Как хочется счастья! (сборник)

– Я могу подождать…

Я замялась. Мне нужно было еще и в районную администрацию.

– Нет. Поезжайте. Я могу надолго вас задержать.

– А я не тороплюсь.

Но все-таки я настояла, чтобы мужичок взял с меня деньги – небольшую по московским меркам сумму, что позволило мне рассчитывать на его услуги и впредь, и сказал, что вернется к назначенному часу.

* * *

Здание церкви оказалось огорожено высоким забором, но составляли его не бросовые доски, которыми городят заборы пригородных дачек. Это была вполне художественная металлическая изгородь, выкрашенная в веселенький кладбищенско-голубой цвет. Через нее и молоденькие еще кусты, посаженные вдоль, было видно, что во внутреннем дворе вовсю кипит хозяйственная деятельность. К высокому, свежепобеленному и поштукатуренному каменному четверику здания церкви примыкало длинное строение пониже. На его стенах через проемы отвалившейся грязной штукатурки была видна старая краснокирпичная кладка толстенных стен. Я догадалась, что это и есть спорное здание трапезной. Вход в нее был отдельный, с торца. Стеклянная коричневая вывеска, подтверждавшая правильность моего заключения, была треснута. Звездчатообразный свежий разлом свидетельствовал, что в вывеску совсем недавно запустили чем-то тяжелым. Возможно, камнем. Толстенная деревянная дверь с огромным ржавым засовом была закрыта на небольшой новенький висячий замок. Я подошла, потрогала замок. Прислушалась. Из помещения доносились какие-то голоса. Где-то должен быть второй вход. Я пошла по полуразрушенной отмостке вдоль здания и, завернув за угол, оторопела. Прямо за углом передо мной стояла женщина в тяжелых черных одеждах. От неожиданности я отпрянула. Женщина перекрестилась, но я не заметила, чтобы мое появление ее испугало или удивило. Возможно, что это я ее не видела, а она уже давно наблюдала за моими передвижениями.

– Не меня ли ищете, деточка? – Голос женщины оказался густой и властный и напомнил мне голос директрисы нашей школы.

– Если вы – Таисия… Павлодарская, – выскочило все-таки в нужный момент! – то я к вам. Из газеты. По заданию редакцию, зовут меня Дарья Анисимова. – Все это я выпалила уверенно и без запинки, как будто ездить по заданию редакции мне приходилось каждый день. Хотя, с другой стороны, практика же какая-никакая в университете была.

– Пойдемте, деточка. – Таисия Павлодарская оказалась хоть и невысока росточком, но очень подвижна и проворна. Она завела меня под тенистый навес, располагавшийся по другую сторону церкви. Окруженный со всех сторон пирамидальными туями, отцветающим уже жасмином, парой невысоких альпийских сосен и группой голубоватых пушистых можжевельников (не из подмосковных ли питомников такая красота?) навес показался мне пригородным рестораном. Это сходство усиливал крытый темно-коричневым лаком массивный деревянный стол во всю длину навеса и стоящие по обе стороны от него такие же скамьи. Вместо официанта возле сколоченной из дерева стойки хозяйничала худая женщина, тоже в черном. Взглянув на мою хозяйку, она молча, проворно и с поклоном подала нам глубокую объемистую глиняную миску с нарезанной окрошкой, две миски поменьше, кувшинчик с квасом, другой со сметаной и соломенную хлебницу с нарезанным крупными ломтями темным, но даже на глаз было видно, что очень мягким хлебом.

– Руки помыть и все остальное – вон там, – направила меня за навес хозяйка. – И можно за стол.

– Спасибо, обедать еще рано, – стала отказываться я. – К тому же так жарко…

– Вот окрошка лучше всего в жару, – спокойно сказала моя хозяйка. У нее было такое спокойное и уверенное лицо, что мне не захотелось ей возражать.

«Руки помою, а есть не буду», – подумала я.

Однако, вернувшись, я села за стол, чтобы начать разговор, но тут Таисия Павлодарская придвинула ко мне сметану и миску с уже залитой квасом окрошкой, и я сама, не знаю как, умяла всю порцию и еле сдержалась, чтобы не попросить еще.

