняка обед.

– Ничего, я подожду.

– Сами-то обедать не будете? А то я место неплохое знаю.

Я вспомнила окрошку. В животе после нее немного бурлило.

– Хорошо. Перекусим вместе чего-нибудь. Я вас с удовольствием угощу. – Мужичок неопределенно хмыкнул.

– А нальешь? – вдруг перешел он на «ты».

– За рулем не пьют! – рассердилась и обиделась я.

Водитель промолчал. Мы поехали.

Перекусывание – мое любимое занятие. Особенно когда Вовка спит. Я вообще могу не есть ни суп, ни второе. Бутерброд или кусочек пиццы, булочка, яблоко, банан и обязательно чашка крепкого чаю – вот моя любимая еда. Сплошной файф-о-клок, как выражается Александр.

Но для Вовки и для Александра мне приходится готовить. Вовка любит каши и супчик с мясным пюре, обожает целой пятерней захватывать макароны. Я специально покупаю для него не толстые и не тонкие – средние, чтобы удобнее было брать. Пальчики у Вовки еще не цепкие. С ложкой он справляется еле-еле, а о вилке пока и думать рано.

Сашка же – гурман. Он тоже не очень любит есть в принципе, но ему подавай что-нибудь интересное. Это от него я узнала, что мясо, оказывается, очень вкусно с запеченной грушей, а простое картофельное пюре великолепно сочетается с жареным красным сладким перцем и зеленью.

Сашка и теперь приходит к нам с Вовкой ночевать – примерно раза два в неделю. В остальные дни он живет у своих родителей, вероятно, для того, чтобы поддерживать имидж свободного человека, вечерок-другой встречается с друзьями… Это у меня в столице нет ни родственников, ни друзей. Только Вовка и работа. Да вот еще Танька.

Я вытащила телефон. Она ответила быстро.

– Ну что ты все время звонишь? Ничего с твоим Вовкой не случится. Встали. Поели. Теперь вот идем на прогулку.

Я подумала, что уже пора бы обедать и спать, но Танька угадала мои мысли.

– Они проснулись только в одиннадцать! – заявила она.

В этом была она вся. Жить не по режиму, а как захочется. Соседка и раньше, до рождения дочки, могла целый день проваляться в кровати с маской на лице и с каким-нибудь модным журналом. А то вдруг вскакивала в шесть утра и принималась наводить чистоту. Возилась до вечера, а потом падала без задних ног. Непредсказуемая натура!

– На фиг тебе нужен такой мужик? – часто говорила мне она про Александра. – С утра до ночи где-то шляется, с Вовкой практически не помогает, денег почти не приносит, а ты его встречаешь, провожаешь, кормишь, лелеешь… Посмотри на себя! Скоро совсем прозрачная будешь. Да такого, как он, гнать надо. И вот увидишь, сразу станет легче! А мы их все жалеем, любим, надеемся…

Соседка Таня была такая же, как и я, незамужняя мать-одиночка. Но в отношении денег отец ее дочки оказался не чета моему Сашке. Хоть он и не собирался связывать себя семейными узами, Таня в деньгах не испытывала недостатка. Она спокойно могла не работать, занимаясь только дочкой.

– Знаешь, Сашка получает совсем немного, – оправдывала я своего зайчика.

Почему зайчика, а не более привычного «Зайку»? Или еще лучше – «За-а-ю»? В моем представлении Сашка – именно «зайчик». Во всяком случае, его родителями считается, что их наивный, интеллигентный сыночек попал в лапы ужасной лисице – хищнице и хитрюге, которая, не успев приехать в Москву, сразу же обвела их маленького сынишку-зайчишку вокруг пальца. Родила ему скоропалительно ребенка, а может быть, ему, но не от него, и теперь требует, чтоб их сыночек непременно на ней женился. Пока же они полагают, что я очень ловко устроилась и нахожусь со своим (заметьте, со своим!) ребенком у Сашки на иждивении. И вообще, явилась я в Москву из своей тьмутаракани исключительно для того, чтобы подцепить здесь подходящего жениха.

Я где-то слышала, что зайцы, однажды поучаствовав в процессе, тут же убегают от зайчих в лес по своим делам, а зайчат воспитывают зайчихи, причем кормят их молоком по очереди. Случайная зайчиха найдет детенышей в лесу и покормит, другая потом научит прятаться от врагов, третья – выискивать вкусные коренья. Что касается зайцев-мужчин, и в частности моего Александра, то он, как типичный представитель этого семейства, с утра пораньше предпочитает скакать на полянке, то бишь трепаться в редакционной курилке со своими коллегами; потом залегает в безопасное место к компьютеру, чтобы все-таки накропать материал (издание его не ежедневное, чрезвычайной спешки в нем нет), вечером же бежит кормиться, то есть приходит ко мне или к родителям с требованием ужина.

Ужасно смешно, но мне кажется, что мой Вовка – не зайчонок, не лисенок, а кенгуренок – и родился он прямо в кенгуриной сумке – так он привык всюду быть со мной – и в метро, когда я еду в редакцию, и по магазинам. И я уже не представляю себе жизни без него, но вот в эту поездку – как мне было его взять с собой? Целый день таскать на себе тяжело, он весит уже десять килограммов, да и несолидно – люди будут больше обращать внимание на ребенка, чем на меня как на работника. Вот и получилось, что я поехала одна.

И с Таней мы дружим, как те зайчихи в лесу, скорее по необходимости, чем по единству душ.

– Ты должна поставить своему Сашке условие, – Татьяна обожала пить кофе на моей крошечной кухоньке, оттопырив мизинчик, пока я кормила Вовку, и учить меня, провинциалку, уму-разуму.

– Либо пусть он тебя с ребенком содержит и оплачивает квартиру, либо ты забираешь сына и уезжаешь к родителям. И пусть он только попробует сунуться к Вовке! Там-то у тебя небось защита найдется. И одноклассники, и друзья наверняка имеются, да и родители в обиду не дадут.

Обычно я только улыбаюсь в ответ. Зачем мне ехать к родителям, которые к тому же продолжают оставаться в неведении относительно Вовки, если мне нужна только Москва. Я чувствую в себе силы и добьюсь своего. И потом, разве могу я отлучить маленького Вовку от Александра? Когда на Сашку нападает хорошее настроение, как они возятся вместе! Как медвежата в зоопарке на детской площадке – оба примерно одного возраста. И я верю, что они и счастливы тогда оба. И хотя Сашка меня из роддома не встречал и с родителями не знакомил, постепенно он к Вовке привыкает, я это вижу…

– Приехали! – сказал мне водитель и остановился перед типично «советской» стекляшкой. – Здесь у нас кафе.

Я вышла из машины и взглянула на общепитовский аквариум. Стекла, наверное, не мыли прямо-таки со времен советской власти.

– Шика нет, но кормят неплохо. Умывальник вон там. – Мужичок, казалось, не принимал возражений.

