Как хочется счастья! (сборник)

Идея зарабатывать деньги на улице появилась у меня тогда сразу после новогоднего концерта. Я не оставил мысль все равно поехать куда-нибудь с Таней. Пусть не зимой, на летних каникулах.

Сначала решил выйти с аккордеоном и поиграть в метро.

– Ну-ну, – скептически отнесся к этому моему начинанию Леха. Меня же идея привлекла тем, что я оставался независим: хочу – иду играть в метро, не хочу – не иду.

В первый же вечер на меня налетел с кулаками инвалид с гармошкой, которому я, оказывается, составлял конкуренцию. Как он безошибочно при его-то слепоте меня обнаружил, хотя я еще и не начал играть, осталось загадкой. Драться с ним не хотелось, я перешел в другое место. Там меня чуть не забрали в милицию, потому что надо было сразу дать на лапу двум ребятам в форме. Я объяснил, что заплачу, когда заработаю, но после некоторого размышления понял, что получается, что я отдам весь мой заработок. Пришлось ретироваться.

– Ну как? – вдруг заинтересовался моими успехами Леха, когда я вернулся. Я рассказал.

Он захохотал.

– Ты облажался по полной! Уж если хочешь зарабатывать таким образом, надо ставить дело шире, – авторитетно заявил он. – В одиночку в метро играют только жалкие дилетанты, а мы – профессионалы. Надо делать номер. И, кстати, он у тебя уже есть. Как ты там говорил? «Искусство вечно»? Неудачное название, но концертмейстер тебя пока объявлять не будет. Бери Таньку – и вперед.

В том, что Таня согласится петь на улице, я сильно сомневался. Да и ее мать и бабушка… Наверняка запретят ей выступать со мной. Но, все-таки набравшись храбрости, я изложил Тане свой план – перенести наш с ней конкурсный номер в живую среду, то есть на улицу. Однако Таня неожиданно для меня согласилась. Домашним она о моем предложении не сказала, а свое черное, маленькое концертное платье принесла мне и попросила пока подержать у себя в общежитии. Только она просила подождать с исполнением нашего замысла до весны – тогда и день будет длиннее, и возможности простудиться меньше. Я и не торопил ее – у нас вовсю шли занятия, и учиться приходилось очень много. Но в начале апреля Таня сама сказала мне, что, на ее взгляд, нам уже пора начать выступать.

Я уже давно присмотрел место для выступлений, удобное территориально обоим. Почти на Садовом кольце, на углу, напротив высотки и недалеко от выхода из станции метро «Баррикадная». Как раз на это место я и пялился сейчас пьяными глазами.

Начиная с четырех часов к метро стекались толпы закончивших учебу студентов, а позднее – разного вида служащих. Как раз в это время – с четырех до семи – мы и надеялись сразить всех прохожих нашим искусством.

Я опять волновался ужасно! Здесь на площади скептических взглядов преподавателей и товарищей не предполагалось, не ожидалось также ни свиста, ни тухлых яиц, зато наше искусство по-настоящему, без дураков оценивалось рублем. И если бы мы ничего не заработали, мне стало бы очень стыдно перед Таней. Возможно, она не захотела бы иметь со мной дело, и это помешало бы мне видеться с ней помимо занятий. Само собой, что и планы на лето оказались бы нереализованными.

Для того чтобы обозначить визуально место нашего действия, я раздобыл большой кусок брезента – стащил его со старой машины, которую кто-то бросил на улице неподалеку от нашего общежития. Заблаговременно я этот кусок обрезал, так что получился матерчатый серый круг, почистил и масляной краской нарисовал на нем плитки мощеной мостовой. Единственное дерево за загородкой я тоже присмотрел заранее. Предполагалось так: под деревом я стелю свой брезентовый круг и ставлю на него маленькую, складную табуретку. Еще не распустившиеся до конца листочки дерева должны символизировать чистоту и нежность нашего искусства.

Как сейчас помню, для первого дня выступления мы выбрали пятницу. Когда я доставал из футляра аккордеон, пальцы у меня дрожали. Таня стояла чуть в стороне и ждала. Я посмотрел на нее, она была бледна, а глаза необыкновенно ярко синели под челкой. Я сел, выдвинул вперед пустой футляр и негромко, как бы примериваясь, заиграл первые аккорды. Таня расстегнула свое черное пальто так, чтобы стало видно платье и знаменитый крестик, сдвинула на лоб шляпку – совсем снимать ее я запретил, чтобы девушка не простудилась, вышла ко мне и, дождавшись нужного такта, запела.

Она пела прекрасно, не боясь, не стесняясь. Не жалела голос и легкие, вдыхала полной грудью, не путалась в словах. Я не смотрел на нее, как не смотрел и вокруг, но мне казалось, что лучше эту песню не пел никогда и никто. В моей башке уже носилась сладкая мечта о том, как Таня обязательно станет не просто известной, а непременно знаменитой артисткой, а я буду при ней ее бессменным помощником – продюсером, аккомпаниатором, гримером, костюмером и…

Но песня закончилась. Я сыграл последний аккорд. В футляре лежала жалкая мелочь. Таня подошла ко мне и встала рядом. Ее рука в черной перчатке легла на аккордеон. Я взглянул на девушку. Видимо, в глазах моих читалось такое отчаяние, что она вдруг сказала:

– Еще не вечер. Давай сначала. – И снова вышла вперед.

Теперь она, глядя куда-то вдаль, громко объявила название той же самой песни. Интересно, что видела Таня тогда?

Я заиграл, она запела. Мы очень старались. Мелодия плыла в весеннем воздухе над площадью в сторону Садового кольца.

Результат был такой же. Мы начали в третий раз. Теперь уж я, играя, не закрывал глаза в сладких грезах. Я стал наблюдать за прохожими. За три куплета послушать нас не остановился никто. Песня опять закончилась. Таня растерялась. Беспомощно она обернулась на меня. Я встал и собрался сложить инструмент, как оружие. Таня застегивала пальто, и вот теперь я увидел отчетливо, что глаза у нее наполнились слезами. Она была унижена, мне показалось, что ее унизил я.

– Они ничего не понимают! Они просто бегут по своим делам. Они никого не слышат. Поверь, ты пела прекрасно, – в отчаянии сказал я. Она натянула шляпку поглубже.

– Не расстраивайся. Ты замерзла. Поедем домой. Я провожу тебя.

Она постояла немного молча, как мне показалось, с ненавистью взглянула на проходящих к метро людей, и вдруг опять стала решительно расстегивать пальто.

– Давай попробуем в последний раз!

Честно сказать, я уже ни на что не надеялся. Но как я был благодарен за то, что она не закапризничала, не заплакала, не обозвала меня «идиотом», а своим предложением повторить наш номер показала мне, что все-таки если уж не ценит, то по крайней мере не ругает меня за мою дурацкую затею. Я снова заиграл вступление, она точно так же вышла вперед.

За время первого куплета ничего не происходило. Но вдруг на наш пятачок занесло трех веселых и, как мне показалось, слегка подвыпивших теток. Одеты они были нарядно – похоже, возвращались после какого-то корпоративного торжества. Женщины простояли напротив нас оставшихся два куплета, а когда мы закончили, одна из них кинула в футляр потрясающую бумажку – тысячу рублей.