– А вы? – поблагодарив, спохватилась я.

– Я кушаю вместе с моими соратницами, – сказала Таисия скромно, но достаточно твердо, чтобы я не сомневалась – со мной поступают по законам гостеприимства, но никакого братания не будет.

Я попросила разрешения вытащить диктофон. У Таисии Павлодарской оказалось круглое ненакрашенное лицо, которое ужасно портил черный платок. Если бы Таисия носила современную стрижку и подкрашивала губы и глаза, она могла бы сойти за вполне симпатичную бухгалтершу в небольшой фирме, приемщицу в модном салоне по пошиву штор или даже зав. производством в какой-нибудь пиццерии. В своем же черном одеянии и особенно в платке Таисия Павлодарская была похожа на божью коровку, только без красного цвета на надкрыльях, а всю сплошь состоящую из черных пятен. Ее круглые, темные, абсолютно голые глаза внимательно смотрели на меня, но мне казалось, что они отыскивают прячущуюся на стеблях и под листиками аппетитную тлю. В то же время я могла бы голову дать на отсечение, что эти голые глаза прекрасно видят одновременно и то, что делается во дворе церковного здания в тех его частях, которые совсем не видны из-под нашего навеса.

– Матушка, – неслышно возникла около нас высокая худая – та, что подавала окрошку. Возле Таисии она согнулась резко напополам, как надломившаяся ветка, и что-то зашептала в самое «матушкино» ухо.

– Дай ей. И скажи, пусть приходит, когда захочет. – Твердо подняла к ней Таисия круглое лицо с красными щеками и нисколько не поморщилась, хотя даже я со своего места явственно ощущала от высокой «сподвижницы» какой-то неприятный запах, похожий на запах дезинфекции в инфекционных больницах.

Женщина послушно опустила голову и отошла к буфету. Взяла там хлеб, кувшин с квасом, несколько стеблей светло-зеленого молодого лука и понесла к церковной ограде. Я повернулась, чтобы понять, о ком идет речь. За оградой стояла бомжиха. С моего места невозможно было понять, старая она или молодая. «Сподвижница» жестом пригласила бомжиху пройти во двор, но та отказалась. Она уселась на улице, с другой стороны ограды, и склонившись так, что осталась видна только ее грязная шерстяная шапка, надетая несмотря на жару, и стала что-то делать внизу. «Сподвижница» вернулась и на несколько секунд опустила руки в пластмассовый тазик с какой-то мутной жидкостью. Как операционная сестра, подумала я. Из ее угла снова донесся запах дезинфекции.

– Большое ли у вас хозяйство? – стала расспрашивать я «матушку», и она спокойно и с достоинством рассказала, что здесь при церкви и «при ней» постоянно живут восемь женщин. Ночуют здесь и работают. У нее самой есть в городке квартира, но она тоже предпочитает проводить свое время здесь. Во-первых, очень много дел, а во-вторых, ночь ей лучше тоже проводить с ее «сподвижницами», потому что ночью на них нападает «тоска».

– Как это? – не поняла я.

– У них у всех была сложная жизнь, – сказала «матушка».

– Как у вот этой женщины? – кивнула я в сторону ограды.

– По-разному.

Таисия повела меня по подворью, показывая и образцовый курятник, и загоны для гусей.

– К Рождеству выращиваем, хорошо их в Москве покупают, – объяснила она. Потом последовали огород, две солидные теплицы с огромными, безупречно ухоженными и подвязанными кустами, на которых наливались пожаром оранжевые крупные помидоры. Наконец, мы зашли в маленький домик, к которому вела тропинка из каменных плит, с обеих сторон усаженная отцветающими уже ирисами и пионами, здесь располагалась пошивочная мастерская. Я заглянула туда. Молоденькая симпатичная женщина, тоже повязанная черным платком, деловито хлопотала среди ворохов ткани. С одной стороны на длинном столе лежали рулоны черной материи. А с другой – стопками были сложены уже, видимо, готовые к продаже веселенькие кухонные фартучки, рукавички и подрубленные полотенчики.

