По обе стороны экватора

Говорили о войне во Вьетнаме и о намерении бразильского правительства направить в Сайгон самолет с медикаментами для американских солдат. Говорили о писателе Генри Миллере и автогонщике Фитипальди, о семействе Кеннеди и о бывшей голливудской кинозвезде Джоан Кроуфорд, которая подалась в мир бизнеса и намеревалась открыть в Рио фабрику пепси-колы. Ругали городскую полицию, ужасались ростом преступности, возмущались автомобильными пробками, обсуждали проходивший недавно в «Мараканазиньо» международный фестиваль песни и делились слухами о предстоящем кинофестивале. Словом, это была оживленная светская болтовня обо всем и ни о чем, и единственной, достойной внимания темой (я даже сочинил об этом корреспонденцию для «Последних известий») было упоминание о предстоящем полете самолета с медикаментами в Сайгой. Бразильское правительство стремилось продемонстрировать таким образом свою солидарность с американцами, ведущими войну во Вьетнаме. Спустя некоторое время об этой «акции солидарности» с возмущением заговорили все бразильские газеты, но впервые я услышал о ней именно там, на обеде у министра и стал первым журналистом, предавшим гласности эту затею бразильских генералов. Этот случай стал для меня первым предметным и наглядным уроком, говорящим о полезности таких сугубо «светских» мероприятий для нашей журналистской работы.

Но упоминание о готовящейся отправке медикаментов для американских войск во Вьетнаме было, повторяю, единственным фактом, заинтересовавшим меня в том долгом и сумбурном застольном разговоре. Все остальное показалось поначалу чепухой, не заслуживающей внимания. Впрочем, поразмышляв, я пришел позднее к выводу, что был не прав: все, абсолютно все, о чем говорили гости министра, мне тоже следовало знать. Я понял, что должен научиться в любой момент, в любом обществе вести разговор на любую тему, должен уметь жить жизнью людей, среди которых оказался. Читать книги, которые они читают, смотреть фильмы, которые им кажутся модными, в газетах обращать внимание не только на политические комментарии и международные обзоры, но даже и на светскую хронику или коммерческую рекламу. Завести знакомства не только среди солидных журналистов, чиновников или дипломатов, но и в мире музыки и театра, героев карнавала, футбольных комментаторов, репортеров уголовной хроники. Стараться понять все, что на первый взгляд непонятно, и не отвергать сразу то, что кажется чуждым, не заслуживающим внимания. Я не представлял себе еще тогда, насколько это может быть увлекательно: проникать в жизнь чужой, совершенно тебе не знакомой страны, усваивать и постигать ее традиции, привычки и законы ее бытия, чувствовать, как начинаешь понимать то, что не понимал еще вчера.

И так — день за днем, месяц за месяцем, год за годом. И в какой-то день и час приходит к тебе радостное сознание того, что все это было не зря. Что ты не только привык к этой кропотливой исследовательской работе по узнаванию страны, но она уже стала тебе приятна и даже необходима. И что эти новые, на порядок более глубокие знания начинают приносить профессиональные дивиденды. В заметке светского хроникера ты черпаешь идею фельетона для воскресной передачи «С добрым утром!». На репетиции школы самбы «Мангейра» рождается замысел очерка для «Музыкального глобуса». Затянувшаяся за полночь в маленьком баре исповедь случайного собеседника подскажет тебе тему заметки для радиостанции «Юность». Нужно только постоянно помнить о том, что в журналистике, как и вообще в жизни, ничто не падает с неба, ничто не дается случайно! Никакой интересный тебе человек не станет с тобой говорить, если ты ему не интересен. И чтобы твой сосед за стойкой в баре разговорился с тобой, ты сам должен его чем-то тронуть, расшевелить, задеть. Даже беря интервью у футболиста, нужно уметь не только сформулировать свои вопросы, но и научиться слушать ответы, реагировать на них, подхватывать неожиданно возникающие новые темы.

И тут, очевидно, пришло время сказать о том, что в этой работе были у меня советчики и учителя. Которые, впрочем, и не подозревали об этом. И самым первым из них, о ком всегда буду помнить с признательностью и восхищением, стал мой коллега и старший товарищ Виталий Боровский, корреспондент «Правды» по странам Латинской Америки. Работал и жил он тогда в Сантьяго-де-Чили, но осенью шестьдесят шестого года приехал в Бразилию, чтобы сделать несколько репортажей об этой стране. Его появление в Рио стало для меня подарком судьбы. Среди журналистов-латиноамериканистов он выделялся не только опытом, знаниями, стажем работы. Он был удивительно пытлив и любознателен, заражал окружающих своей энергией и неутомимостью. И там, где другие с трудом выжимали из себя информацию на десяток строк, Виталий писал аналитическую статью, очерк или репортаж.