Действительно, под сенью трех огромных, серебристых от пыли тополей было установлено что-то вроде металлического корыта, выкрашенного в привычный уже мне незамысловатый голубенький оттенок, и к нему с земли подведено несколько трубок с допотопными белыми металлическими кранами, своими очертаниями напоминающими то ли коржики, то ли цветочки. Я поискала глазами – мыла не было. Мужичок подошел, отвернул кран и шумно, с наслаждением стал умываться. Свою желтую кепку он положил на край корыта, и на нее падали крупные брызги. Я смотрела на его согнутую спину в пропотевшей и прилипшей к лопаткам светлой футболке, на морщинистую, тощую, красную шею, на его рабочие руки с одним потемневшим и растрескавшимся ногтем на припухшей фаланге большого пальца и думала:

«Может, он и неплохой человек. Но вот было бы мне лет сорок и был бы у меня такой муж… Ужас!»

Мужичок, будто почувствовав мои мысли, обернулся. Вода капала с его узкого подбородка и с рук.

– Чего не умываетесь?

– Да ладно, я платочком. – Я полезла в сумку, но вдруг почувствовала, что если сейчас вытащу свою пропитанную ментолом бумажную салфетку, что-то важное пропадет в отношении мужичка ко мне.

– А все-таки хороша, наверное, водичка! Ну-ка, подержите! – я весело перекинула сумку в руки водителя и храбро пошла к умывальнику. Из-под него вытекала в канавку приличная речка, и я, не заметив, вляпалась в нее и слегка промочила свои сандалии, но все-таки ощущение прохладной воды на руках хорошо меня освежило. Я даже приложила мокрые ладони к щекам и так же, как мужичок, не стала их вытирать. Просто встряхнула руки.

– Ну все, я готова. Чем у вас тут кормят?

Он не отдал мне сумку, и мы вошли в кафе уже вместе. Странным образом моя сумка соединила нас, превратив из водителя и пассажира по меньшей мере в попутчиков.

– Окрошка тут хороша, пельмени и пироги с рыбой. – Мужичок свободно поставил мою довольно увесистую сумку на стол перед столиком у окна и пошел брать подносы.

– Вы чего будете?

– Окрошку не хочу. И пирог с рыбой тоже. Лучше пельмени. Полторы порции.

– Жарковато вроде… – мужичок с сомнением посмотрел на меня.

– Ничего! Там, где я родилась, пельмени едят в любую погоду.

– А откуда сами будете?

– Сейчас из Москвы. А раньше жила на Урале.

– А я в Чите служил.

– Ну, это не совсем одно и то же, – улыбнулась я. За «московскую» жизнь я уже привыкла к тому, что моя родная область кажется не только москвичам, а всем другим жителям Центрального района какой-то заоблачной далью.

– А это где? – спрашивают меня. И если я начинаю рассказывать, какие в моих родных местах сумасшедшие просторы – поросшие соснами горы и умопомрачительные степи с колыхающимися по весне морями нежно-розовых и желто-лимонных диких тюльпанов, то тут же замечаю, что слушатели смотрят на меня недоверчиво: зачем, мол, тогда сюда прискакала, если у вас там так хорошо? И мне, конечно, трудно объяснить, что «движуха» в профессии и колыхание весенних тюльпанов – разные вещи. Хотя это не умаляет красоты тюльпанов. А, между прочим, как замечательно пахнет летом степь! Я так думаю, что это и есть самый настоящий запах прерий. В Подмосковье и средней полосе никогда не бывает такого аромата – здесь слишком много влаги, много берез, много осин и елей. А степь… Если можно сказать, что простор имеет запах, то это аромат нагретой солнцем, но еще не выжженной зноем земли с ее уже пожелтевшей от жары травой. Это прогретый до марева воздух. Кажется, что даже сам зной имеет запах, как и стрекот цикад по вечерам, как и бледно-голубые цветки цикория и чуть горьковатый привкус полыни.

Мужичок взял окрошку. Мне в два приема кинули в глубокую миску пельмени. От них шел ароматный пар. «Неужели вручную делают?» – поразилась я. Мы сели за шаткий пластмассовый столик с оставленными тряпкой разводами. Мужичок принес несколько испрошенных в кассе мятых бумажных салфеток, ложку для себя, а мне вилку – по старинке алюминиевую и даже с покривленными зубцами.

– Ложку протереть, – пояснил он.

Я вытерла вилку и с удовольствием распечатала прилагающуюся к пельменям пластиковую шайбочку со сметаной. Местного производства, как значилось на крышке.

– Сметана у нас хорошая. В Москву возим, – не без гордости заметил мужичок. Ему к окрошке дали такую же.

– Угу. – Я попробовала сметану, попробовала пельмени и… Боже, как, оказывается, я была голодна и как, оказывается, мне хотелось домой! Не в ту мою съемную квартирку, а по-настоящему домой! Я вспомнила, как мама, отец и я лепили по праздникам пельмени. Я тогда еще училась в школе – классе в пятом. Потом-то у меня, конечно, времени на эти дела не оставалось. Папа приносил с рынка мясо – свинину и говядину в равных частях. Если удавалось достать еще и баранинки – это был вообще кайф. Мама делала тесто. Потом на самый большой стол в доме клались две большие фанерные, специально для этого приспособленные разделочные доски. Посыпались мукой. Фарш крутили через мясорубку… Рецепт всем известен, но все-таки до чего же это были вкусные пельмени! Мама добавляла в фарш воды. В этом весь секрет – нужно налить столько, чтобы потом в пельменях получался сок. И в то же время не перелить, потому что в таком случае трудно слепливать края теста. Господи, как же трудно все время выдумывать разные предлоги, чтобы родители не приезжали ко мне в Москву…

Некоторое время мы ели молча. Я украдкой поглядывала на часы, соображая, сколько времени осталось до конца обеденного перерыва в администрации. Мой водитель хлебал, аккуратно зачерпывая, окрошку и, видимо, относился очень ответственно к своей трапезе.

Кроме нас, молодой кассирши с ярко-лилово нарумяненными щеками и двух теток на раздаче в зале никого не было. Тетки сдвинулись, подбоченясь, за белыми металлическими стойками с едой и обсуждали что-то свое. Их головы оказались повернуты ко мне в профиль. Тетки смотрели друг на друга, и крахмальные марлевые колпаки, возвышающиеся над их лбами, напомнили мне уборы древних египетских фараонов. А змеями были клейкие ленты с прилипшими на них мухами.

– Соперницы они, эти две бабы, – вдруг доверительно сказал мне водитель, положив на стол свою ложку и со значением подмигнув.

– Раздатчицы? – не поняла я.

– Какие раздатчицы? Лидка-художница и Таисия.

– В каком смысле соперницы?

– В каком, в каком… В том самом! – Он придвинул ко мне сморщенное красное лицо и подмигнул еще раз. – Пойду-ка, компотика возьму… – Шофер медленно вышел из-за стола и снова двинулся к раздаче. Тетки разомкнулись и смотрели на него настороженно. Он миновал их, прошел в конец раздачи, взял с полки стакан с клюквенно-красным морсом и булочку. Я опустила голову к своей миске и стала доедать пельмени. Почему-то мне не понравились его слова. Водила заплатил и вернулся к своему месту. Я медленно жевала и нарочно не поднимала голову – ждала, как он будет продолжать.