– Ну, вот пока и все наше хозяйство, – сказала «матушка», когда мы вышли из мастерской.

– Должно быть, вам это стоит немалых трудов! – искренне восхитилась я.

– Бог помогает да мои верные помощницы. – Мы снова пошли назад по каменным плитам, но вышли не во двор, а в другую сторону, где в тенистом полумраке за церковным зданием было небольшое, заросшее сиренью старое церковное кладбище.

– Вот кладбище нужно расчистить, могилы в порядок привести… А можно было бы много что еще сделать…

– А священник вам не помогает?

– У него своих дел полно. Да и какой у него штат? Поп да попадья. К тому же и своих шестеро детишек. Вот если бы Бог дал нам трапезную – в таком-то помещении можно было бы и комнатки для новых женщин устроить, и что-то вроде общего зала – для зимней столовой и совместного досуга. Опять же для молений, не приходилось бы по улице идти – трапезная соединена общим ходом с церковью, а то ведь не у всех моих помощниц есть пока теплая одежа… Можно бы и швейное дело расширить – шторы, например, шить, – Таисия будто угадала мои мысли насчет салона штор, – … тапочки теплые тачать, да мало ли еще…

– А доход как распределять будете? – бухнула я.

– Какой, деточка, доход? Нас девять человек. Церковную десятину опять же отдаем, да ведь нас не за деньги, из милости Божьей да батюшкиной держат. А не срастется что – куда нам податься? Вот если бы за Церковью Христовой закрепили трапезную, и нас бы тогда можно было бы оприходовать по церковной статье, то и дела бы сразу в гору пошли. А то птичьи права, они и есть права птичьи, а польза от нашего дела большая. И это не деньги. Это души людские… Рабынь Божьих души… Да и детки теперь беспризорные не редкость. И девочек среди них немало, – Таисия истово перекрестилась.

В общем, я поняла ход «матушкиных» мыслей.

– А как вы сами пришли к Богу? – Я не могла определить, сколько самой Таисии лет. Лицо ее было совершенно гладкое, налитое, без единой морщинки, как у ребенка. Но черный этот платок, плотно надетый на лоб, несомненная полнота под просторными одеждами и этакая хозяйственная властность в голосе, которую Таисия пыталась скрыть за смиренными интонациями, создавали некоторую двойственность – ей могло быть и тридцать, и сорок, а может, и все пятьдесят.

Мы снова вышли в залитый солнцем двор. Таисины «сподвижницы» сновали по нему туда-сюда, что придавало им некоторое сходство с пугливыми черными мышами. А моя собеседница зорко поглядывала вокруг. Мы подошли опять к трапезной с той самой стороны, с которой я начала свой обход утром. Я подняла голову вверх и вдруг увидела, какое это было, несмотря на запущенность, красивое здание. Под самой крышей шла кружевная каменная оторочка, так же были украшены и высокие узкие окна с полукруглыми арочными проемами. Внизу под подоконниками шли ржавые, кое-где оторванные, но все равно изящные металлические карнизы. Я подумала, что если это здание отреставрировать, оно окажется гораздо красивее самой церкви.

– У меня такое впечатление, что трапезная имеет большую архитектурную ценность, чем храм. И, по-моему, она старше церкви на целый век, если не на два. Может быть, новая церковь была построена на месте разрушенной старой? – Я посмотрела на Таисию.

– Ценность не в камнях, а в душах людских. – По тому, как она сомкнула губы и опустила глаза, я поняла, что оказалась права.

– Вот здесь и есть та самая школа, в которой учатся три с половиной ученика и пьянствуют несколько взрослых придурков, прости Господи. – Таисия сплюнула и широко перекрестилась. – И из-за этой так называемой «школы» я не могу приютить тех, кто мог бы еще спасти свои души, – с жаром сказала мне матушка.