Я употребил стыдливо-неопределенное слово «другие»… Буду до конца откровенным и признаюсь, что среди этих «других» оказался однажды и я, получивший от Виталия наглядный предметный и блестящий урок корреспондентской работы.

Дело было так…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кофе фирмы «Касике»

В двадцатых числах октября шестьдесят шестого года в советском торгпредстве в Рио был подписан контракт с фирмой «Касике» на закупку довольно большой партии растворимого кофе, и по этому случаю я немедленно отправил в Москву следующую депешу: «СССР закупил в Бразилии растворимый кофе почти на полмиллиопа долларов. Подписание контракта состоялось в Рио-де-Жанейро». Спустя сутки мне сообщили из отдела корреспондентской сети, что она прошла в нескольких выпусках новостей и даже была включена в 22-часовой выпуск «Последних известий», в который, как известно, попадают лишь самые важные, самые яркие и интересные корреспондентские информации. Я почувствовал, что меня охватило приятное ощущение исполненного долга. Впервые попав в 22-часовой выпуск, я уже мог считать себя — так, во всяком случае, мне тогда казалось — стопроцентным корреспондентом.

А спустя две недели на приеме в нашем посольстве по случаю годовщины Октября среди приглашенных я увидел руководителей фирмы «Касике» Орасио Коимбру и Родольфо Кретча. Мы поприветствовали друг друга, разговорились. Беседа была чрезвычайно содержательной: речь шла о погоде в Рио, затем — о погоде в Москве. Мы сошлись во мнениях насчет того, что в Москве сейчас осень, тогда как в Рио — в самом разгаре весна. Это умозаключение позволило прийти к глубокомысленному выводу о том, как далеки друг от друга наши страны, а вслед за этим — согласиться, что эта астрономическая дистанция не может препятствовать укреплению дружбы между нашими народами. Тут я подобрался и напрягся, как часовой у полкового знамени. Ощутив личную ответственность за упрочение этой дружбы, я с гордостью сообщил собеседникам о скромном личном вкладе в это благородное дело. Имелась в виду корреспонденция о подписании контракта на покупку кофе. Я сказал, что ее неоднократно передавали в эфир и теперь советские люди с нетерпением ожидают, когда же наконец на прилавках наших магазинов появится баночки с эмблемой «Касике».

Коимбра и Кретч вежливо поблагодарили и выразили надежду, что это ожидание не окажется слишком долгим и русский потребитель, отведав первую чашечку «Касике», не будет разочарован.

Я, разумеется, запротестовал: бразильский — лучший в мире! — кофе не может разочаровать никого. Тем более моих соотечественников, пронизанных братскими чувствами к далекому бразильскому народу.

Так и текла бы эта безмятежная и никого ни к чему не обязывающая беседа к своему безмятежному, ни к чему не обязывающему концу, если бы рядом не появился Виталий Боровский. Он подошел к нам в тот момент, когда Орасио Коимбра — высокий, спокойный, я бы даже сказал, величественный сеньор, говорил о том, с каким нетерпением и даже волнением ждет он встречи своего кофе с русскими потребителями.

— Что такое? — спросил Виталий. — Ваш кофе в Москве? Почему?

Мои собеседники, не поняв вопроса, который был задан по-русски, церемонно поклонились, а я представил Виталия и одновременно пояснил ему, что сеньоры Коимбра и Кретч являются руководителями той самой фирмы «Касике», которая две недели назад заключила с нами контракт…

— Так, — сказал Боровский, не дослушав меня, и перешел на испанский язык, который все бразильцы, говорящие, как известно, по-португальски, прекрасно понимают. — А когда начнутся поставки?

— В самое ближайшее время, — ответил сеньор Коимбра.

— Откуда и каким образом пойдет кофе в Советский Союз?

— Мы будем доставлять его из нашей фабрики в Лондрине до порта Паранагуа на грузовиках, а дальше оно пойдет советскими судами в Одессу.

— И когда именно начнется у вас в Лондрине отправка в Паранагуа первой партии?

…Сеньоры Коимбра и Кретч поняли, с кем они имеют дело: еще через несколько мгновений фирма «Касике» официально пригласила присутствовать на торжественной церемонии отправки первой партии кофе в СССР сеньора Боровского и… я так жалобно глядел на Орасио Коимбру, что он великодушно добавил: «…и других советских журналистов, работающих в Рио».

Я начал рассыпаться в благодарностях, но Виталий, перебив меня, спросил, где и когда следует разыскать уважаемых руководителей фирмы, чтобы «материализовать это приглашение».

— Что вы, что вы?! — воскликнули руководители. — Не беспокойтесь: мы сами сообщим вам об этом на следующей неделе и пришлем авиабилеты.

— Да, да, конечно, — согласился Виталий. Но визитные карточки с адресами и телефонами у Коимбры и Кретча все же взял. На всякий случай.