– Мужика одного на двоих не поделили, теперь вот и злобятся одна на другую, – мой проводник с удовольствием прихлебнул из граненого стакана и откусил сразу полбулки. – Это ж весь город наш знает, какие тут кипели страсти. Хоть кино снимай. – Ему явно нравилось чувствовать себя передо мной кем-то вроде автора, остающегося за кадром. Я засунула в рот последний пельмень и посмотрела на мужичка. Да нет, он не прочь был влезть и в кадр. Почему же тогда он ни словом не обмолвился об этом по дороге в монастырь?

– Так вы что, специально меня ждали, чтобы это рассказать?

– Ну.

В его взгляде читалась гордость первооткрывателя.

– А может, это просто сплетни?

– Какие сплетни? – заволновался мужик. Я поняла – он потерял весь день и добрую часть заработка, чтобы встретиться с писателем и принести пользу литературе (!), а я тут выскочила со своими сомнениями.

– Мне очень интересен и полезен ваш рассказ.

Несмотря на жару, я еще в первый свой заход за стойку взяла стакан кипятка и перед едой кинула в него пакетик чая. Теперь вытащила его и хотела пойти взять ложку – привычка размешивать чай осталась, несмотря на то, что сахар уже давно не кладу, но я побоялась еще и этой паузой спугнуть рассказчика. Правильно в свое время говорил мне дед, что одно неосторожно выпущенное слово может испортить все интервью.

– Я вас очень внимательно слушаю.

Было видно, что он приободрился. Кажется, я вышла из затруднительного положения.

– Школ у нас две, училище на весь город одно… Почти все друг друга знают, – мужичок начал издалека, и я даже подумала, что в образовавшийся перерыв, пока я разговаривала с моими героинями, он мог прикидывать, что и как ему лучше выстроить рассказ. Наблюдая за Александром и подслушивая случайные разговоры парней – в метро, в магазинах, да где придется – опять-таки дед научил меня тому, что для того чтобы писать, нужно уметь слышать и видеть – я заметила, что представители сильного пола не только обожают сплетничать, но и часто рассказывают длиннее и подробнее, чем девушки. Я иногда даже с трудом сдерживалась, чтобы не захохотать, когда я слышала от парней: «Я сказал… Она сказала…»

– А с Лидкой-художницей в одном классе учился брат мой, Славка. Он меня моложе на два года. Он десятилетку заканчивал, я в армию пошел. Но Лидку помню. Они компанией тогда гуляли – она заметная была. Светленькая такая.

Я с удивлением подумала, что мой рассказчик выглядит не на пару лет старше Лидии Васильевны, а намного больше. Но, вглядевшись внимательнее, поняла, что, оказывается, просто не умею определять возраст. Мужик казался мне почти стариком, а ведь ему, наверное, только недавно перевалило за сорок.

– … И Таисия, эта монашка теперешняя, тоже в той же компании была. Она не с братаном моим училась, а после восьмого класса в техникум пошла, но все равно с ними тусовалась, хотя те, кто в техникуме учились, считались взрослее, чем школьники-салаги. Парень в той компании был – ходил с Лидкой. А Таисия с него тоже глаз не спускала. У Лидки с Павлом любовь-то красивая выходила. У Павла мотоцикл был – отец у него начальник леспромхоза, семья зажиточная. Лидке нравилось на мотоцикле кататься. Они вечерами по городку и носились, будто из фильма какого… Другая на месте Таисии плюнула бы и отстала – шансы у ней по сравнению с Лидкой невелики. Лидка ведь раньше очень даже симпотная была…

Я вспомнила худое бледное лицо Лидии Васильевны с глубокими морщинами от носа к губам, ее широкие сиреневые рукава… Трудно мне было представить ее красавицей.

Мужичок говорил неотчетливо, шепелявил, проглатывал окончания… Мне приходилось напрягаться, чтобы разобрать все слова. Наверное, со стороны мы походили на заговорщиков. Я даже шею вытягивала, чтобы лучше слышать.

– …Но Тайка не отставала. Засела в засаде, как паучок, и караулила свою добычу.

– А вы-то сами, может, тоже были к кому-нибудь из этих девушек неравнодушны? – будто бы в шутку спросила я. Странно, что он через столько лет помнит всю историю и с такой готовностью ее выкладывает. Неужели только из-за тщеславия?

– Я-то? Нисколько. – Он с возмущением отодвинулся от меня. – Просто знаю эту историю, потому и рассказываю. Ну вот, гуляли они все вместе… Но если честно, я не хотел, чтобы, к примеру, и брат мой в Лидку втюрился. Правда, у братана тогда своя девчонка была.

– Почему не хотели?

– А не подходила она ему. Да и никому не подходила. Уезжать опять же собиралась. Еще можно понять, если бы учиться на врачиху или на учительницу, как другие. А так… Художницей, вишь ты, решила стать. Это все пустое. Прочнее надо на земле стоять. Помаялась она да вернулась. И никто не сомневался, что вернется. Поездит и вернется.

Я вдруг подумала о себе. Неужели обо мне в моем городе думают также?

– Почему же все считали, что Лидия Васильевна обязательно должна была вернуться?

– А так и случилось. А как иначе? Кому она нужна? Лет семь прошло, она и вернулась.

– Что же она, замуж вышла за своего парня?

Мне показалось, что лицо моего собеседника торжествующе засияло.

– Ни хрена не вышла.

Я внимательно смотрела на мужика – чего он так радуется? Мужик повторил:

– Ни хрена не вышла. После школы Павел этот уехал в военное училище поступать. А Лидка с первого раза с институтом промахнулась. Меньше надо было на мотоцикле разъезжать. Приехала в тот год домой. Слез пролила – немерено. А Тайка тем временем уже на третий курс своего техникума перешла. Финансово-экономического, между прочим.

Я молчала, ожидая какой-нибудь гадости. Но мужичок разошелся, моя поддержка стала ему уже не нужна.

Павел зимой на побывку приехал, видит, Лидка дома сидит, слезы льет, никуда не выходит, все какие-то картины малюет. А Таисия времени даром терять не стала. Подкатилась к Павлуше, так, мол, и так, еще годок – и готовый бухгалтер. Очень может быть, со временем и главбухом заделается. С головой у нее все в порядке. Жена из Таисии повыгодней будет, чем из какой-то там художки. – Мой мужичок так и произнес: «художки»; и действительно, что-то в этом слове слышалось худосочное и болезненное, что заведомо отвращает от женщины молодого здорового мужика.

– … Вот Павлуша к Таисии и переметнулся. Лидка чуть не рехнулась тогда. Брат рассказывал, у нее с головой стало плохо – сидит и все с сама с собой разговаривает. Родители ее в область повезли, к какому-то экстрасенсу. После него ей полегче стало. Выйдет со двора, ребят вокруг себя соберет сопливых и наяривает им про художников разных…

Я уже поняла, что последует дальше. Мне стало грустно и страшно. Везде измена, везде предательство.

Действительно, следуя рассказу моего водителя, на следующее лето Павел на Таисии женился. Хотя, что было утешительно, Лидия с горя не в речку кинулась, как можно было от нее ожидать, а в институт все-таки поступила. И, к счастью, жизнь молодоженов протекала не на ее глазах. Будущий главный бухгалтер и бравый курсант сразу после свадебного отпуска уехали в тот город, где курсант учился. А потом их отправили служить далеко-далеко, куда-то на Восток. Дети у них почему-то не рождались, переезжали они из одного далекого гарнизона в другой такой же далекий, а Лидия Васильевна все училась. Действительно сначала в одном институте. Потом в другом. Замуж ни разу не выходила. Лет через двенадцать вернулась в город и пошла работать как раз в ту художественную школу, что была при музее. Как выразился мужичок, она тогда все еще довольно сильно «трепыхалась».