– Хорошо поете, ребятки!

И я вдруг растерялся. Но Таня с достоинством поклонилась, посмотрела на меня, и мы с ней, не сговариваясь, начали снова. Тетки, не дослушав, ушли, а мы исполнили нашу песню без передышки раз, наверное, пять или десять, пока не начало темнеть. Продавщица цветов, вышедшая со своим нежным товаром на вечерний промысел, подошла к нам:

– Хватит, ребята. Башка от вас разболелась. Одно и то же играете. Я на вас сейчас ментов напущу. – У нее был усталый грубый голос, а в корзине в наступающих сумерках нежно светились нарциссы.

– Забирай деньги и подожди меня в метро! – сказал я Тане и стал быстро запихивать аккордеон в футляр. – Если я не приду через пять минут, уезжай домой. – Я вспомнил свои первые попытки заработать. Таня не стала меня расспрашивать, что к чему.

– Я подожду тебя внизу, уже на перроне.

Торопясь, я свернул нашу импровизированную сцену. Продавщица цветов наблюдала за мной.

– Все, мы уходим. Сказали бы раньше… – Я ей заискивающе улыбнулся.

– Да ладно…

– Давайте я у вас цветы куплю. Почем букет? – Я запихнул брезент в пластиковую клетчатую сумку, с которой раньше ездили челночники.

– Вообще-то сто, но тебе – по себестоимости, за пятьдесят отдам, – смягчилась продавщица. Она вытянула из своей корзины самый крайний, помятый букетик.

– Встряхнешь – будут не хуже остальных! – она немножко потрясла цветы. Они действительно расправились.

Я вынул из кармана стольник, выхватил из корзины, как мне показалось, самый лучший букет и устремился в метро. Никогда еще Таня не была такой красивой, как в тот вечер, когда я провожал ее из метро домой. Я чувствовал себя победителем: это был мой первый кассовый сбор. Я заработал деньги искусством!

– Мы закрываемся, – повторил чей-то голос возле меня. Я отставил пустой стакан и вышел. В кармане трещала арфа. Я вытащил телефон.

– Вадик, ты где? – Судя по голосу, это уже была не игра. Никакой Вишневской не слышалось и в помине. В телефон орала обыкновенная птица-трещотка.

– Вадик, я звоню тебе, звоню, ты не отвечаешь! Стоит мне на минуту отвернуться, ты исчезаешь! Где ты был?

Я попытался сосредоточиться.

– Что случилось, Алла?

– Что случилось? Что случилось! – она повторяла это, захлебываясь в рыданиях. Я будто видел, как по ее красному лицу текут крупные прозрачные слезы. Алла давилась, сморкалась, терла нос, а на подоле и груди ее блестящего красного платья растекались мокрые пятна.

– Вадик, что ты молчишь?

Я пожал плечами в темноту улицы.

– А что я должен делать? Рвать на себе волосы оттого, что ты предпочла Бориса?

– Вадик, что ты говоришь? Ты говоришь чепуху! Ты ничего не знаешь! Он предложил роль Мелани – Варьке!

Как я ни был пьян, я все-таки удивился.

– Роль Мелани – Присси?

Она заорала:

– Ну да! Дубина ты стоеросовая! Мы же все отказались переходить в его постановку. Подумали – и отказались. И Скарлетт, и Эшли, и я… Согласилась только Варька. Вадик! Ты слышишь?

Я все молчал. Не мог поверить Алле, но в голове уже крутилась мысль, где мне быстро найти новую Присси. Впрочем, наверное, это будет нетрудно. Партия Присси технически не очень сложна. Можно будет поискать в нашем же институте…

– Вадик, ты пьян? – Аллу озарило. – Ты можешь сам добраться домой? Где ты сейчас?

Я тупо сказал:

– Метро «Баррикадная».

Алла опять заговорила голосом Вишневской.

– Вадик, я здесь недалеко. Я быстро приеду. Ты стой на месте и никуда не уходи. Ты понял?

Но я не захотел ей отвечать. Я устал. Я просто взял и нажал на кнопку.

Продавать алкоголь ночью было строго запрещено, но маленький магазин на площади оказался открыт.

– Налить можете? – спросил я усатого хозяина.

– Отчего не налить, дорогой, нальем. Что тебе, дорогой?

– Давай коньяку. Немного. Грамм сто.

Он протянул мне одноразовый стаканчик с коричневой жидкостью откуда-то снизу. Я взял стакан и хотел идти.

– Нет, дорогой, ты пей здесь. На улице не надо.

Я посмотрел на него, он мне улыбнулся.

– Вот тебе конфета, дорогой.

Коньяк был нехороший, но я заплатил хозяину за риск. Мы постояли с ним у двери. Я глядел наружу через стекло.

– Здесь было дерево, – сказал я.

– Где, дорогой?

– Здесь, рядом. Слева или справа. А может, прямо на месте твоего магазина.

– Не знаю, дорогой, – хозяин хотел, чтобы я уже допил. Зачем ему неприятности. – Ты здесь живешь?

– Живу.

– Домой дойти сможешь?

– За мной сейчас приедут.

– Тогда не уходи. Еще тебе налить?

– Нет. – Я подумал, что, пожалуй, в самом деле, мне хватит.

Хозяин задумчиво покачал головой.

– Знаешь, я приехал в Москву три года назад… Здесь никакого не было дерева…

– Спасибо. Я устал.

– Мы все устали. – Хозяин почесал затылок. – Вот у меня два брата…

– А сколько сейчас времени?

Он посмотрел на часы.

– Два ночи. – Куда ему было торопиться. Его ларек был открыт всю ночь.

Я кивнул ему на прощание и вышел.

Если с этим спектаклем все будет хорошо, возьму Нину к себе на следующую постановку. Для работы с текстом. Обозначу как-нибудь так. Но полы она больше ни у кого мыть не будет. Пускай наймет себе домработницу. Я стоял у метро, засунув руки в карманы. Мне было холодно. Напротив сияла множеством огней высотка.

Мы пели с Таней на этом месте еще раза три, расширяя репертуар, пока нашим бизнесом не заинтересовался Леха.

– Сколько вы зарабатываете вашим французским? – спросил он меня как-то, когда я, опять до дрожи и ужаса счастливый, вернулся в общагу после нашего очередного с Таней концерта.

– На кафе хватает.

– И только-то? – Он сделал задумчивую гримасу. – Внимание. За это дело берусь я. Кому вообще нужно ваше парижское небо? Наш номер будет называться «Светит месяц». Таньку нарядим в русский сарафан, на башку – кокошник. Я буду с балалайкой, тебе, уж ладно, оставим аккордеон. Играть станем не на Баррикадной. С другой стороны – у входа в зоопарк. Там публика с «детями», гуляющая, свободная. Увидишь сам, дело пойдет совсем по-другому.

Я так растерялся, что даже не нашелся, что ответить. Зачем мне какой-то «Светит месяц», если мне так хорошо вдвоем с Таней? Но Леха прямо на следующий день подошел к Тане перед лекцией.