Возвращаясь с приема домой, я меланхолически размышлял о том, какой же я все-таки растяпа. Да и мои здешние коллеги тоже хороши! Мы втроем: я, корреспондент ТАСС, корреспондент АПН — сидим тут уже почти полгода и все это время регулярно жалуемся друг другу на отсутствие интересных тем и значительных событий, которые могли бы привлечь внимание наших читателей или слушателей. Мы присутствовали при подписании контракта с фирмой «Касике», отправили свои депеши в Москву и успокоились на этом. И нужно было появиться Виталию: человеку, работающему в другой стране, обремененному, казалось бы, другими проблемами и заботами, чтобы увидеть то, чего мы здесь разглядеть не смогли, и организовать для нас, для «бразильцев», интересную и нужную командировку.

Самое любопытное в этой истории: на следующей неделе, когда пришли приглашения, Виталий не смог выехать в Лондрину вместе с нами. Оказалось, что именно на эти дни у него намечено какое-то важное интервью с очень высокопоставленным чиновником. Вот ведь ирония нелегкой журналистской судьбы; мы без него отправились собирать урожай, который он посеял. И без него присутствовали на отправке первых ящиков кофе, осмотрели фабрику, побывали на кофейных плантациях, поговорили с разными людьми: с инженерами, рабочими, батраками, работающими на плантациях, и немцем-управляющим, который командовал батраками. И в результате этой командировки на Московское радио, в ТАСС и АПН ушли три лаконичные, почти одинаковые телеграммы. Впрочем, я решил, что для меня результаты поездки в Лондрину не должны ограничиться одной только информационной депешей на радио. Там, на фабрике «Касике», на кофейных плантациях, я все время пускал в ход болтавшийся на плече магнитофон. И от этой поездки у меня накопилась солидная коллекция записей: шум двигателей на фабрике, голоса рабочих, ругань грузчиков, рокот грузовиков, выезжающих за ворота, интервью с Кретчем и инженером Уго Себеном. Были на этой пленке и записи, сделанные на плантации, в частности, довольно любопытный рассказ управляющего Абелардо о том, как выращивается кофе, как собирают урожай, как оплачивается труд батраков. Я знал, что все это рано или поздно обязательно пригодится, и не спеша обдумывал, каким образом использовать этот материал: то ли сделать репортаж на тему: «Продукция „Касике“ идет в Советский Союз», то ли копнуть тему поглубже и сочинить большой радиоочерк о бразильском кофе как об одной из традиционных опор национальной экономики. В моих пока еще не очень пухлых досье уже лежали несколько газетных вырезок и выписок на эту тему. Например, сообщение о том, что продажа кофе дает стране более половины ее доходов, что самая главная проблема, с которой сталкиваются кофепромышленники, — это перепроизводство. Я уже знал, что обязательно поведаю о таинствах приготовления хорошего кофе. У меня была даже заготовлена соответствующая цитата, но я еще не успел обнаружить, что ее уже разнесли по всему свету все авторы, писавшие о кофе: «Этот напиток должен быть черным, как ночь, жарким, как ад, жгучим, как поцелуй, сладким, как любовь». Словом, я неторопливо обдумывал тему «Бразилия и кофе», любовно смаковал, пестовал ее, предвкушая, как отправлю сначала очерк на радио, потом, спустя некоторое время, разовью его, обогащу новой фактурой и сочиню статью на тему «Экономика кофейного производства» для «Нового времени». А затем можно подумать и о большом, орнаментированном фотографиями опусе для, допустим, журнала «Вокруг света».

И пока я размышлял на эти темы, строил прожекты и упивался ими, почта принесла из Москвы очередную порцию газет, и в «Правде», датированной 28 ноября, был напечатан очерк Боровского: целый, как говорят газетчики, «подвал» под названием «Земля „зеленого золота“». Виталий, оказывается, съездил в Лондрину через несколько дней после нас, увидел там все то, что увидели мы, поговорил с теми же самыми людьми и с потрясающей быстротой и четкостью изложил в «Правде» все то, что неторопливо вызревало, обдумывалось и укладывалось в моей голове. Он, впрочем, рассказал читателям своей газеты не только обо всем том, о чем я лишь через несколько недель, а то и месяцев собирался поведать радиослушателям. Честно признаю: в его очерке была масса мыслей и идей, которые самому мне просто не пришли тогда в голову. Читал я его со смешанным ощущением злости, зависти и восхищения, чувствуя, что получил урок, который запомнится надолго: мой коллега, который, казалось бы, гораздо меньше, чем я, знаком с Бразилией, «пришел, увидел, победил». И сделал это лучше, чем сделал бы это я. Он не поддался искушению экзотикой. Он не стал отвлекать внимание читателей долгими историческими экскурсами, зато сказал именно о том, что нужно было сказать. С безукоризненной логикой он объяснил, почему щедрая бразильская земля, которая способна напоить кофе чуть ли не весь мир, не может прокормить даже земледельцев, которые производят кофейные зерна. Он увидел главное противоречие в мировой системе производства и торговли кофе: несовместимость интересов стран-производителей, крупнейшей из которых является Бразилия, и стран-потребителей во главе с Соединенными Штатами.