– Что вы этим хотите сказать?

– То и сказать, что культуру она у нас в городке стала наводить.

– Но ведь это замечательно!

– Чего ж тут замечательного?

В это время в наш пустой до этого зал набилась масса народу. Какие-то мужчины в брюках от темных костюмов, а кое-кто и в пиджаках, без галстуков с распахнутыми у ворота рубахами, женщины – все уже в возрасте, в ярких платьях или тоже костюмах и плотных синтетических светлых блузах.

– Откуда это они? – поинтересовалась я.

– А конференция в администрации. Все из районов, а днем вот водопровод прорвало, так у них в администрации столовая не работает.

– Но вы же мне сказали, что там обед?

– По времени – был обед. А по факту – вот, наверное, только сейчас начался.

Я смотрела на мужика и думала, как мне хочется треснуть его по начинающей лысеть башке чем-нибудь тяжелым. Столько времени из-за него потеряла!

– Да вы не волнуйтесь, главы тут сейчас все равно нет.

– А где же он?

– А он в Петропавловский район уехал. Там плотину после дождей третьего дня прорвало. МЧС даже приезжали.

– А вы откуда знаете?

– По радио передали. Еще с утра.

– Так что же вы мне раньше этого не сказали? – желание треснуть его по башке росло.

– Так он утром еще уехал. К вечеру приедет.

– Я не могу тут сидеть до вечера!

– А куда вам идти? – не понял мужичок.

Я хотела заорать, что у меня сегодня полно дел, что до сих пор не кормлен еще ребенок, и вдруг вспомнила, что мой ребенок в Москве, а дело у меня сейчас одно – вот эта статья. И идти мне действительно пока некуда. Я взяла себя в руки и допила уже остывший чай. Честно говоря, мне стал надоедать этот рассказ, и даже не сам рассказ, а тон мужичка – будто выучил параграф в учебнике, а корчит из себя мудрого и опытного педагога.

Как я поняла из окончания его рассказа, после приезда Лидия Васильевна пыталась организовать в клубе музыкальные вечера.

– Да кто будет на них ходить? – В голосе мужика сквозило то ли ехидство, то ли скрытое торжество. – Провалилась у нее эта затея. Повесила объявление о наборе в самодеятельность – опять никто не пошел! Мужики сами не хотят, бабам – некогда. Так и собрались вокруг нее два наших местных ч… удака на букву «м» да детишки. Ну, детишки, не жалко, пущай рисуют, а мужики – такие, что все над ними смеются. Дураки!

– Почему дураки? – Мне уже стало невтерпеж. Он будто странно давил на меня, нагнувшись ко мне костистой потной головой с редкими русыми волосами, хитроватым взглядом и всей посадкой фигуры, якобы доверительно ко мне наклонившейся.

– Как же не дураки? Конечно, дураки! – мужичок как-то тоненько, будто подавившись, захихикал. – Один там малахольный считает, что у него талант. Талант! – Водила поднял желтоватый сухой указательный палец и снова повторил: – Талант! Всю жизнь этот талант Тимкой кликали – и отец у него Тимофей, и дед – Тимофей, так он себя вдруг начал Гогой звать. Я, говорит, пишу, как Ван Гог. Стало быть – Гога. А Гога-то, между прочим, грузинское имя. А с Грузией у нас сами знаете, какие теперь отношения…

Я вспомнила картины на выставке, написанные широкими сочными мазками. Конечно, далеко не Ван Гог, но все-таки что-то в этих картинах было.

– А на Тимофея этот дурак теперь и не отзывается. Только небось у кассы, когда зарплату получает, закорючку свою по паспорту выводит. Его теперь жена родная, и та Ванькой кличет. А не покличет, он и не отзывается. А второй там придурок – еще почище первого.

– Тоже художник?

– Ага. От слова худо. Если тот у нас слесарь-механизатор, то этот вообще в школе работает. В одном лице физкультуру и астрономию преподает. У меня дочка в прошлом году у него училась, так говорит, что он часто уроки путает. То на физкультуре о планетах разговорится, то на астрономии весь класс поднимет и заставляет зарядку делать, будто они устали. Руками махать, как мельницами. А отчего рукам на уроке астрономии устать? Руки не головы…

Я видела, что мой собеседник ужасно злится, но все не могла понять отчего. Ревнует он все-таки, что ли?

Тем временем работники администрации поели. Задвигались позади меня стулья, пахнуло недорогими духами, послышался обрывок разговора про какого-то Кольку – женщины встали из-за стола и отправились к выходу. Несколько мужчин, все в темных брюках, продолжали сидеть сбоку от меня и о чем-то разговаривали. Кассирша картинно выплыла из-за кассы и поднесла им на подносе чай. Я заметила, что ноги она ради такого случая втиснула в туфельки на высоких каблуках, хотя до появления начальства сидела за кассой (мне было хорошо видно со своего места) в расхристанных босоножках.

Я почувствовала, что пора прекращать разговор. Бывшие соперницы в любви оказались теперь соперницами в бизнесе. Кого этим удивишь? Уничтожение капитала, снятие с должности – это всегда был один из самых распространенных видов мести. А мой рассказчик – просто сплетник. Я невольно усмехнулась.

– Ну, хорошо. Приехали. Мне уже пора. Спасибо, что привели меня пообедать, и спасибо за рассказ. – Я помолчала. – Скажите, а вы действительно меня ждали, чтобы это все рассказать?

– Некогда мне было ждать, – неожиданно сурово ответил мужик и отодвинулся. – К свояку жена велела съездить. Денег мы у него брали, так нужно было отдать.

– Деньги, – машинально поправила я.

– Что?

– Не важно.

Но он продолжал недоверчиво на меня смотреть.

– Вы сказали «денег», а нужно «деньги», – мне уже совсем не хотелось с ним разговаривать. – Другой падеж. Но не обращайте внимания. Сейчас все так говорят.

Он тоже помолчал.

– Я думал, вам интересно. А вы – падеж…

Я смутилась.

– Нет, правда, не обращайте внимания.

Мы вышли.

– Администрация вон там! – Он махнул рукой в сторону двухэтажного серого дома с флагом на мачте.

– До свидания, и еще раз спасибо.

Его рассказ был, конечно, бесполезен. Для газеты это не годится. Если вдруг, правда, когда-нибудь потом… Я вытащила кошелек.

– Скажите, а сколько я вам все-таки должна?

Он вдруг посмотрел на меня и бухнул сердито:

– Триста рублей.

Сумма меня еще больше разочаровала в нем. Все-таки то расстояние, которое он меня провез, ей никак не соответствовало. Да и в первый раз я едва впихнула ему всего лишь полтинник.

– Вот вам сто пятьдесят.

Он взял мои бумажки и сунул в карман. Отвернулся и как-то неуверенно пошел к машине.

Мне показалось, что, несмотря на то что он стал мне неприятен, я даже как-то немного привыкла к нему.