На толстой двери уже не было замка. Засов был откинут и гипотенузой спущен на землю. Я приложилась плечом к массивной двери и толкнула. Тяжелая дверь подалась только слегка, и в приоткрывшейся передо мной щели предстало воздушное, залитое светом пространство. Бриллиантовый от крошечных частиц свет вливался прожекторными струями через высоченные окна и освещал каменный пыльный пол. В косых параллелепипедах света в шахматном порядке стояли на полу несколько мольбертов перед сияющей белым гипсовой головой какого-то кудрявого античного человека. За мольбертами стояли ребята разных возрастов – примерно от девяти до четырнадцати – в старых чесучовых раззявленных ботах на черных резиновых подошвах, а один был в подшитых валенках, и в заляпанных краской старых телогрейках, а может и куртках. Я поняла, что, несмотря на солнце, находиться в толстенных стенах трапезной по несколько часов даже сейчас прохладно.

В широких, когда-то давно беленных простенках между высокими окнами висели картины. Среди мольбертов, иногда склоняясь к ним и ученикам, легко и плавно передвигалась невысокая, бледная и очень тонкая женщина лет тридцати пяти, со светлыми, невесомыми, распущенными волосами, с сигаретой в почти прозрачной руке. Ее узкие вытертые джинсы и просторная сиреневая кофта, со свисающими ниже кистей широкими ажурными рукавами, то ли скрывали, то ли, наоборот, подчеркивали ее почти картинное изящество и придавали ей сходство с вовсе не печальными, но всегда бледными голландскими мадоннами. Когда она поднимала руку с сигаретой, чтобы указать на что-то ученику, края рукава выворачивались наружу, как у полевого вьюнка – такого же нежного и сиренево-бледного, как эта женщина, а потом, в падении, при опускании руки, опять изящно падали на кисть. В этом, я поняла, и заключались все прелести и шик этой слишком просторной и откровенно самодельной кофты.

Наверное, передо мной и была директор художественной школы.

– Я войду! – обернулась я к «матушке», но она смотрела мимо меня. Ее черные пронзительные глаза были устремлены на художницу, и в них светился такой яростный огонь то ли гнева, то ли ненависти, что мне на секунду пришла в голову странная мысль, что картины, вывешенные на стенах трапезной, могут воспламениться от одного ее взгляда, как в какой-то фантастической религиозной истории.

Преподавательница тоже обернулась на скрип приоткрывшейся двери. «Матушка» исчезла за моей спиной, и только яростно прошуршали за угол ее черные одежды. Тогда я шагнула вперед и громко сказала:

– Здравствуйте, Лидия Васильевна. Я из газеты.

За что я люблю свою профессию – при слове «газета» большинство обычных людей, не избалованных известностью и докучливостью папарацци, смотрят на тебя с интересом и с надеждой, как на хорошего врача, к которому попасть можно только по блату. Правда, старые журналисты говорят, что это со временем надоедает, но я пока еще не пресытилась. Я только начинаю. Вот и сейчас Лидия Васильевна подошла ко мне с такой радостной поспешностью, что мне стало даже немного неудобно за «матушкину» окрошку.

Директриса, точно так же, как, в свою очередь, «матушка» Таисия, захотела сначала показать мне школу и работы своих учеников. Картины, развешанные в простенках, она гордо называла «наш музей». Я не возражала, и мы пошли с ней по периметру зала. Дети сначала заинтересованно поглядывали на нас, а потом вернулись к своим кистям и мольбертам, но когда Лидия Васильевна подводила меня к какому-нибудь ученику и рассказывала о его работе, в глазах детей я видела выражение примерно как у собак в питомнике: я тебе нравлюсь? И это неосознанное заискивание очень смущало меня. Но детей было немного, картин значительно больше. Часто попадались не только живописные работы. На отдельных, грубо сколоченных, но аккуратно покрашенных столах были выставлены скульптурные экспозиции – из папье-маше и глины, пластилина и дерева – что-то вроде тематических поделок к праздникам. Лидия Васильевна, показывая их, опять изящно поднимала руку с новой описывающей дугу сигаретой, и ее вязаные рукава-вьюнки вздымались и опадали, следуя движениям сигаретного огонька, а пепел плавно опускался прямо на пол.