Я прочитал его очерк и понял, что рассказ о кофе может быть интересным и без тщательно коллекционировавшегося мной «оживляжа», без всех этих «черный, как ночь, жгучий, как поцелуй»… И, задумавшись, пришел к выводу, что нужно переключить свое внимание с забавных мелочей на главные проблемы, изменить направление поисков, прекратить погоню за дешевкой, за экзотикой и приступить к серьезному изучению кофейной политики и кофейной экономики. В конце концов рецепты варки кофе не столь важны и не столь нужны мне, как, например, знание законов и традиций международной торговли этим продуктом. Я начал собирать статьи на эту тему. Заинтересовался. Стал разыскивать специалистов, беседовать с ними. Мое досье распухло.

И вскоре я уже мог объяснить, почему, например, в Международной организации по кофе Бразилия, производящая около половины всего выращиваемого в мире кофейного урожая, располагает всего лишь 300 голосами, а США, которые покупают половину всего товарного кофе, имеют 500 голосов. Я уже знал, по каким принципам на мировых рынках устанавливаются квоты на продажу кофе и регулируются цены. Как хитро ведут страны-потребители во главе с США игру на понижение этих цеп, пользуясь тем, что в одной только Бразилии накопленные в то время излишки этого продукта в полтора раза превышали объем его годового мирового потребления. И как тщетно пытается Бразилия разорвать этот заколдованный круг.

Я столь сильно увлекся драмами и трагедиями беспокойного мира кофе, что, и расставшись впоследствии с Бразилией, продолжал вести свои «кофейные досье», следил за всегда напряженным и нервным положением дел на мировом рынке кофе, который, кстати говоря, занимает по объему товарооборота второе место после нефтяного. Да, да! Мы привыкли считать кофе приятной усладой. Десертом, без которого хотя и трудно, но, согласитесь, можно обойтись. Мы знаем, что в жизни есть масса куда более нужных, важных и по-настоящему необходимых вещей. И вот, пожалуйста, выясняется, что ни зерно, ни мясо, ни автомобили, ни золото — словом, никакие иные изделия, товары, сырьевые продукты, кроме нефти, по данным на начало 80-х годов, не занимают в мировой торговле такого места и не имеют такой суммарной стоимости на рынке, как кофе!

И сейчас, работая над этой книгой, я вновь перелистываю пухлые папки, в которых собраны цифры, факты, мнения и оценки, рассказывающие о положении дел на кофейных рынках за последние тридцать лет, и вновь убеждаюсь, что, как ни трансформировался этот беспокойный мир, какие бури его ни потрясали, а в главном, в существе все в нем осталось без перемен. Кризисы сменялись взлетами. Цены падали и подымались снова. В истеричном стремлении покончить с перепроизводством и затовариванием кофе бестолковые администраторы предпринимали грандиозные вырубки кофейных плантаций. Но по закону все того же падающего бутерброда именно в это время страну поражали фантастические заморозки. Урожаи погибали. Запасы исчезали. И дело доходило до того, что Бразилия — это невероятно, но это так! — вынуждена была даже закупать кофе в Африке! И на землях, только что расчищенных от вырубленных кофейных деревьев, перепуганные администраторы распоряжались немедленно начинать… новые посадки кофе.

И при всех этих катаклизмах, метаниях и страданиях суть дела, как ее обнаружил в том памятном для меня очерке Виталий Боровский, никогда не менялась: в непрекращающейся ни на один день войне стран-потребителей во главе с США против стран-производителей во главе с Бразилией успех и победа всегда сопутствовали первым. А в проигрыше всегда оставались бразильцы.

Видимо, через это уже не перепрыгнешь, так уж устроен этот мир: когда производство кофе (из-за массовых заболеваний растений на плантациях или вследствие заморозков) падает и цены на него начинают расти, собранного зерна (ведь урожай-то невелик!) оказывается недостаточно, чтобы покрыть расходы и расплатиться с долгами. А когда урожаи хороши и высоки, кофе на мировых рынках оказывается в избытке, цены падают, и бразильцы опять терпят убытки. Так было двадцать лет назад, такая же ситуация сохраняется и в те дни, когда я пишу эти строки, и думаю, что двадцать лет спустя все останется по-прежнему в этой без устали вращающейся кофейной рулетке: сильный всегда побеждает, а слабый обязательно проигрывает.