– Танюха, смотри, что я тебе принес.

Это были голубой сарафан с серебристой отделкой, серьги и кокошник с фальшивой косой. Я потом думал, где же он их так быстро раздобыл? И пришел к выводу, что номер Леха тоже обдумал заранее.

Серьги – длинные, бутафорские, из легкого металла, от мочки почти до плеча, но с голубыми сияющими камнями в цвет Таниных глаз, Тане безумно понравились. Она прямо на лекции воткнула их в уши.

– Заметано, Вадик. Сегодня в пять ждем тебя с твоим агрегатом на Краснопресненской.

Я посмотрел на Таню – она отвела глаза. «Ждем тебя»? Мне все это не понравилось, но не пойти я не мог. Конечно, мой аккордеон был им нужен, но в принципе «Светит месяц» прекрасно идет и под одну балалайку.

– Танька, ты подрепетируй после лекции несколько движений. Ну, по кругу там с платочком пройтись, руки в боки воткнуть, покружись в обе стороны…

Это после Эдит Пиаф?

– Я умею танцевать русский народный танец, – спокойно сказала Таня.

– Ну да, я вспомнил. Ты ж занималась, – как о чем-то вполне несущественном, вякнул Леха. – Вадька, ты вприсядку умеешь с аккордеоном?

– Я вприсядку вообще не умею, – мрачно буркнул я.

– Ох, неумехи, все за вас делай сам! – Леха протянул руку, чтобы небрежно потрепать меня по загривку.

Я уклонился. Он не заметил.

– Танюха, пойдешь в буфет?

Она кивнула. Я молча поплелся за ними. Что тут сделать? Мы сидели за столиком втроем. Леха балагурил. Как всегда, в своей обычной манере, но меня уже не смешили его остроты. Таня, по обыкновению, молчала. После обеда я отозвал ее в сторонку. Леха посмотрел на меня насмешливо.

– Ладно, голубки. Поворкуйте пока. Мне нужно найти одного препода, а в пять – как договорились. На Краснопресненской.

Мы пошли с Таней по коридору. Я в который раз отметил, какая прямая и стройная у нее спина. А Леха – не промах, вдруг пришло мне в голову. Понял, что Таня с ее танцевальной подготовкой может привлечь больше народу.

– Слушай, а нам это надо – идти с ним? – спросил я ее, когда мы на лестнице остановились у подоконника.

– Может быть, Леша прав? Уж если работать, так за что-то? Можно попробовать.

– Знаешь, как-то после Парижа – «Светит месяц»…

Она лишь пожала плечами.

– Настоящий артист должен быть разносторонним. Утром – одно играем, вечером – другое.

Она была права. Но почему-то уже тогда возникло чувство, что меня предали. Не может быть, решил я. В конце концов, поиграем «Светит месяц». А может, Лехина затея и провалится?

– Ты сейчас куда? – спросил я Таню.

– Мне нужно на свою кафедру.

– Ну ладно. Тогда в пять?

Она кивнула.

– В пять.

Алла подъехала на незнакомой мне машине.

– Вадик! – Она выскочила из авто и пошла быстрым шагом к метро, еще не видя меня.

– Вадик, ты где?

Я вышел из тени.

– Чего ты орешь?

Она немного опешила, и голос ее на мгновение стал строгим и холодным, но вскоре смягчился. Это его украшало.

– Ой, как ты надрался! – Она, не скрываясь, поморщилась, но сразу цепко взяла меня под руку.

– Поехали домой.

– К тебе или ко мне? – К ней мне совсем не хотелось ехать.

– Конечно, к тебе. – Она с усилием поволокла меня к машине.

«Служба «Трезвый водитель» – остановившись, медленно и с расстановкой прочитал я надпись на бордовом металлическом боку.

– Вам помочь? – выглянул в окно бесстрастный водитель.

– Тебе помочь? – не без усмешки переспросила меня Алла.

– Поможешь, когда я в машине буду блевать, – сказал я водителю и плюхнулся на заднее сиденье.

– Вот вам пакеты. Как в самолете, – серьезно отнесся тот к предупреждению.

– Фу! Вадик! – Алла поморщилась, но пакеты взяла.

– Береги свое платье! – Я сделал нарочно такое движение, будто меня сейчас вырвет.

– Вадик! – испуганно вскрикнула она.

– Вам помочь? – опять бесстрастно повернулся к нам водила.

– Ой, поехали уже. – У меня ужасно разболелась голова.

– Вадик, я хочу тебе рассказать, что было в ресторане… – Алла обняла меня двумя руками за плечо и прильнула к моей руке грудью.

– Я приблизительно знаю, что там было, – сказал я, делая вид, что не замечаю ее попыток примирения. Я смотрел в окно. Как они все меня достали! Больше всего мне хотелось к Нине. Плюхнуться в ее комнате и закрыть глаза. И чтобы никто ничего у меня не спрашивал.

– И тебе не интересно?

– Интересно? – Я повернулся и посмотрел на нее. – Ты, значит, тоже хотела меня предать?

Она зацепилась за слово «тоже».

– Тоже? А кто еще? – И тут же сообразила, что сморозила глупость.

– Это не имеет значения, Алла. Важны не те, кто предал. Важно, кто остался.

– Вадик, я как раз осталась.

– Все просчитала и подумала, что со мной остаться лучше, чем уйти к этому…

– Вадик, если бы ты слышал, как плохо он о тебе говорил!

– Зачем мне это слышать?

Она замешкалась.

– Я даже не понимаю, как вы теперь будете вместе работать.

Я вздохнул.

– Обыкновенно. Никуда он не денется. Станет делать то, что я скажу. Куда он сейчас без меня? Тем более, – я посмотрел ей прямо в глаза, – что ты, Алла, осталась.

– Вадик, я его боюсь…

Машина замедлила ход. Водитель повернулся.

– Во двор?

Я сказал:

– Можно здесь. Мы пройдемся пешком. Дождя ведь нет?

Я расплатился. Мы вышли. Наш трезвый водитель развернулся и улетел. Я решил пройтись среди берез. Мы с Аллой свернули не прямо к моему дому, а раньше. В самом начале рядов таких же башен, как моя.

Вдруг Алла остановилась.

– Вадик, смотри…

Возле забора, отгораживающего помойку от чужого двора, спрятался в тени длинный спортивный автомобиль.

– «Это Леха», – пронеслась у меня странная мысль.

– Вадик, это машина Бориса, – прошептала Алла. – Что он тут делает? Я боюсь.

– Пустяки… Это совпадение… – Я вдруг увидел, как мчится по шоссе спортивный кабриолет. Встречный грузовик на повороте слепит его фарами. В кабриолете двое. Женщина кричит. Автомобиль не вписывается в поворот и вылетает на обочину. Вспышка, свет, переворот, толстые деревья. Все кончено…

– Вадик, ты знаешь, что мне сказал Борис, когда я уходила?

Я спросил машинально.

– Что?