Мужчина, не оглядываясь, залез в машину, завелся и уехал. Его желтая кепка «липтон» мелькнула в окне, как разрезанный пополам лимон.

Я зашагала вперед, туда, где на крыше маячил флаг, и, предъявив удостоверение охраннику и секретарше, узнала, что глава администрации до сих пор не вернулся.

– Да вы пройдите в переговорную, подождите там, – секретарь гостеприимно распахнула передо мной дверь одной из комнат. Я вошла. Четыре больших кожаных кресла и журнальный столик. В углу огромная ваза с пластмассовыми цветами. В другом – небольшой холодильник.

– Я вам сейчас попить принесу. – Секретарша была очень вежлива. Удостоверение журналистки центральной газеты ее впечатлило. Знала бы она, что я пока просто на гонораре.

– Чай или кофе?

– Чай, – сказала я и утонула в кресле. Закрыла глаза. Меня неудержимо клонило в сон.

Вообще, недосыпание, говорят, это бич столичных жителей. У меня это состояние хроническое. Когда я была студенткой и жила с родителями, обожала смотреть модные журналы, ходить по магазинам, часами обсуждать и обдумывать то, во что одета. Теперь у меня одно желание – спать. Но только чтобы Вовка спал со мной. Именно не Александр, а Вовка.

С Александром спать я обожала все месяцы нашей с ним бурной любви. Чувствовать во сне его тело, прижиматься щекой к его руке, закидывать ногу на его ноги и одновременно с этим дремать, осторожно поворачиваясь на другой бок, чтобы не разбудить любимого – это было счастье. Ребенок все это отнял своим плачем. Ну разве получится погрузиться в блаженную истому, когда рядом в кроватке возится и сопит малюсенькое беспомощное существо? И ты уже так устала за день, что физически не можешь не только закидывать ноги, но даже ими шевелить. Но ничего, пока Александр жалобно стонет от Вовкиного пыхтения и натягивает на уши подушку, ты встаешь, еще не открывая глаз, нашариваешь ступнями расхлябанные тапки (о бедные, гудящие ноги – когда-то вы проводили целые дни на высоченных каблуках и нисколько не уставали), наклоняешься и пытаешься покачать кроватку. Не тут-то было. У маленьких мальчиков по ночам часто болит животик – это признанный факт. Тогда ты берешь Вовку на руки и пытаешься его покормить. Кормежка – отдельная песня. Молока от всех треволнений у тебя практически нет, ты лезешь в шкаф за коробкой сухой детской смеси и с ужасом замечаешь, что запасы кончаются. Маленький такой ребенок – а как быстро расходуется из коробки смесь! Ты не знаешь, плакать тебе или умиляться. Пробуешь разведенную смесь языком. Вроде не горячо. Подносишь бутылочку к детскому рту. Он сосет… Слава богу. Но нет! Покрасневшая Вовкина голова возмущенно отворачивается от соски, рот раскрывается. Начинается крик. О, этот детский крик! Кто пережил это состояние – не забудет. Особенно если ребенок маленький – вот ему месяц, два, три… Сказать не может, показать не может – только кричит. Кричит и кричит. Первые месяцы, бывало, кричал все ночи напролет. А потом как-то само собой прошло. Что-то наладилось, Вовка стал спать спокойно. Говорят, так бывает. Когда ему исполнилось четыре месяца, я написала первую после родов статью. Меня взяли в газету на гонорар. Я стала работать. Но до сих пор, когда я особенно устаю, в ушах звучит тот ужасный ночной Вовкин крик.

– Что подать к чаю? Вот мед, варенье… – Секретарь поставила передо мной две стеклянные вазочки и ароматный чай в дутой прозрачной чашке.

Как вкусно! Глоток за глотком, ложечка за ложечкой. Тягучая сладость на языке. Как там сейчас мой Вовка! Жаль, что от меда у него диатез… Веки закрываются сами собой.

Мой зайчик-Александр если приходит, то поздним вечером. Его пугает процедура укладывания – ванночка, крупные слезы на Вовкиных щеках – мой малыш побаивается воды и особенно душа. Когда начинается процесс вытирания, сушки, рассказывания сказки и само укладывание, Александр некоторое время бессмысленно толчется около нас с Вовкой, а потом просто уходит на кухню и погружается там в Интернет. Я иногда прошу его подержать малыша, подать что-нибудь, принести, но вижу, что такие занятия моему зайчику не по душе. Ему от этого скучно. Ему хочется поесть, необременительных разговоров на ночь, чуть-чуть посплетничать о рабочих делах и – секс. Какой-никакой, но секс у нас есть. Только вот ноги на него мне закидывать уже не очень хочется. И когда он уходит утром – после раннего завтрака, Вовка в это время еще спит, я даже вздыхаю с облегчением. Вот зайчик ушел. Можно еще полчасика подремать, пока не проснется мой ясноглазый. Но если Сашки нет день, нет другой, я начинаю изнывать – от тоски, от беспокойства. Я даже зачем-то выглядываю в окно. Хотя окно у нас выходит на улицу, а не во двор и располагается так, что все равно не виден поток прохожих.

Александр говорит, что совершенно не может работать при Вовке. Поэтому материал, который он не смог закончить на работе, он доделывает дома. Не у меня. У своей мамы. Мама работать ему не мешает. Она гордится Александром. Самая приятная комната в их квартире выделена ему под кабинет.

Иногда зайчик, как бы нехотя, рассказывает о своих статьях. Часто завидую ему белой завистью. От него требуют как раз того, что я хочу и умею. Разжевать материал со всех сторон, подать разные точки зрения и завершить как можно более точным прогнозом. Или вскользь нравоучительным коротким резюме. Или оставить концовку открытой, но так, чтобы читатель сам догадался о мнении автора.

– Знаешь, с чего бы я начала? – Иногда у меня буквально чешутся руки написать статью за Сашку, но он меня не подпускает.

– Занимайся своими делами…

– Но ты хоть послушай…

Иногда он действительно слушает меня, но всегда с таким видом, будто, заговорил немой. Потом чаще всего скептически улыбается.

– Ну да. Представляю. Ты думаешь, сейчас какой-нибудь Томас Манн для кого-нибудь авторитет. И какая-нибудь дурацкая цитата, на разыскивание которой ты потратила бы полвечера, сегодня кому-нибудь интересна.

Он не слушает возражения.

– Ты у нас работу любишь, журналисточка наша провинциальная. Это от скуки у тебя руки чешутся. А редактор потом всю твою «умность» на хрен выкидывает.

– Почему? – мне действительно обидно. А что касается скуки… Посидел бы с ребенком, понял что такое скука. Однажды я ему это сказала, но мой умный зайчик возразил.

– Ты меня не понимаешь… Можно быть по горло занятым целый день и в то же время абсолютно скучать.

Что ж, я думаю, это можно – работать и скучать. При одном очень важном дополнении – когда не любишь. Не знаю, может быть, я действительно наивная провинциалка, но я верю в то, что мой зайчик просто не успел еще полюбить нас с Вовкой по-настоящему. А вот я его люблю. И поэтому, зная уже, что он лентяй и сноб, не могу сердиться на него долго. Все-таки Сашка до невозможности обаятельный! И у него есть вкус и чувство строки, хотя он ничего не ценит и всегда тянет срок сдачи материала до последнего. А на мои реплики о том, что в конце концов его непременно выгонят из его ужасно рафинированного издания, заливисто хохочет:

– Ну, выгонят, к тебе в редакцию попрошусь. Ты меня тогда научишь, как надо работать!