Но тогда, в ноябре шестьдесят шестого, впервые соприкоснувшись с этим миром, побывав на фабрике «Касике» и побеседовав с ее директорами, я не был еще способен подняться до таких обобщений, ибо очень мало знал о кофе, как и вообще о жизни страны, в которой работал, да и о работе своей знал мало. И, держа в руках свежий номер «Правды», пытался понять, каким образом сумел Виталий за такой короткий срок сделать такую блестящую работу. Я думал об этом, размышлял, завидовал и восхищался. И пришел к выводу, что мне повезло с этим знакомством и надо внимательно присмотреться к тому, как работает Виталий. Ибо такие уроки не получишь ни в вузе, ни в редакции.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Амаду» означает «Любимый»

Накануне своего отлета из Бразилии Виталий решил съездить в Салвадор и спросил, не хочу ли я отправиться туда вместе с ним. Речь шла не о том Сальвадоре, что находится в Центральной Америке, а о столице Баии — северо-восточного бразильского штата. Я уже знал понаслышке, что Баия — это что-то вроде колыбели, в которой зародилась бразильская нация, и, перефразируя слова древнерусской летописи, о ней можно сказать, что это — то самое место, «откуда есть пошла бразильская земля». Именно там, у берегов будущей Баии, высадился 22 апреля 1500 года первооткрыватель Бразилии португальский мореплаватель Педро Альварес Кабрал. И именно столица Баии город Салвадор стал первой столицей новой заокеанской португальской колонии, уступив это звание в 1763 году Рио-де-Жанейро.

В журналистике — эта истина уже была твердо усвоена мной — ни в коем случае нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, тем более, когда объявляется такой интересный и энергичный попутчик, как Виталий Боровский. История с репортажем о кофе служила тому наглядным подтверждением. И, не колеблясь, я согласился. Мы полетели в Салвадор, уговорившись провести там дня два-три, не больше: у Виталия заканчивался срок действия бразильской визы, и к концу недели ему нужно было возвращаться в Сантьяго.

В «Каравелле» компании «Крузейро» облаченная в красную шапочку и красную накидку стюардесса вручила нам газеты. Виталий пробежал острым взглядом заголовки и сокрушенно покачал головой:

— Вот так всегда бывает в нашей репортерской жизни: ты летишь в одно место, а главное событие дня происходит совсем в другом.

Я глянул через его плечо. «Ултима ора» сообщала о побеге трех американцев-контрабандистов из столичной тюрьмы. Точнее говоря, не из тюрьмы, а из казармы пожарной команды Бразилиа. Молодая столица, которой к тому времени исполнилось всего пять лет, была, так сказать, «сдана в эксплуатацию» с недоделками. В городе, в частности, отсутствовала тюрьма, вследствие чего преступников держали пока под замком у пожарников, которые относились к этой «нагрузке» с прохладцей, справедливо полагая, что их дело: тушить пожары, а не стеречь правонарушителей. Этим-то и воспользовались Сэм Сэксто, Джозеф Маккутен и Джозеф Трухил, направлявшиеся сейчас под отчие небеса.

— Нам следовало бы немедленно лететь туда и разматывать это дело с максимальным треском, — сказал Виталий, постукивая ногтем по заметке.

— А зачем? — удивился я. — Что-то я не помню, чтобы «Правда» публиковала сообщения уголовной хроники.

Виталий укоризненно поглядел на меня и вздохнул.

— Посмотри! — сказал он и отчеркнул фломастером два абзаца. Я глянул и присвистнул: беглецы были не просто жуликами. Они занимались разведкой и контрабандой золота и стратегических минералов, в том числе сырья, имеющего отношение к атомной индустрии!

— Чувствуешь, чем пахнет?..

Я согласился. Заметка пахла сенсацией. Но мы, увы, летели не в Бразилиа, а в Салвадор.

Поездка в Баию понадобилась Виталию потому, что он надеялся встретиться там с жившим в Салвадоре Жоржи Амаду. Но вслух об этом, естественно, не говорилось, ибо Боровский, как большинство журналистов, был суеверен, опасался «спугнуть», «сглазить» задуманное. Уже там, на месте, когда на следующее утро после прилета мы вышли из отеля «Плаза» на шумную, переполненную людьми и автомобилями авениду «7 сентября», он сказал задумчиво, как бы размышляя вслух, словно не будучи уверен, стоит ли это делать, сказал так, будто идея эта лишь сию минуту пришла ему в голову: «А не съездить ли нам к Жоржи Амаду?..»

— Надо было бы позвонить ему из Рио, узнать, сможет он нас принять или нет, — заметил я. Виталий улыбнулся.

— Нет, брат, в нашем деле — во всяком случае, в таких ситуациях, как эта, — протокольные церемонии ни к чему. Тут лучше действовать методом кавалерийской атаки: когда мы появимся в дверях и скажем, что ради встречи с ним приехали из Москвы, разве сможет он нам отказать?

— А как мы узнаем его адрес?