– Он прошипел, глядя на меня своими змеиными глазами: «Ты пожалеешь, дура! Песенка твоего Вадика спета». – Она вдруг потащила меня в сторону от домов. Мы уже подходили к моему подъезду. – Вадик, я думала, он просто так…

От подъезда отделились две крупные тени.

«Как те шестиклассники, что били меня, когда я возвращался из школы», – мелькнула мысль. Где ты, мама?

– Алла, тебя не тронут. Беги за дом на дорогу, – тихо сказал я. – Лови машину и уезжай.

– Я тебя не брошу!

– Ты мне мешаешь. Уходи! – я оттолкнул ее от себя. Она побежала.

Тени приближались. Я сунул руку в карман, нащупал пистолет. Отскочил в сторону, к стене, и передернул затвор.

– Эй, мужик, закурить есть? – Они приближались.

Я не стал дожидаться, кто из них ударит первым, и выстрелил. Один из них схватился за бок и заматерился.

– Эй, мужик, ты чего?

Мне показалось, что в голосе второго неподдельный испуг.

Господи, неужели я подстрелил совершенно постороннего человека?

Страшный удар пришелся мне в челюсть.

– Ах, сука! – Я удивился, что устоял. Только сделал два шага в сторону, туда, где росли кусты, и пригнулся. Того, в кого я попал из пистолета, я не видел, но второй ринулся ко мне через шиповник.

– Стоять, мудак! Пристрелю! – Я для острастки выстрелил в воздух. Какого черта это предписывается инструкцией? А этим верзилам по инструкции полагается меня убивать?

Сзади меня раздался шорох.

– Ты здесь еще? – Одной рукой тот, первый, все еще держался за бок, но во второй у него блеснуло лезвие.

Нож. Я повернулся и выстрелил наугад. Человек упал. У меня оставалось еще три патрона.

Хоть бы в одном окне зажегся свет! Впрочем, зачем мне сейчас зрители…

Стрелять нужно в ноги, чтобы не убить. Если я кого-то убью – меня посадят. Хрен тут разберешь в темноте, где у кого ноги. Я выстрелил наугад. Промазал. Второй нападающий обогнул куст и спрятался в тень за сросшиеся стволы двух толстых берез. Я выбрал позицию за кустами так, чтобы быть как можно менее заметным. Вот человек чуть показался из своего укрытия.

– Стой, мужик, не стреляй.

Я не понимал, серьезно он говорит или только отвлекает мое внимание. Я все равно стрельнул – по неясному светлому пятну. Раздалась громкая ругань, и пятно исчезло. Я не понял, ранил я кого-нибудь или нет. Вдруг светлое пятно отделилось от ствола и стало удаляться.

– Неужели уходит? – Я высунулся из кустов и осторожно, пригибаясь, почти ползком добрался до подъезда. Теперь пробраться в квартиру… Где-то в отдалении закричала Алла.

– Блин! – Я пополз назад. На корточках завернул за дом. Никого не было. А может, это кричала не она? Осторожно, крадучись, в тени вторично в августе подстриженных акаций, я стал пробираться к тому углу, за которым ее оставил. Ее светлые волосы удалялись от меня лунной копной.

Я негромко крикнул:

– Алла!

Копна остановилась. Я крикнул громче:

– Прячься в кустах!

Она заплакала навзрыд.

– Вадик!

Я вышел на дорогу и пошел к ней. Вдруг я не услышал, а скорее телом ощутил огромную горячую махину, несущуюся на меня.

Прыгнул в сторону. Алла завизжала:

– Вадик!

Я покатился по земле, но этого не понял, пока не остановился. Просто прекратилось вращение моего тела. Автомобиль пронесся мимо, сверкая лакированными боками, как потом рассказала мне Алла. Сам я этого не видел. Лежал на обочине, с закрытыми глазами во влажной грязи, из раны на голове текла кровь, и я ничего больше не ощущал. Перед глазами вставали сцены, словно взятые из старого спектакля.

Мы выступали на Краснопресненской все майские праздники и потом еще недели две. Погода стояла отличная, людей в зоопарк приходило море, и денег действительно стало больше, но, вопреки Лехиным обещаниям, не так уж намного.

– Ты облажался, Леха, – сказал я ему, когда после одного из наших концертов выручка составила даже меньшую сумму, чем мы с Таней заработали в первое выступление.

– Ну, как сказать, – вдруг рассмеялся он и, глядя на меня, хитренько прищурился.

Последнее наше выступление перед сессией было намечено на конец недели. Дальше концертную деятельность решено было на время прекратить. Денег ни на какую серьезную поездку мне, естественно, сколотить не удалось, да и предложить что-нибудь такое Тане уже не хватило бы смелости. В последнее время она не задерживалась с нами после выступлений. Отыграв, отплясав и отпев, она заходила за импровизированную ширму, которую мы соорудили для нее из четырех палок. На них, как на карнизы, были надеты полосы дешевой материи. Таня, уже не стесняясь, вставала прямо посередине улицы, мы загораживали ее нашим приспособлением – получалось что-то вроде переносной пляжной кабинки. Таня переодевалась, отдавала кому-нибудь из нас голубой сарафан, кокошник и накладную косу, выходила из кабинки и исчезала. Несколько раз я приглашал ее в кафе, как в те прекрасные дни, когда мы выступали вдвоем.

– Извини, я плохо себя чувствую. Пойду домой. – И правда, Таня, несмотря на весну, ходила бледная, худая и все время мерзла.

– Так, может, нам давно пора перестать выступать? – говорил я Лехе и ей.

– Нет, нет, давайте продолжать, раз уж начали. – Она как-то жалобно вскидывала глаза на Леху.

– Видишь, Танюха велит продолжать! – Хлопал меня по спине тяжелой дланью друг. Я уступал перед желанием их обоих.

В тот последний день Леха явился на Краснопресненскую один. Обычно он приезжал уже одетый для выступления: под курткой у него была атласная концертная косоворотка. А под нее, если прохладно, он надевал еще теплую тонкую водолазку. Сегодня его прикид вызвал изумление не только у меня.

На голове у Лехи красовалась настоящая австралийская шляпа – со слегка потрепанными полями и высокой тульей с зубами крокодила на черной веревке. Широченные его плечи обжимал никогда мной ранее у него не виданный светлый плащик, под ним голубели старые Лехины джинсы, заправленные в высокие ковбойские сапоги со звенящими шпорами.

– Ты банджо принес вместо балалайки? Меняем программу на ходу? – съязвил я, увидев его, гордо стоящего посреди дороги. Прохожие косились на Леху и обходили его, как волны разбиваются о волнорез.

– Сегодня выступать не будем. – Он рассеянно окидывал взглядом спешащую по делам толпу.

– Что же ты мне не позвонил? – удивился я. – Зачем тогда я пер аккордеон?

– Ну, назад унесешь. Чего ты, развалишься?

Раньше я бы стерпел такое пренебрежение, но сейчас оно меня возмутило. А Леха не замечал ничего. Он явно был чем-то озабочен.

– А Таня где?

– Таня, Таня… – Он с раздражением поморщился. – Она попозже придет.

Значит, Таня все-таки придет. Я даже обрадовался, что у Лехи нет с собой инструмента. Может, он действительно свалит, а мы вдвоем с Таней споем, как раньше? Интересно, не забыла ли она французские слова?