Работы по уровню мастерства были очень разные. Я, конечно, небольшой специалист, но некоторые не вызывали никаких чувств, кроме удивления – зачем их автор все-таки взялся за кисть. Многие были неплохи – видимо, если у человека присутствовали хоть какие-то способности, Лидия Васильевна умело натаскивала его основным приемам техники живописи, и работы получались вполне сносные – не хуже тех, что продаются на Арбате или в переходе перед Крымским мостом. Директор рассказывала мне об авторах этих работ. Оказывается, среди ее учеников были не только дети. Лидия Васильевна назвала и три мужские фамилии. Один мужчина по специальности слесарь, а вообще-то занимался чем угодно, когда хотел, – и слесарничал, и плотничал, и чинил велосипеды, старые телевизоры и швейные машинки, работал в манере лубочного письма. Второй – преподаватель единственного в городке торгово-кулинарного училища, был, как я поняла, специалист по натюрмортам. Композиции он составлял из поварешек и кастрюль, убитых белых куриц с бледными узкими гребнями и короткими четырехпалыми лапами с длинными когтями и, по какой-то своей прихоти или исходя из художественной идеи, понятной только ему, соединял их для контраста с шоколадными тортами с кремовыми розочками – по всей видимости, выпускными произведениями студентов кондитерского отделения. Был еще третий – звали его Иван Глушенко. Я бы, может, и не запомнила его фамилию, но он подписывал свои картины гордо, наискосок, почти во всю ткань полотна, будто фамилия являлась главным в его творчестве. Но, кстати, черная витиеватая подпись не мешала восприятию картины. Глушенко писал, как Ван Гог, – яркими красками, толстыми мазками. Наверное, он подражал манере импрессионистов, потому что среднерусские поля выглядели у него по меньшей мере, как виноградники в Живерни, что, правда, не делало наш среднерусский пейзаж привлекательнее, чем он был в природе.

Чем дальше мы шли, тем отчетливее я понимала: есть у местных художников талант или нет, в какой бы манере ни работали они в их крошечном городишке – сам факт занятий живописью прекрасен. Уже одно это достойно того, чтобы вывесить все картины в музее.

Мы заканчивали обход – подходили к последнему простенку. Я повернулась к двум рядам небольших по формату полотен, висящих в настоящих рамках на шнурах, как в заправдашнем музее, и вдруг заметила на лице Лидии Васильевны сдержанно-ликующее выражение. Она даже выкинула очередную недокуренную, кажется, четвертую уже по счету сигарету. Рукав-вьюнок снова поднялся рядом с моим плечом, я всмотрелась в картины. Это были пейзажи и жанровые сценки. Покосившийся домик среди лопухов назывался «Дача моей бабушки», трое русоголовых подростков с удочками, уходящие по залитой солнцем сельской дороге на рыбалку – двое рядом, последний отстал – был подписан более душещипательно: «Трое негритят», а висящая ко мне ближе всех картина с подписью «Луг» заставила меня затаить дыхание. Это было прямое подражание молодому Дюреру. Тот ради развлечения изобразил на полотне просто кусок дерна. Нынешний художник выписал на своей картине кусок луга, как если бы человек лежал в траве и смотрел из этого положения в траву. Изображение получалось как бы трехмерным. Я даже будто почувствовала, как пахнет земля, нагретая солнцем. На одной из травинок, приходящихся вровень моему лицу, полз муравей. Я поймала себя на том, что протянула руку его стряхнуть. Лидия Васильевна наблюдала за мной. В ее глазах я прочитала что-то вроде: «Ага-а!»

– Кто же этот талант?

– Вот эта девочка. – Моя проводница указала мне на девочку-подростка, работавшую ближе к нам. Я поняла, что маршрут обхода был выбран не случайно. Девочка, искоса наблюдавшая за нами, сделала шаг ближе.

– Работай, Маша, не слушай нас. Работай! – отправила ее назад директриса и обернулась ко мне.