– А меня тогда возьмут на твое место! – парирую я.

Интересно, что Александр и Татьяна одинаково относятся к моей работе. Они оба, не сговариваясь, говорят мне:

– Ты просто помешалась на своей писанине!

Правда, подтекст у них разный.

Сашка смеется над моей настойчивостью и считает, что я все равно ничего не добьюсь. Таня же говорит, что трудиться на благо семьи должен мужчина, а не женщина, которая сидит с его ребенком.

Теоретически против ее слов я ничего не имею, но практически… Думаю, что если бы даже у меня был законный муж-миллионер, или даже, страшно подумать, олигарх, я все равно не прекратила бы работу в газете. Пусть бы он купил мне собственную газету! Но пока собственной газеты у меня нет, берусь за любые темы: задержка ли привоза на детские кухни продуктов питания или плохая работа системы отопления в нашем районе. Саша даже называет меня «певицей мусоропроводов». Но что с этим поделаешь? Пока мне не предоставляется возможность брать интервью у знаменитых личностей, ездить в командировки за границу и освещать важные переговорные процессы. Я пишу о том, что волнует простых людей, а это пища, жилье, зарплата и иногда любовь. На том стояла журналистика, на том и стоять будет.

Голос у редактора отдела, когда он говорил со мной, был вкрадчиво-настороженный. Редактор сомневался, потяну ли я задание. Не в смысле, что не смогу написать, а в смысле смогу ли поехать собрать материал. Народу в отделе осталось немного – один человек в отпуске, другой заболел, у третьего еще что-то случилось. Оставалось либо ехать самому – а этого ему никак не хотелось, да и было опасно – оставлять отдел на два дня, либо послать меня. Конечно, я могла бы отказаться. Но я так ждала, когда мне дадут серьезное задание! И конечно, согласилась. Редактор явно обрадовался, я услышала, как голос его смягчился и стал просто как у доброго гномика. Еще бы – ведь история грозила стать очень известной, и газета просто обязана на нее откликнуться. Но в то же время гномика все-таки мучили сомнения.

– Справишься за два дня? Материал должен выйти в пятницу.

Я пообещала сдать статью в четверг. Вот сейчас уже середина вторника, и нет не только каких-либо наметок того, о чем я буду писать, даже еще не проведена встреча с главным начальником. Я чувствовала, что вечером я должна еще разок сходить в художественную школу.

Естественно, как только было принято решение о командировке, я позвонила Саше. Он в ответ аж задохнулся и заклокотал. Вовсе не как зайчик, а как петушок, который бодрился перед курами, да вдруг по неосторожности свалился с насеста.

– Ты что, смеешься? Я не могу остаться дома на целых два дня. Я работаю! Да и ночью, если Вовка проснется без тебя, я не знаю, что с ним делать. – И не желая больше принимать участие в обсуждении этого вопроса, он отключил мобильник. Вот тут я своего зайчика захотела слегка придушить. Только бы руки не сорвались.

– Я тоже не могу остаться с Вовкой, – сказала Татьяна. У нее в голосе слышалось сожаление. – У моего мужчинки как раз завтра день рождения, и он приглашает меня в плавучий ресторан на всю ночь. Назвал туда целую уйму гостей. – У меня за кофе Таня часто рассуждала на тему, что муж ей не нужен, но когда, как она выражалась, «ее мужчинка» приглашал ее куда-нибудь, всегда стремилась показать себя его законной владелицей.

– А куда ты денешь свою дочурку? – поинтересовалась я.

Если бы Таня нашла хорошую няню, я могла бы поручить ее заботам и Вовку.

– С сестрой договорилась. – У Тани была сестра – намного старше нас, замужняя женщина с тремя детьми. Она относилась к Тане очень строго, по-матерински (родной их матери уже не было в живых), и часто не одобряла ее поступки. Но столь же часто она выручала Татьяну. Это очень облегчало Танюшке жизнь, хотя моя подруга и ворчала, что «сестра вечно лезет туда, куда ее не просят».

Однако мое положение от этого не улучшилось. Взять Вовку с собой? Дорога, жара… Я ехала работать и даже не знала, где придется ночевать. Пришлось собрать в кулак всю храбрость, на которую была способна, и позвонить Сашиной матери. Объяснила, что ехать должна кровь из носу, а ребенка не с кем оставить. Я поклялась, что только единственный раз прошу ее об этой услуге, а впредь буду сама улаживать свои проблемы.

– Я поражаюсь нахальству современных девушек! – голос свекрови был холоден, сух и тверд, как куски искусственного льда в ящиках с мороженым.

Я такие ящики помню с детства в дедушкином городке. Стоит на земле на подставке такой сбитый ящик из темной фанеры, и тетенька прямо из него торгует мороженым. Кругом пыль. Жара. Ты протягиваешь ей деньги в потной руке, она одним взглядом их считает и кидает в карман фартука, что у нее повязан на брюхе. Потом ловко откидывает тяжелую крышку, а то, что крышка тяжелая, сразу видно – тетка могутная, и то наклоняется, чтобы открыть. И вот ящик отрывается, а там в сухом ледяном воздухе белейшие куски сухого льда – от них даже поднимается ледяной дымок.

– Тебе какое? – спрашивает продавщица.

– Крем-брюле… – Здоровенная рука в хлопчатобумажной варежке перебирает в ящике вафельные стаканчики с мороженым, отыскивая среди пломбира, сливочного и фруктового мое любимое крем-брюле. Протягивает мне сухой, застывший стаканчик.

– Спасибо. – Я отхожу и внимательно разглядываю круглую нашлепку этикетки, впечатанную прямо сверху, так что полулунный краешек самого мороженого оказывается на бумажке с синим текстом. Я слизываю его и внимательно читаю бумажку. Крем-брюле. Завод-изготовитель, число. Все правильно. Нежно-желтоватое крем-брюле гораздо вкуснее и пломбира, и фруктового. Во всяком случае, я его больше люблю…

– С какой это стати ты должна куда-то ехать, бросая ребенка? – голос свекрови такой же сухой, как те куски искусственного льда. – Тебя никто не просил рожать, а уж коль родила, будь любезна сама о ребенке и заботиться!

Я очень хотела ей ответить, что поражаюсь черствости современных бабушек, но побоялась расплакаться. А через минуту позвонил Сашка и сообщил, что собирался вечером «зайти» (его приходы к нам с Вовкой так называются «я к вам зайду»), но прийти не сможет – у него срочное дело. Я поняла, что против меня составился заговор, и слезы все-таки закапали из глаз. Вовка забрался ко мне на колени и стал тыкать в слезы пальчиком. На личике у него было написано такое удивление, что я заревела уже во весь голос.

Через некоторое время заглянула Татьяна.

– Но, может, действительно не поедешь? – Ей было неловко, что она отказала мне в такой ответственный момент.