Меня немного знобило, я, видно, опять простудился – ветер, несмотря на май, дул еще холодный. Весна была затяжная, у нас дома в лесу вообще еще лежал снег… Я встал возле Лехи. Мне почему-то очень захотелось домой. Атласный ворот моей синей косоворотки холодил шею. У Лехи для наших выступлений косоворотка была красная. Все у нас получалось по классике – балалаечник – в красном, аккордеонист – в синем, Таня – солистка – в голубом…

Я высматривал в толпе Таню. Ее все не было. Леха грыз заусеницу на пальце. Потом закурил.

Я посмотрел на часы. Таня никогда не опаздывала. Сейчас она задержалась уже больше чем на полчаса.

– Что-то случилось, Леха? – спросил я.

– Случилось, случилось… – Он смачно сплюнул на тротуар. – Аборт она пошла делать, вот и опаздывает. Может, там что-то не срослось.

Я сначала не понял.

– Что делать?

Он заорал.

– А что ты думал, я с ребенком сейчас должен возиться?

Я онемел. Меня сразила и сама новость, и то, что после такого Таня как ни в чем не бывало собиралась придти сюда, на площадь, к Лехе…

– Как же так? Ведь ей, наверное, нужно лежать, все такое… Она что, прямо сейчас?..

– Да ладно тебе! Тетки по двадцать раз это делают. Как кошки. И ничего.

И в этот момент подошла Таня. Она была бледной, как и всегда в последнее время, и какой-то испуганной.

– Все в порядке? – спросил ее Леха и дежурно чмокнул в щеку.

– Угу. – Она только кивнула.

– Сделала? – Это был как бы проходной вопрос. Леха не сомневался, что все делают то, что он скажет. Он уже даже повернулся, чтобы куда-то идти. – Мы сейчас в кино, Вадик, – бросил он мне. – Фильм идет, – он сказал название фильма, но я его не запомнил, – я его давно хотел посмотреть. Танюха, пошли… – Он взял ее за руку.

Она стояла и испуганно смотрела на него. Обожание и ужас светились на ее лице, как когда-то светились в сумраке мои нарциссы. Как я мог не замечать это раньше?

– Леша… – Она подняла к подбородку руку, и пальцы ее беспорядочно перебирались от кончика носа по губам.

– Леша, я ничего не сделала.

Он посмотрел на нее – не шутит ли, – и понял, что это правда.

– Ты что, одурела? Сейчас как раз срок еще маленький. Можно было таблетками…

Она посмотрела на меня, затем на Леху.

Он махнул.

– Да, он знает. Я сказал.

Тогда она сжала губы.

– Леша. Я ничего делать не буду. Ни сейчас, ни потом.

– Ты что, идиотка?… – заорал он.

Я даже не представлял себе, что когда-нибудь захочу с ним драться. Он был выше меня на полголовы, неудобно делать замах. Я поставил на землю аккордеон и ударил. Ударил сильно в челюсть, и увидел, как от неожиданности мотнулась Лехина голова.

– Вадик! – закричала вдруг Таня и схватила меня, удерживая, двумя руками. Это было ее единственное объятие…

– Ну-ка, отвали! Я его сейчас мочить буду! – Леха быстро пришел в себя и, оторвав ее от меня, оттолкнул. Мне показалась, она чуть не упала. Я снова кинулся на него, но он хорошо работал кулаками.

В толпе стали кричать. Кто-то звал милицию. От его ударов я еле стоял на ногах. Из носа текла кровь.

– Леша, не надо! Ты его убьешь! – кричала Таня.

– Сейчас еще р-р-азок, чтоб не лез, куда его не просят… – Леха напоследок сбил меня с ног.

Я упал и больше уже ничего не помнил. В больнице оказалось, что головой ударился об асфальт. К счастью для меня, не затылком и не виском, видимо, инстинктивно сумел все-таки сгруппироваться.

В больнице со мной сидела мама. Еще приходил следователь. Зачитывал мне Танины показания. Оказалось, она сказала, что в этот день она пришла ко мне на свидание, мы собирались с ней пойти в кино. Вдруг подошел незнакомый парень – в ковбойской шляпе, плаще и сапогах – и попросил закурить. Между нами завязалась ссора. Когда я упал, она и люди, собравшиеся вокруг, вызвали «Скорую». Своего знакомого Алексея, как было написано в протоколе, она в тот день после занятий вообще не видела.

Я подтвердил, что так и было. В больницу ко мне ни Таня, ни Леха так ни разу и не пришли.

Я пришел в себя оттого, что Алла вытирала мне салфеткой лицо.

– Вадик, Вадик… Ты можешь встать? – Она плакала и не знала, что делать. Должна ли она вызывать полицию? «Скорую помощь»?

– Да, могу.

Вокруг была тишина. Я лежал сантиметрах в десяти от бетонного края бордюра. Светлые стволы с отходящими от них ветвями устремлялись от меня ввысь, как в тоннель.

Я застонал и повернулся на бок. Она поддерживала меня. Я встал.

– Давай тихонько в подъезд.

– Где ключи?

– В кармане. Алла, нужно найти пистолет. Вымыть с него все следы и на всякий случай – выбросить.

– Ага. – Она исползала весь газон и облазала все кусты, пока искала пистолет. Я сидел на лавке у подъезда.

– Ты не куришь, Алла?

Она зажгла мне сигарету. Красный огонек на ее конце горел возле моего лица, как глазок видеокамеры.

– Вот пистолет. Пошли. – Она обняла меня, мы вошли в подъезд и вызвали лифт. Мы ехали вверх, и я точно знал, что там ждет меня мой пустой дом, который со временем будет обязательно кем-то заполнен. А еще выше, гораздо выше – и дома, и лифта и берез, – плыли надо мной лица тех, кого, как оказалось, я все это время ужасно любил: и Леху, и Таню, и Мелани-Нину, и Мелани-Аллу, и Валентину Петровну, и даже чертовку Присси, и композитора-американца, и свою маму, и умершую бабушку, и декана Клаву и все, и всех, что уже встало в моей жизни на верхнюю полку моего прошлого.

Апрель – май 2013 г.

Журналистка на гонораре

«Любой женщине, если она собирается писать, нужны собственные средства и собственная комната».

Вирджиния Вулф

Мужчине для того, чтобы стать писателем, нужен уютный кабинет, письменный стол размером с бегемота и полный покой для мыслительной деятельности. Женщина может довольствоваться крошечным столиком в кухне или уголком у детской кроватки. О покое, естественно, не идет и речи…

… Автобус уже катился с горки на горку между лесов Владимирской области, а я все никак не могла успокоиться, волновалась. Если бы не рань – из Москвы мы выехали первым рейсом, а сейчас только подходило к семи, я бы уже надорвала все Танькины уши своими звонками. Но сейчас Танька – моя соседка, конечно, еще спала. Я надеялась, что спали и наши дети. Перед моими глазами всплыла Танькина пышная постель с пуховым одеялом и сама хозяйка – розовая со сна, огнедышащая, а на другом краю широченного ложа под маленькими одеяльцами – двое спящих малышей – Танькина дочка и мой Вовка.