— Я уверен, — сказал Виталий, — что адрес такого человека должен знать тут каждый водитель такси.

Он опять оказался прав, мой мудрый друг и наставник: первый же водитель, которого мы об этом спросили, широко улыбнулся и сказал:

— Сеньор Жоржи? Да кто же его не знает?! К нему ездит каждый гринго, которого судьба заносит к нам, в Баию. Я еще вчера отвез к нему троих немцев. Они, правда, не попали к сеньору Жоржи: служанка сказала, что его нет дома. Как приехали на мне, так на мне и уехали обратно.

Мы с Виталием переглянулись, и он ободряюще подмигнул: «Не робей».

А таксист вез нас тем временем куда-то на окраину, на узкую, извивающуюся между небогатыми, крытыми черепицей домиками улицу Алагоиньяс. И остановился у светлого особнячка под 33-м номером. Дом был действительно «светлый»: он заметно выделялся среди остальных строений. Но не пышностью, не размерами, а какой-то удивительной пропорциональностью, гармонией линий, рациональной простотой и изяществом отделки. Это было заметно во всем, вплоть до «азулежос» — керамической облицовки стен и лестницы, ведущей от входной калитки к узкой двери, приподнятой метра на два над уровнем земли. На светло-голубых плитках были схематически обозначены темно-синие фигуры, в которых угадывались очертания тропических плодов, диковинных птиц и зверьков, символизировавших, видимо, щедрость байанской земли.

…Встреча с Жоржи Амаду была хрустальной мечтой, которую я давно уже холил и лелеял, готовясь к ней, как футболист готовится к финальному матчу на первенство мира: проигрывал различные варианты, разрабатывал хитроумные стратегические планы. Поскольку великий писатель очень занят, нужно придумать, как к нему подступиться. Может быть, воспользоваться помощью кого-нибудь из знакомых с ним бразильцев, попросив у них рекомендательное письмо? Или прибегнуть к содействию пресс-атташе советского посольства? А может быть, мне самому написать сеньору Жоржи вежливое послание, представиться, попросить о встрече? Он назначит день и час. Я приезжаю. Звоню из гостиницы: Мне говорят: «Сеньор Жоржи вас уже ждет».

Словом, вариантов было много, но среди всех этих «домашних заготовок» не было ничего напоминающего наш бесцеремонный и стремительный кавалерийский наскок. Добро бы еще мы пытались захватить врасплох какого-нибудь чужого человека, нужного нам, но уклоняющегося от встречи. Тогда метод Макиавелли «цель оправдывает средства» мог бы показаться приемлемым. А тут мы, можно сказать, нападаем из засады на друга нашей страны, на человека, который, разумеется, согласился бы встретиться с нами, предупреди мы его заранее…

Такие примерно мысли обуревали меня, когда мы стояли у черной, сплетенной из металлических прутьев калитки, ожидая, как кто-нибудь в доме откликнется на наш звонок. И в эту минуту я отчаянно злился на Виталия и втайне даже надеялся, что никого в этом доме не окажется. А когда светлая дверь все же отворилась и по каменной лестнице, орнаментированной осколками голубых «азулежос», к нам вниз пошла смуглая молодая женщина, я поспешил в самом прямом смысле этого слова спрятаться за спину Боровского. Я твердо решил поменьше раскрывать рот, пошире раскрыть глаза и побольше слушать, набираясь ума-разума рядом с бывалым коллегой, который — как уже неоднократно можно было убедиться — при всей своей мягкости и интеллигентности был способен идти к поставленной цели настойчиво, как ледокол.

А дальше все было именно так, как и предвидел Виталий. Мы представились этой молодой женщине. Она пригласила нас подняться, попросила подождать минуточку и вышла. Мы осмотрелись, увидели, что находимся в гостиной, напоминающей зал музея народного творчества: на полках и стеллажах были расставлены сотни сувениров и игрушек из глины, камня, дерева, металла. И тут же к нам вышел хозяин этого дома: коренастый, неторопливый, в просторной красной рубахе, серых шортах и сандалиях на босу ногу. Он был спокоен и сосредоточен, словно тамада за грузинским столом. Он поздоровался, поинтересовался, чем может быть полезен, услышал в ответ от Виталия просьбу об интервью, «ради которого и добирался он, Виталий, сюда из Москвы по поручению газеты „Правда“».

Легкая улыбка тронула начинающие седеть усы этого человека, и мы почувствовали, что мудрый сеньор Жоржи все видит, все понимает и нам нет нужды прибегать к дешевым трюкам и к профессиональной патетике. Он с удовольствием побеседует с советскими друзьями, но не сию минуту, а завтра: сейчас он должен уехать, его уже ждут. А если у нас есть желание ознакомиться с городом, то он готов предоставить в наше распоряжение прямо сейчас свою машину и попросит Зору — он посмотрел на молодую женщину, которая встретила и проводила нас в дом, — помочь нам, показать все то, что достойно быть увиденным в этом лучшем из всех городов на нашей грешной земле. Сеньор Жоржи улыбнулся, развел руками, словно извиняясь, что сам не может сопровождать нас, и вышел.