– Нет. – Я уже сумела взять себя в руки. – Захвачу Вовку с собой. Моя бабушка с тремя детьми в войну в эвакуацию через всю страну моталась. А тут только в соседнюю область на два дня.

Выходить из дома нужно было на следующий день в пять утра, чтобы успеть на первый автобус. Я приготовила для Вовки кенгуриную сумку, заранее развела в бутылочках детское питание. Сашка опять позвонил и сказал:

– Надеюсь, ты выкинула из головы глупые мысли о командировке?

– Поеду вместе с ребенком, – ответила я.

– Это будет идиотский поступок! – Оказывается, он вместе со своей мамой умеет делать из простого человеческого голоса сухой лед.

– Пошел на фиг!

Разозленная до предела, я все-таки прилегла, чтобы хоть немного поспать. Бедный мой сыночек! Никому-то ты не нужен, кроме меня. Я еще немного поплакала, всхлипывая и вздыхая, потом заснула, даже во сне проверяя, рядом ли телефон. Будильник был поставлен на четыре пятнадцать. Как вдруг я проснулась из-за ужасного шума. За стеной кричали два голоса – мужской и женский, билась посуда, ломалась мебель. Через какое-то время донесся отчаянный детский плач. Все это происходило в Таниной квартире. Я, чертыхаясь, встала и постучала в стену кулаком. Только бы они не разбудили Вовку. Невыспавшийся ребенок в дорогу – это удар ниже пояса.

Шум вроде стих. Потом громко хлопнула соседская входная дверь. Под окном раздался шум разбуженного двигателя. Ко мне осторожно поскреблись. Я ожидала увидеть Таньку хотя бы расстроенной, но она предстала пылающая от гнева и нисколько не подавленная. Шикарный бордовый халат придавал Танькиным щекам оттенки борща.

– Хорошо, что ты еще не уехала! – сказала она и шагнула в квартиру. – Ни в какой ресторан я с этим хамом не пойду! Поезжай спокойно, я остаюсь с детьми. – Татьяна плюхнулась за мой шаткий столик в кухне и закурила. – Слышала небось, как мы орали?

Хорошая у Таньки манера – врываться ко мне в любой час дня и ночи с жалобами на своего «мужичка». Но если раньше меня это даже веселило, сейчас я была в затруднении – как отнестись к Танькиным словам.

– Поезжай в свою командировку и не беспокойся! Я не подстилка ему какая-нибудь, чтобы терпеть такие слова! – Она по-хозяйски шлепнула кнопку на электрическом чайнике. – Кофе дай.

Я протянула ей банку.

– Только заберу Вовку к себе. Мне удобнее быть с детьми в своей квартире, – предложила соседка.

То, что еще вчера казалось таким необходимым и желанным, теперь вызвало сомнения.

– А если ты передумаешь насчет ресторана? – Я в нерешительности оглядывала собранные в дорогу вещи.

– Ничего не передумаю! Сказала не пойду, значит, не пойду! Будет еще он мной командовать, так ему и позволю!

– А из-за чего вы поссорились? – я тоже всыпала себе в чашку немного кофе. Добавила молока. Татьяна бухнула в свою чашку еще и четыре ложки сахара.

– Из-за чего поссорились? Из-за того же, из-за чего и всегда. Кто в доме главный, а кто тварь дрожащая!

Я посмотрела на часы – ровно три. Самое время хвататься за топоры.

– Он меня спрашивает: «В чем пойдешь в ресторан?» – снова вскипела Танька, переваривая в уме произошедшую сцену. – Я ему без задней мысли – в желтом платье. Ты же знаешь, – возвела она на меня страдальческий взгляд, – это желтое у меня единственное нарядное. А он на меня так смотрит: «Мне кажется, оно тебя толстит. Надень лучше черное». Ты представляешь? – Танькины глазищи – огромные, навыкате, с длиннющими ресницами – налились слезами. – Оказывается, мое единственное нарядное платье меня толстит! Да блин! – Она даже пристукнула кулаком по столу и тут же обернулась в комнату – не разбудила ли Вовку.

Я встала и прикрыла кухонную дверь, взглянула на Татьяну. Когда она воцарялась в моей кухоньке (да-да, Таня именно воцарялась – такая она была пышная, яркая, величественная – настоящая царица), она заполняла собой все пространство. И все были вынуждены ей служить – вставать и подавать чай, кофе, ложку… Потому что Танькину гордую спину просто так не объехать, не обойти. А если она принималась хозяйничать сама, то все предметы в кухне – деревянные маленькие шкафчики с посудой, полки с книжками и сувенирами – все предметы моего бедного быта, который я разнообразила, как могла, рядом с моей подругой принимали вид убогий и даже, откровенно говоря, помоечный.

– Естественно, я сказала ему, что если желтое ему не нравится, пусть купит мне какое-нибудь другое. И что в постели он не жалуется на то, что меня что-нибудь толстит.

– А он что? – мне смертельно хотелось спать, но надо было решаться – брать Вовку с собой или оставлять с Татьяной.

– Ну что этот ничтожный человек может сказать!? Заявил, что пока можно надеть и черное. Что он не побежит же за платьем в час ночи…

– Логично, – заметила я.

– Вовсе не логично и по-хамски! – возмутилась Татьяна. Она мечтала отомстить за всех поруганных женщин мира.

– Но что уж тут такого хамского?

– Что! Так он еще тут же сказал, что и без меня найдется желающих, хоть отбавляй!

– И ты решила ему что-то доказать?

Таня вздохнула.

– Знаешь, у меня тоже есть гордость. – Она оглядела себя. – Ну пусть я немного поправилась. Но я же не тычу его носом в его недостатки! К тому же, – Таня решительно подперла бока руками, – да, я поправилась, но это меня не портит! Короче, он уехал и я теперь одна.

Она вздохнула.

– Мы, одиночки, должны помогать друг другу. Кому мы с тобой вообще-то нужны, если так разобраться… – Она вдруг смахнула слезинку, а я почувствовала себя ущемленной. Как это – кому я нужна? У меня есть мама, папа… Есть дед, наконец. Это же я просто так выпендриваюсь, оттого что не хочу выглядеть неудачницей…

– Тань, ты не передумаешь идти в ресторан? – Я просто не знала, что делать.

– С чего бы я передумала? Хватай младенца, неси его ко мне, – скомандовала Татьяна.

Вовка был такой сонный, теплый… Мы устроили его на Танькиной постели. Туда же положили и Танькину дочку.

Ой, миленький, прости! Я вернусь через два дня. Я поцеловала Вовку и облилась слезами.

– Вали уже давай! Не на год ведь уезжаешь, – развернула меня Татьяна. – Прям разревелась, будто свекрухе-злодейке ребенка навек отдаешь! Будешь реветь, еще передумаю. Не отпущу!

Я только махнула, расцеловалась с Танькой, схватила сумку и выскочила за порог.

* * *

– Егор Дмитрич приехали, – секретарша тронула меня за плечо и испугалась. – Что с вами?

Я открыла глаза.

– Вы плачете?

Машинально я схватилась за щеку.

– Ой, что вы, нет! Это у меня просто так… гайморит зимой был.

Секретарша посмотрела на меня понимающе.

– И у меня тоже был. Два года назад. В область пришлось ездить проколы делать.