– Когда кругом грязь и пьянство, а в клубе, работающем раз в неделю, только боевики, музей должно содержать даже из-за одного-единственного ребенка, желающего рисовать. А уж если здесь уродился настоящий талант, нужно всем миром приложить все силы, чтобы отправить ее учиться в Москву или Петербург. Дать этому таланту пропасть в нашей глуши – преступление. Ну подумайте сами, что ее здесь ждет? – Лидия Васильевна перевела взгляд на Машу, и я увидела в ее глазах застарелую, ничем не вытравляемую боль. – Случайная профессия, раннее замужество, огород, работа за гроши, нездоровые дети и в целом загубленная жизнь.

Я спросила у директрисы:

– А почему вы здесь живете?

Она пожала плечами.

– У меня нет такого таланта.

Мы присели на шаткие стульчики у стены.

– Среди ваших учеников талант только у одной девочки, а ваша соседка стремится помочь многим женщинам…

Директриса помолчала. Опустила руки вдоль тела, и рукава-вьюнки беспомощно упали на тонкие кисти. Потом она взглянула на меня с усталостью и разочарованием.

– Таисия нагружает своих помощниц трудом, чтобы они работали, как волы, – не рассуждая. А я стараюсь развить у детей душу. Разве вы этого не понимаете?

Я пожала плечами.

– Конечно, понимаю. Но ведь у вас разный материал. Можно сказать, что вы работаете с маслом, а она – с камнем…

– Почему это я – с маслом? – даже обиделась, как мне показалось, директриса. – Ничего себе масло! Мужики, между прочим, раньше пили, как черти, и дети тоже…

– Что, дети тоже пили?

Она остановилась.

– Ну, нет, дети не пили, хотя кое-кто пробовал… Я хотела сказать, что дети тоже не всегда сахар.

Я подумала – масло, сахар… Какие-то кулинарные выходят определения.

– Но все-таки, получается, вы с «матушкой» Таисией делаете почти одно дело. Неужели вы не пробовали договориться по поводу этого помещения?

– А как здесь можно договориться?

– Но ведь здание такое большое. Можно поделить его пополам и сделать два входа.

– Господи! Да они нас тогда сожгут. – Лидия Васильевна говорила об этом как о давно решенном. – Этой вашей Таисии нужно либо все, либо ничего.

Я про себя отметила, что «матушка», по крайней мере, внешне была большим дипломатом.

– А все-таки, вы давно знакомы? Почему между вами такая неприязнь?

– Между нами ровно такая же неприязнь, как между прохожим и бандитом на ночной улице. Бандит подходит и вынимает нож. Отдай кошелек! Вы думаете, прохожий его ненавидит? Он думает, как спасти себя и свое имущество. Этой школе скоро восемьдесят лет. Я сама когда-то в ней училась.

Я быстренько подсчитала.

– Она была организована после революции?

– Она была организована два раза. Первый – действительно то ли в конце двадцатых, то ли в середине тридцатых, а второй – уже после перестройки.

– А в перестройку – что?

– Ничего. Закрыли. Работать стало некому. Старая моя преподавательница умерла, а новую найти долго не могли. Пока я сюда не приехала.

– А вы уезжали?

– Учиться. Я ведь закончила два института. В Москве и в Петербурге, – я ждала, что она еще что-нибудь расскажет о себе, но Лидия Васильевна, видимо, размышляла о другом.

– Вы же, наверное, понимаете – здесь люди не думают об искусстве. Да что об искусстве? Люди вообще не поднимают головы. Работа – огород – дом. Замкнутый круг. Счастье, если не пьют. Им никто никогда не говорил, что можно посмотреть и увидеть, что лес не всегда зеленый. Он может быть оранжевым, черным, синим… Люди не знают, что мир полон красок! Мои дети, – она опять взметнула кружевным рукавом, показывая на учеников, – всегда удивляются, когда я не только рассказываю им, но и показываю – землю, траву, небо… Вы только вглядитесь в то, что они рисуют! В их работах другой мир – он полон не только радости, он пропитан цветом. И светом… Вам кажется, что таким мир не бывает. Но он как раз и есть такой – разноцветный, противоречивый… А что эта Таисия? – Переход прозвучал для меня неожиданно. – Она только притворяется, что делает добро. На самом деле, это просто цифра – толстенькая черная цифра – вроде тройки. А может и шестерки… – прищурила Лидия Васильевна один глаз. – Кто ее знает, зачем она развела тут свою благотворительную деятельность. И женщины эти ее – вечно в черном, вечно считают… Целый отряд черных единиц.