И все так и было: мы сели в машину, и целый день нас возили по этому удивительному городу помощница Жоржи Зора и его дочь — пятнадцатилетняя Палома.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки спустя два десятка лет после той феерической — другого слова не подберешь! — поездки по Салвадору, меня вновь охватывает сладкая волна восторга и изумления. Я вновь переживаю то неожиданное потрясение от встречи с этим тропическим городом, пропитанным соленым запахом моря. Из калейдоскопа впечатлений память выхватывает самые яркие кадры: шумный и грязный рынок Меркадо Модело, где в маленьком ресторанчике «Мария де Сан-Педро» Зора угощала нас экзотическими шедеврами байанской кухни, сдобренными нестерпимо острыми приправами. Вспоминается библиотека монастыря Святого Франциска, где мы окунулись в затянутый паутиной, запорошенный пылью мир XVII века с его необъятными фолиантами на гигантских пюпитрах, с древним глобусом, черепом на столе и сухой чернильницей, из которой торчало гусиное перо. Потом была «Школа капоэйры» — маленький спортзал, точнее говоря — не очень большая комната, в которой мы наблюдали урок древней африканской борьбы, превратившейся в последние годы в любопытную смесь танца и спортивного состязания. А вечером — за городом, в большом деревянном бараке, освещенном неверным светом десятков свечей, хоровод кандомбле — языческого культа, пришедшего в Баию вместе с черными невольниками из Африки.

И на следующий день после этого фейерверка впечатлений пришли мы вновь в дом на улице Алагоиньяс, чтобы — наконец-то! — побеседовать с «местре», как уважительно зовут там, в Бане, сеньора Жоржи. «Местре» — это синоним понятий «маэстро», «учитель», «мастер».

Остановившись перед дверью 33-го дома по улице Алагоиньяс, Виталий строго посмотрел мне в глаза и отечески напомнил:

— Старик! Тебе, я надеюсь, хорошо известны нормы журналистской этики. И ты знаешь, что за интервью сюда приехал я. А ты приехал со мной. И поэтому, пока я буду беседовать со стариком, ты обязан хранить гробовое молчание. А уж потом, когда я отыграю свои вопросы, тогда ради бога: можешь спросить у него что-нибудь и для себя, чтобы и у тебя появилось право сказать когда-нибудь в одном из твоих опусов, «как рассказал мне однажды Жоржи Амаду»…

Виталий сказал это и нажал кнопку звонка. И мы опять были встречены тепло и приветливо. Прошли в гостиную, сели в мягкие кресла, и я приготовился получить от Виталия еще один урок: поучиться у него искусству ведения интервью. И даже не стал отвлекаться разглядыванием картин и сувениров, хотя и сознавал, что опытный журналист на моем месте успел бы их рассмотреть. Они пригодились бы ему для создания настроения при описании окружающей писателя атмосферы этого дома. Но я не умел еще тогда ловить сразу двух зайцев: слушать интервью, которое ведет Виталий, и глазеть по сторонам. Впоследствии я понял, что, если хочу стать профессионалом, необходимо научиться распределять свое внимание: фиксируя главное, не упускать из поля зрения и второстепенное. А тогда, в доме Жоржи Амаду, я целиком сосредоточился на одном: на беседе Виталия с хозяином дома.

И, с благоговейным трепетом прислушиваясь к диалогу моего коллеги с Мастером, я вдруг почувствовал, что что-то в этой беседе не клеится: интервью получалось какое-то заземленное, будничное. Мне казалось, что все то, о чем спрашивал своего собеседника Виталий, уже было известно и Виталию, и мне.

«На скольких языках изданы Ваши книги?..» — «На тридцати». Мы знали об этом, потому что об этом не раз писали все, кто до нас встречался с Жоржи Амаду. «Каковы тиражи Ваших книг в Бразилии и за рубежом?» Ответ и на этот вопрос не был для нас новостью: даже небывалые по бразильским представлениям тиражи книг Жоржи Амаду на его родине уступают астрономическим тиражам его романов в Советском Союзе.

«Каковы Ваши творческие планы?» — спрашивает Виталий. И сеньор Жоржи отвечает, что вообще-то он не любит говорить о будущих книгах, ибо сам не знает, какой получится у него книга, до тех пор, пока не поставит точку в конце последней главы. Но сейчас он может ответить на этот вопрос. Ибо очередная книга почти готова. Это не роман. Это книга о Баие. Нечто вроде эссе. Гимн родной земле. Там будут фотографии Флавио Дамма, — одного из известнейших бразильских фотографов. И рисунки Карибе — «одного из лучших наших художников, может быть, самого байанского художника, хотя он, как это ни покажется странным, по происхождению не байанец и даже не бразилец: родился в Аргентине, по приехал сюда, стал бразильцем, живет у нас в Баие, и трудно найти другого художника, который так чутко и зорко чувствовал бы и понимал нашу землю».