Дети у нас с соседкой – почти ровесники. Моему – полтора года, а Танькиной дочке скоро будет два. Танька вчера специально не положила дочку спать в детскую кроватку. Из солидарности со мной, чтобы я не чувствовала, что ее дочка вроде как дома, а мой сын – подкидыш. Вот за это я и люблю Таньку – за понимание. И вообще мы с ней друзья по несчастью. Хотя какое у нас несчастье? Что дети без отцов? Это еще как сказать… Я вздохнула, вспомнив Вовку. Господи, какой он еще беспомощный, мой ясноглазый! Ведь я сегодня в первый раз в жизни оставила его ночевать в чужой квартире. Иначе было нельзя…

Я вспомнила еще и Александра, Вовкиного отца. Недобрым словом вспомнила. Вот ведь человек… Отказаться побыть с сыном всего один день и одну ночь! Он, видите ли, работает…

Откинув голову на спинку сиденья, я отодвинула полосатую занавеску, закрывавшую окно. Солнце поднималось из-за синего леса. Дорога впереди – видно было через стекло водителя – расстилалась перед автобусом шелковой гимнастической лентой. Есть такое упражнение в гимнастике – змейка. Так же и дорога бежала – то вверх, то вниз. Серая плоская змея, по которой мы катимся вперед и вперед.

Трава по бокам этой ленты еще голубоватая в туманной дымке. А чуть выше – сиреневыми волнами застыл иван-чай. И кое-где поблескивает на солнечных местах невысохшая роса. Каемка влаги неровно темнеет вдоль обочины. Над мелким подлеском сплошной стеной остроконечные верхушки елей. Красиво! Сейчас бы корзинку в руки, и по грибы. Если хорошенько поискать в траве, наверняка уже можно найти семейку-другую крепких маслят. На сковородку бы их со сливочным маслом. Ой, запах!.. Обожаю жареные грибы с детства.

Но сейчас не до них. Это моя первая командировка по заданию редакции. Я мечтала о том, что буду так ездить, еще когда училась в университете. Сегодня на север, а завтра на юг. Хорошо путешествовать! Наблюдать, встречаться с разными людьми. Факультет журналистики в нашем университете был самый бойкий. Правда, училась я не в Москве, но не всем же светит МГУ. Зато в столицу из всего нашего выпуска попала пока я одна. Знакомые расползлись кто куда. Человек пять пристроились в местные издания. Еще парочка – на телевидение. Меня, между прочим, тоже звали – в одну неплохую контору «по связям с общественностью». Но я уехала в Москву.

«С лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом…» Господи, какая древность, какая глупость. «Лейка» сейчас стоит такие деньги, что не подступишься. Я год могу прожить с Вовкой на такие деньги. А может, и два, если модель с наворотами. Да камера мне и не нужна. Я не фотограф. Мой конек – перо. Правда, теперь перо заключено в клавиатуре, но суть от этого не меняется. А вообще я хочу написать что-нибудь монументальное. Но это потом. Потом… Когда Вовка будет постарше. Сейчас бы с этим заданием справиться…

Ели за окном вдруг расступились, и открылся луг. Мелькнули оранжевые на солнце лошадь с жеребенком. Жеребенок тоненький, прижался к матери боком. Если переводить на человеческий возраст, наверное, как мой сын. Интересно, не проснулся ли Вовка? Наверное, еще нет. Он вчера поздно угомонился, будет теперь дрыхнуть минимум до девяти. Ну и хорошо, пусть спит. Таньке легче. Кстати, надо запомнить эту лошадь с жеребенком, пригодится когда-нибудь. Между прочим, если бы не дед, всю жизнь проработавший в районной газете, я бы и знать не знала ни о каких лейках и блокнотах. Когда я родилась, дед был в газете редактором. Морщинистый, кряжистый, летом и зимой красно-загорелый от мотаний по району, он казался мне всегда занятым, а в последние годы немного растерянным – такой уже старый растерянный человек. Поэтому, когда перед окончанием школы я заявила, что тоже решила стать журналисткой, он меня не одобрил.

– Знаешь, милая, что самое трудное в нашей профессии?

– Что?

– Быть конформистом, когда не хочешь поступаться принципами.

Я это не очень поняла. Дед – хоть и всегда добрый ко мне и любимый, но совсем уже не модный и, как мне казалось, даже немного трусливый – больше всего на свете боялся, что или газету закроют, или его отправят на пенсию. Его и отправили – уже когда я училась на первом курсе. Он, конечно, сперва переживал, а потом стал сажать яблони и ели. Прежде всего заменил все старые яблони у них с бабушкой на участке, а потом в райцентре нашем посадил – один, без чьей-либо помощи – целую хвойную аллею. Вдоль нашей улицы. Елки посадил – боялся, что яблони по осени обламывать будут. Я уже тогда с родителями в городе жила, не знала, что он один трудится, а то бы, конечно, отпросилась к нему на выходные – помогла бы. А когда я два года назад приезжала – диплом показать, мне эти елочки уже доходили до макушки. Сейчас-то уж, наверное, меня переросли. А я больше с тех пор у деда не была. С Вовкой тут закрутилась и вообще… «С лейкой и блокнотом. А то и с пулеметом…» Господи! Опять крутится в голове! Привязалось на целый день… Нет, деда, не беспокойся! Я все выдержу. И у меня все-все хорошо.

Я расчехлила ноутбук, открыла письмо, которое переслала мне редактор отдела. «Уважаемая редакция! Меня зовут Лидия Куликова. Я – директор детской художественной школы. Больше, как к вам, за помощью не к кому обратиться. Помогите, пожалуйста! Дело в том…»

Дед рассказывал, что раньше, когда он работал, такие письма с просьбами разобраться и помочь приходили в газету пачками. Теперь читатели пишут очень мало. Если кто этим и занимается, то в основном пенсионеры. И просьбы у них одинаковые. Почему пенсию задерживают, почему тарифы на ЖКХ такие высокие? В этих случаях ездить никуда не надо. Достаточно позвонить и спросить – «Почему задерживаете?», «Почему электричество дорожает?». Тебя, конечно, пошлют куда подальше, но это, по большому счету, до лампочки. Пусть посылают. Самое главное, что ответ получен, и его дословно в заметке или статье и надо привести. А статью отослать уже в вышестоящую инстанцию. Вот тогда есть большая вероятность, что кто-нибудь и пошевелится. И, как следствие, на месяц хотя бы пенсию задерживать перестанут. Работа, конечно, нудная, но людям полезная. Удовлетворение получаешь, когда обращающемуся перезвонишь.

– Ну что? Получили пенсию?

Замечательно, что получили. Если же нет, то еще выше звонишь. Но вот это письмо, что пришло три дня назад… Ситуация нельзя сказать, чтобы совсем необыкновенная. Такое сейчас часто встречается. Где в маленьких городках организовывались учреждения культуры? Как правило, в старых зданиях. Часто в неремонтируемых церквях. Так и оставались неотремонтированными музыкальные и художественные школы, музеи и творческие мастерские. Потом появлялись старые или новые хозяева, говорили:

– Деньги у нас есть. Мы отремонтируем здание. Отдайте его нам.