Я встала, подобралась. Подобралась и секретарша. Заглянула в дверь кабинета:

– Егор Дмитрич вас ждет.

Я вошла, положив диктофон в карман. Глава администрации протянул мне руку.

Он оказался внушительным, рыжеватым и молодым еще дядькой, которому, по всей видимости, хотелось казаться энергичным и в то же время любимым народом руководителем. Возможно, это ему удавалось, а может, он и в самом деле был таким, потому что держался очень уверенно и как-то весело, хотя я знала, что всю первую половину дня он провел на какой-то стройке, на которой где-то что-то прорвало. О том, что он не врал и действительно был на прорыве, свидетельствовали высокие резиновые сапоги, заляпанные свежей рыжей грязью, и ветровка, брошенная на стул. Сапоги он, наверное, переодел только что, перед моим приходом, потому что секретарша, увидев их, только качнула головой и тут же их унесла.

– Сейчас мы с вами чаю выпьем и закусим! – Егор Дмитрич как-то по-детски аппетитно хлопнул в ладоши, и я, хотя совершенно есть не хотела, решила не отказываться.

Закуска у Главы тоже оказалась самая что ни на есть демократичная – бутерброды с полукопченой колбасой и сыром и уже знакомые мне мед и варенье в стеклянных вазочках. Любо-дорого было посмотреть, как Егор Дмитрич ел. Кусь! И полбутерброда с сыром разом исчезло в его большой веселой пасти. Еще раз – кусь! И нет уже и бутерброда с колбасой.

– Да вы ешьте, ешьте! – размашисто угощал он меня с набитым ртом. – Слава богу, колбаской тут да сырком не обделены. Все у нас свое, местное, хозяйское… Фермерские-то хозяйства у нас, слыхали, какие? Англичанин даже один работает – один весь бывший колхоз работой обеспечивает.

Я вежливо напомнила ему о цели своего приезда.

– Да не знаю я, что с этими двумя тетками и делать, – пытаясь придать видимость откровенности своим словам, придвинулся ко мне через стол Егор Дмитрич. – Все жду, может они сами как-нибудь угомонятся. Церковное начальство тоже осторожничает, не хочет вмешиваться. – Он отодвинулся и шумно выхлебал сразу весь стакан чаю. – Но я заметил, – тут он сильно понизил голос и снова придвинулся ко мне. – Если схлестнутся два мужика – так либо по-деловому договорятся, либо застрелят друг друга, все один конец. Но как только бабы сойдутся… Хоть караул кричи! Хоть холодной водой разливай – отплюются, оботрутся, глаза накрасят и снова друг против друга в крестовый поход. Ну, спрашивается, чтобы им не жить в мире да в согласии? Таисия в нашей церкви хозяйничает как у себя дома. Батюшка с ней и не связывается, говорит, хорошие она дела делает. Но с другой стороны, в церкви раньше размещался целый кинотеатр, а по бокам был и склад, и контора по приему металлолома. Я сам школьником туда старую батарею приволок. Не один, конечно, с пацанами вместе в подъезде свинтили. Как сейчас помню. Когда во втором классе учился. Деньги нужны были очень. Магазин жвачек хотел тогда открыть, но денег не хватило.

Егор Дмитрич громогласно захохотал и чуть не подавился очередным бутербродом, но вовремя остановился, прогнал кусок в горло чаем.

– Таисия эта вечно стонет, что места ей мало. Школу ей отдавай! А как я могу эту школу закрыть, когда она одна на весь район. Перевести в другое помещение? Так СЭС не позволит в помещение без ремонта переселить, а где денег на ремонт взять? Вот и получается замкнутый круг. Нашла коса на камень.

– Но говорят, что в помещении школы по вечерам устраиваются сборища с распитием спиртных напитков?

– Ну что вы, что вы! – Главный администратор никак не хотел, чтобы я считала, что в школе возможны такие страшные вещи. – Кому там пить-то!? Гоге, что ли, вместе с Лидкой? Да разве ж они и пьют?! Так, высосут маленько по четверть стакана, да больше разговоры разговаривают…

– Вот вы сказали – Лидка… – осторожно вставила я. – Вы хорошо знаете Лидию Васильевну? Она ведь, по-моему, намного вас старше.

Глава немного смутился.

– Да ее многие так зовут. Лидка-артистка. Она ведь еще и спектакли пыталась здесь ставить. Театр хотела организовать. Но без особого успеха.

– Почему? – Об этом мне пытался рассказать и мой водитель.

– А народ такой. Смеются только. Сами-то делать ничего не хотят. Пока силой не турнешь, не пошевелятся… – Егор Дмитрич на мгновение задумался, вспомнив, видимо, о чем-то своем. – Ну а критиковать-то, конечно… все мастера.

– Но вот основательница женского интерната, если это можно так назвать, матушка Таисия пишет, что перепившиеся члены художественного кружка гоняют ее воспитанниц…

– Ну, воспитанниц ее особо не погоняешь, – ухмыльнулся Глава, а я почему-то подумала, что вместо чаю ему сейчас здорово хочется чего-нибудь покрепче. Вид у него был именно такой. – Когда Таисия сюда вернулась – уже, кстати, в черном платке, с тремя своими помощницами, так их поначалу весь городок стороной обходил. Две бабы были из тюрьмы, одна – отказная мать. Да и те, что из наших, кого она подобрала, – и пили, и гуляли, и родительских прав некоторые лишены. Но она, надо отдать ей должное, всех держит в кулаке. Что уж точно – вот они не пьют. Но люди тоже жалуются – на улице так зыркают из-под черных платков, что дети боятся. Не хуже шахидок каких-нибудь. Так и хочется перекреститься и сказать: «Свят, свят!»

– А вот у меня есть копия милицейского протокола, – я предъявила Главе бумаги, – что один из членов художественного кружка, а именно учитель астрономии и физкультуры из вашей средней школы Маклаков, даже, кстати, не будучи пьяным, устроил драку на территории церковного двора. Ударил одну из сподвижниц Таисии поленом по спине, чем нанес ей легкие телесные повреждения в виде кровоподтеков, о чем прилагается медицинское заключение.

– Да я это знаю… – с досадой поморщился Егор Дмитрич.

– Спор у них, как следует из милицейского протокола, – я перелистнула страницу, которую не успела прочитать заранее, и теперь дочитывала на ходу, – произошел о Платоне…

– Я с таким именем никого у нас не знаю, – сердито сказал Глава.

– Это, наверное, о философе…

– А, ну да… – Он покраснел от своей оплошности. – Платон, Аристотель… Ну вы подумайте сами, – он вдруг пошел на меня в атаку. – Я сам против церкви ничего не имею. Я сам вот крестился недавно и крест ношу. Но с другой стороны, ну кто еще теперь может спорить на полном серьезе об Аристотеле?

– О Платоне…

– Все равно. В нашем городке! Да этих… – он на минуту задумался, подбирая слово, – … пуантилистов надо охранять по закону о сохранении культурного наследия! Ведь таких людей, если разобраться, других больше нет! Ну, они бесполезные, конечно, с точки зрения хозяйства, и все такое, но… Подумайте сами! Спорят ведь не о чем-нибудь, об Аристотеле!

– О Платоне. – Я вдруг почувствовала, что устала. – А вы сами в Москве учились?