Я вспомнила женщину, что кормила меня – и мне стало и неудобно, и досадно. Зачем я ела их окрошку? Еще расскажут об этом. И женщина та действительно была похожа на длинную нерадостную единицу. Но тут же я вспомнила решетчатую ограду и нищенку, что присела, навалившись на прутья грязной шерстяной шапкой. Вот ей уж точно не до цвета облаков – лишь бы не пошел дождь или снег.

– И вот представьте, – снова продолжала Лидия Васильевна, – при советской власти, когда эта церковь была закрыта, здесь работал музей. Водили детей – прямо с первого класса. Устраивали выставки, показывали само здание, росписи на стенах, иконы, чугунный крест, сброшенный после революции с колокольни, церковные книжицы. Когда церковь восстановили и отдали епархии, музей разорили. Кое-что, конечно, церкви передали, но иконы из музея Таисия забрала – не знаю, куда уж дела, говорит, что для молитв. Впрочем, ладно, пусть Богу достанется Богово. Если ее товарки действительно молятся на эти иконы – хорошо. Но ведь она выбросила на свалку старые крестьянские наряды, пояса и кокошники – якобы они так стары, что расползаются под пальцами. А это же такая была красота! Вышивка, кружево, бисер, кожа… Не надо хватать такие вещи лапищами своими! Но для Таисии имеет ценность только то, что стоит денег…

Я почему-то вспомнила, как сама стремилась в Москву. А эта Лидия Васильевна сидит здесь, в глубоком… захолустье и любуется на старинные кокошники…

– И вот из-за всего этого вы готовы лечь костьми? Вас это все держит?

– Держит. – Лидия Васильевна задумчиво выпустила вверх дым очередной сигареты. – И держит, и некуда податься… – Она задрала голову, будто разглядывая потолок. Глаза у нее были блекло-голубые, а белок в сеточке красноватых прожилок. Мне показалось, что она так сделала, чтобы не расплакаться передо мной.

– Кому я нужна? А здесь у меня родительский дом, старики и все тот же огород…

– «Матушка» мне говорила, что по вечерам здесь, в трапезной, бывают… – я сначала хотела дословно передать Таисино выражение – «оргии», но передумала и смягчила: – Ну, что-то вроде вечеринок?

– Если так разобраться, то их хоровые песнопения по вечерам тоже можно назвать вечеринками… – пожала плечами Лидия Васильевна. – Вечеринками или даже оргиями.

Видимо, «оргии» здесь звучали во всех инстанциях.

– Приходите вечером – все сами увидите и услышите, – закончила она.

Я подумала, что по случаю приезда корреспондента здесь можно устроить что-то вроде «пати» в русском стиле – с самоваром и булочками, и промолчала, не ответив на приглашение.

– Да, правильно говорят, – Лидия Васильевна усмехнулась, искоса взглянув на меня, – … мы тут курим. И иногда пьем водку. Нечасто, но бывает. Раз в неделю, по субботам. Детей здесь по вечерам нет, только взрослые. Что касается водки – пьем немного. А что еще пить? Кампари? Здесь это не пьют. – Она опять посмотрела на меня. – Но между прочим, – вверх взметнулся тонкий указательный палец, – никто никогда ее прихожанок и пальцем не тронул, а уж они как нас достают, несмотря на то что христианки! И помоями через окно обливали, и горящие головешки в дверь совали, чтобы нас, как они выражаются, «выкурить». Но ведь не знают, богомолки хреновы, что когда-то точно так же римские цари устраивали гонения на первых христиан. Получается, мученики-то мы?

Я украдкой посмотрела на часы. Мне позарез нужно было еще в администрацию.