И часто городские или районные власти отдавали. Нехорошо же, когда на головы музыкантам штукатурка сыплется. А еще хуже, когда здание требует капитального ремонта, – вообще может отвалиться балка или колонна. Прибьет кого-нибудь, разбирайся потом. В городской казне денег нет…

Но, видимо, в моем случае была еще какая-то подоплека – сам тон письма казался подозрительным… Пожалуй, даже не директор школы, а другая сторона проявила непонятную мне ярость. А в таких случаях, как мне казалось, сторона отбирающая должна быть тихой, действовать хитро и осторожно. А тут – эмоции перехлестывают через край. И ведь спорный объект находится не в Москве, не в крупном городе, где собственность стоит жизни, а так, в городишке… Что-то во всем этом не состыковалось. И поэтому я должна быть тоньше, внимательнее. Нельзя отделаться телефонными звонками. И очень хорошо, что в командировку послали именно меня. Правда, послали потому, что все остальные сотрудники поехать не могли или не хотели, но мне это оказалось только на руку. Сюжет тянул на хороший очерк или на проблемную статью. Я такой случай долго ждала. Потому что я-то пока лишь скромная журналистка, и даже не на зарплату в уважаемом и дорогом издании, типа «Форбс», а на побегушках, на гонораре, за отдельные статьи в ежедневной газете. В штат меня не берут из-за Вовки, но я все равно должна добиться, чтобы разовые поручения мне давали интересные и важные, а гонорар увеличили. А пока, как говорит мой любимый мужчина, он же Вовкин отец, Александр, я – в журналистике негр и вообще человек второго сорта. А он-то, конечно, первого. К этому я уже привыкла.

Взглянула на часы. Еще ехать и ехать. До места доберусь не раньше одиннадцати. Пока найду этот небольшой городишко, а вернее, как теперь говорится, поселковое образование – будет полдень. В этом городишке есть художественная школа. Вот ее директор и основательница просит о помощи. Помещение хотят отобрать. Ясное дело. Сейчас большей частью только отбирают. Я снова посмотрела в письмо. Лидия Васильевна Кручинина. Повторила про себя имя несколько раз, чтобы запомнить. А кто хочет отобрать? Матушка Таисия – основательница чего-то вроде женского интерната при местном храме. Да, дело скользкое, тут звонком из редакции действительно не отделаешься. Я прикрыла глаза и задвинула шторку – солнце ярко светило через стекло. Хотелось уснуть – всю ночь не спала. Но стало уж очень припекать, кондиционер не работал. Я поднялась, взялась за пластмассовую задвижку, чтобы приоткрыть окно.

– Вам помочь? – над моими пальцами появилась мужская рука – загорелая, с крепкими пальцами, ногтями-квадратиками. На безымянном кольцо под золотую печатку.

– Если жарко, может, сюда пересядете?

Женщина, что сидела рядом со мной у прохода, взглянула на меня, на парня и приготовилась убрать из-под сиденья сумку, чтобы дать мне пройти. Место за ней оказалось свободным, а у окна за моей спиной как раз и сидел этот парень. Парень как парень – голубая, не очень-то отглаженная рубашка, в разрезе ворота металлическая цепочка с небольшим серебряным крестиком. Лет парню двадцать с небольшим. С виду совсем неплохой, только вихры давно не стрижены и вот печатка… Скучно ему одному ехать. А печатка для фасона, конечно. Надо же что-нибудь этакое поносить. А может, специально надел, вместо кольца обручального.

– Нет, спасибо, молодой человек. Я хочу подремать. – И уже женщине: – Не беспокойтесь.

Хватит мне знакомств с молодыми людьми. С Александром я познакомилась буквально на второй день после приезда в Москву. Я через его приятеля-риэлтора искала квартиру. Да, именно так. Получила диплом, объявила о своем решении родителям и собрала сумку. Мама с папой проявили понимание, дали денег на первое время и отпустили. И надо же мне было именно это объявление прочитать… Впрочем, я снова вспомнила своего Вовку, как я могу жаловаться, что все получилось неудачно? Да и мой несостоявшийся муж…

Риэлтор пришел показывать квартиру вместе с приятелем. Просто так случайно получилось. Они, оказывается, учились с Александром, а в этот вечер случайно встретились (бывают же совпадения). Давно не виделись, собрались где-нибудь посидеть, пива попить. Когда я Александра в этой самой квартире впервые увидела, со мной что-то непонятное сделалось – руки затряслись и ноги подкосились. И это несмотря на то, что я девушка не стеснительная. Журналистка все-таки. Диплом могу показать, а тут… Это было нечто мистическое. Увидела человека первый раз в жизни и тут же подумала – это он. Это мой парень! И у Сашки, я заметила, улыбка в той момент была какая-то странная. Недоверчивая. Будто он хотел спросить – неужели это ты? Мне уже, конечно, стало не до квартиры. Даже если бы это был какой-нибудь сарай, я бы все равно его сняла. Но квартира, кстати сказать, оказалась неплохой. И я не жалею, если честно, что сразу же согласилась и больше ничего искать не стала. До сих пор в этой квартире живу. Теперь уже с Вовкой. И хозяева неплохие люди. А тогда я сразу же договор подписала, деньги заплатила. Риэлтор с Александром со мной попрощались, ушли, а я свою сумку в комнату занесла, на диван села и сижу, как больная. Ничего не соображаю. Вдруг звонок в дверь. Я подумала, риэлтор что-нибудь забыл, открыла.

Смотрю, а там – Сашка. И он, главное, стоит, тоже на меня смотрит, улыбается, а я чувствую, что он тоже не знает, что сказать. Я просто посторонилась, он вошел. Это было такое счастье! Я и он. Мы вдвоем. Мы еще не знаем ничего друг о друге, но я уже чувствую – мы вдвоем! Мне ничего не жалко было за это отдать.

Оказалось, он от приятеля быстро отделался и вернулся. Побоялся, вдруг я куда-нибудь уйду, а он забудет подъезд и квартиру. Сашка мне это уже потом рассказал. Мы первые дни говорили и говорили, не останавливаясь. И даже не спали – подремлем вместе часика два и опять говорим-говорим без умолку… Вспоминать это сейчас невозможно – так слезы и наворачиваются… Сейчас я, конечно, уже ко многому спокойнее отношусь. А тогда первые дни и недели ужасно боялась, что он уйдет и больше не вернется. Или что-нибудь случится ужасное, что помешает нам быть вместе. У меня даже долго холодели руки и ноги, когда Александр просто в квартиру входил. Мне это казалось нереальным счастьем, что он пришел ко мне опять, что вернулся. Тогда он мне представлялся необыкновенным. Таким умным… Мне все не верилось, что я ему на самом деле нравлюсь, хотя в моем родном городе у меня от мальчиков отбою не было. И романы я вообще-то крутила – будь здоров.

Александр старше меня на целых два года. Опять-таки совпадение, что он тоже работает в газете. Конечно, его издание намного круче, чем мое, но Сашка по диплому не журналист. Его специальность – английская история. Только ясно, что по такой специальности работу найти трудновато. Особенно ему. Если разобраться, Сашка – сноб. Привереда. Это ему не так и то не так… Но это я уже сейчас понимаю, когда конечности перестали с его приходом холодеть. Первый раз я это заметила, когда из роддома выписалась и на метро сама с Вовкой в квартиру приехала. Родителям, конечно, вообще ничего не сказала. Они до сих пор про Вовку не знают. Думают, я к ним не приезжаю, потому что в отпуск по заграницам раскатываю. Про работу я тоже вру… Противно, но делать нечего. Перед родителями ужасно неудобно. Пусть они думают, что у меня все о’кей. Только дед один про Вовку знает – ему я сказала. Не смогла соврать. Но он клятвенно обещал мне молчать до тех пор, пока я сама на ноги прочно не встану.

Автобус сделал круг и развернулся на пыльной площадке. Вот и станция. Здесь мне выходить и ждать пересадку. До назначения еще километров тридцать пять. Автобус туда ходит раз в два часа, только что ушел. Впрочем, это я предвидела, еще в Москве расписание изучила.

Пассажиры потянулись к выходу – те, кто с сумками, уже приехали. Кто налегке – вышли покурить или купить воды. У передней двери столпились другие люди с вещами – претенденты на освободившиеся места.

– Обилечивайтесь в кассе! – зыркал в сторону дверей наш водитель, но в голосе его не было слышно большой уверенности.

Я протиснулась к выходу. По лицу тек пот. Следом за мной вышел парень, сидевший сзади. Навстречу нам в двери протискивались несколько новых пассажиров с зажатыми в руках деньгами.

– Вон, кондуктор идет! – сипло рыкнул им водитель, и в голосе его слышалась борьба. Искушение проиграло, и когда мы вышли, за нами послышался звук закрывшихся дверей. Разочарованные новички отпрянули – время было отпускное, мест на всех не хватало.

– Приехали? – спросил у меня парень, слегка поддерживая мою довольно-таки увесистую сумку.

– На пересадку, – коротко объяснила я и огляделась. Площадь окаймляли неровные разноцветные строения – самая распространенная наша архитектура – положенные на землю параллелепипеды. Красное кирпичное здание вокзала с примыкавшей нему стеклянной будкой кассы, серый бетонный магазин с плоской крышей, и еще какое-то непонятного мне назначения здание из светлых силикатных кирпичиков с красной отделкой по углам. Вдалеке торчал синий куб туалета. Около него в небольшом и пыльном садике ходили чьи-то гуси, намекая на близость водоема. И только в стороне, уже за площадью, виднелся кавказский новодел – переделанный в ресторан сарай, обнесенный плетеным забором, с прилепленной сбоку нелепой башенкой.

Жара стояла неимоверная.

– В гости или по делам? – без особой уже надежды на знакомство посмотрел на меня парень.

– По делам. Счастливо вам оставаться! – Мне не хотелось терять время, нужно было ловить частника.

– Тогда покеда. – Парень вдруг сделался равнодушным и отвернулся. Я тоже посмотрела в ту сторону, куда он смотрел, и поняла, что в поле его зрения попала девчонка из вновь садившихся – в яркой прозрачной кофточке, в коротеньких шортах, с загорелыми ногами и в босоножках на каблуках. Мне стало немного обидно, что парень молниеносно забыл про меня, но тут же я вспомнила о своем спящем Вовке и командировке. Без сожаления я отошла подальше, к скамейке, одиноко голубевшей на краю площади рядом с обшарпанной будкой автобусной остановки, и вытащила мобильный телефон.

– Тань, как вы там?

– Спят еще. А я вот встала пораньше, кофе пью.

Я посмотрела на часы – подходило к десяти.

– Все-таки не пожалела, что осталась?

– Чего жалеть… Мой-то со вчерашнего дня так и не позвонил. Ты как?

– Нормально. Еду.

Я не стала больше тратить деньги. На площадь выехал голубой, как незабудка, старый-престарый «москвичонок». В открытом водительском окне подсолнухом сияла круглая желтая кепка водителя с логотипом «липтон», а под кепкой рыскали по площади выцветшие, в цвет автомобилю, светло-голубые глаза в коричневой четкой сетке морщин не старого еще, но видавшего виды мужичка.

– Пассажиров ищете? – шагнула я к «Москвичу».

– А куда везти? – деловито отозвался мужичонка.

– Поехали прямо в монастырь, – с места бухнула я, хотя то место, куда я собиралась, вовсе не было монастырем – при вновь открытой церкви устроили что-то вроде приюта для бездомных женщин. И начальницей этого приюта являлась противница директора художественной школы. Как зовут эту мою героиню? Я напрягла память – Таисия… Нет, не Повалий, но что-то похоже… Я расстроилась, что не могу сразу вспомнить. Пустая башка! Надо тренировать память на имена.

– Вроде рано, девка, тебе в монашки, – усмехнулся водила, и я заметила под его белесыми в сравнении с загорелой кожей тонкими губами крепкие, редко поставленные, желтоватые – будто в табачной наледи – передние зубы.

– Я не насовсем туда, а по делу. – Я храбро потянула на себя никелированную, со следами ржавых крапин ручку москвичонкиной дверцы и плюхнулась рядом с мужичком на продавленное сиденье. – Сколько возьмете до места?

– А сколько дашь. – Водила достал откуда-то сверху прозрачно-серые солнцезащитные очки, нацепил их на нос и резко тронулся. Мы покатили.

– Далеко ли ехать? – как можно небрежнее поинтересовалась я, потому что мысль об оплате была мне совсем не безразлична.

– Сейчас лесочком, а там сама увидишь, – загадочно произнес мужичок. – Едешь-то зачем?

– Книгу пишу, – я вдруг подумала, что незачем говорить, что я из газеты.

– Писательница, значит? – удивился он. – В наших местах только раньше писатели бывали, а сейчас не знаю ни одного. Фамилия-то как?

– Чья? – притворилась я, что не понимаю вопроса.

– Ну, ваша.

– Анисимова, – сказала я ему чистую правду.

– Вроде слыхал, – произнес он осторожно.

Я лишь слегка пожала плечами.

– Церковь тут у вас очень интересная. Вот еду посмотреть. Может, пригодится для книги. И кажется, при церкви есть женская обитель?

Мужичок неопределенно хмыкнул и замолчал, закуривая и выдыхая крепкий дым в окошко – берег свою машину, чтобы салон дымом не пропах. А я ждала ответа, настороженно соображая, правильно ли задала вопрос. Докурив, водила выкинул окурок на дорогу и, повернувшись ко мне, со значением сказал:

– Да у нас тут не книгу, тут сериал снимать можно. Трагедию писать. Или комедию.

– Как интересно! Вот вы мне и расскажите! – попросила я.

Мужичок помолчал, соображая. Потом решил:

– Рассказывать сейчас времени не хватит. А после, отсюдова, вы назад поедете? – Я поняла, что он хочет заручиться подтверждением для обратной поездки, чтобы не делать пустой прогон.

– Да уж как получится.