— Как, простите, имя этого художника? — переспрашивает Виталий.

— Ка… ри… бе…

Виталий пишет, показывает написанное сеньору Жоржи, Мастер проверяет, утвердительно кивает головой. А меня начинает распирать злость: зачем писать все это в блокнот? Не лучше ли было бы воспользоваться магнитофоном? Микрофон, бывает, поначалу пугает и сковывает людей, но к нему быстро привыкают, через пять-десять минут собеседник перестает обращать на него внимание, и беседа идет плавно, человек охотно раскрывается перед тобой.

— Извините! — В комнату входит женщина средних лет, черноволосая, густобровая, как украинка, с морщинками у глаз, теми самыми морщинками, о которых Марк Твен сказал, что они могут быть только следами прошлых улыбок. В руках у нее поднос: кофе, соки, печенье. Мы уже знакомы с ней: дона Зелия, жена Жоржи.

— Извините, что мешаю вашей беседе, но хотела бы угостить вас кофе.

— Ничего, ничего, — говорит Виталий, закрывая блокнот. — Мы в принципе уже почти закончили. Вот, может быть, мой коллега пожелает задать сеньору Жоржи какой-нибудь вопрос. — Он поощрительно похлопывает меня по плечу. Чувствую, что он доволен и интервью своим, и мной он тоже доволен: я проявил такт, не нарушил неписаных норм журналистской этики.

Дона Зелия разливает по чашечкам кофе, сеньор Жоржи дружелюбно смотрит на меня в ожидании, а у меня, как назло, вылетел из головы этот вопрос, который я вынашивал со вчерашнего дня. То есть не сам вопрос, а его перевод на португальский. Я мучительно вспоминаю заготовленную и напрочь забытую фразу, чувствую, что даже краснею от напряжения, но не могу вспомнить и, поскольку все вопрошающе глядят на меня, выпаливаю первое, что пришло в голову:

— У вас очень красивый дом…

Сеньор Жоржи улыбается и покачивает головой в знак согласия. Дона Зелия, которая в эту минуту ставит передо мной чашечку кофе, говорит:

— Да, он всем нравится. Его помогали отделать наши байанские друзья, художники и архитекторы. И знаете, кого мы должны благодарить за этот дом? — спрашивает дона Зелия. — Габриэлу…

Мы с Виталием удивленно поворачиваемся к сеньору Жоржи. Он улыбается в седеющие усы и прихлебывает кофе.

— Да, да, — говорит его жена, усаживаясь на диван. — Жоржи продал американской кинофирме «Метро» авторские права на экранизацию «Габриэлы», и на эти деньги мы построили дом.

— А фильм? — спрашиваю я.

— Фильм до сих пор так и не снят, — говорит дона Зелия.

— К счастью, — добавляет сеньор Жоржи. — Надеюсь, что этого никогда не случится.

— Мы хотели, чтобы дом был типично байанский, — говорит дона Зелия, и, услышав слова «типично байанский», сразу же вспоминаю вопрос, который хотел задать хозяину дома:

— Сеньор Жоржи, я работаю в Бразилии совсем недавно, всего несколько месяцев, и в Баию приехал впервые, но уже много раз слышал, что Баия — это самый типичный бразильский штат, что душа Бразилии живет в Баие. Это правда? И если это правда, то объясните, пожалуйста, почему именно Баия приютила у себя «душу Бразилии». И вообще: что это такое — «бразильская душа»?..

— Конечно, душа страны нашей живет в Баие, — говорит сеньор Жоржи и ставит на столик чашечку кофе, словно давая понять, что время безмятежной болтовни кончилось, и сейчас начнется настоящий и серьезный разговор.

— Конечно, — повторяет он еще раз, смотрит в светлый, выложенный бело-голубыми изразцами пол, собирает морщины на лбу и начинает говорить неторопливо, словно размышляя вслух. Он говорит, что именно здесь, в Баие, родилось большинство обычаев и традиций бразильцев. Что именно на этой земле сложилась бразильская нация, вобравшая в себя все лучшее, что было в трех ее прародителях, в трех великих народах, которые смешали свою кровь, чтобы дать жизнь Бразилии: африканские негры, древнебразильские индейцы и выходцы из Португалии. Он говорит, что именно из этого великого смешения, этой случившейся именно на земле Баии встречи Америки, Африки и Европы, родилась не только этническая сущность бразильской нации, но и вся бразильская культура, характер, темперамент, словом, все то, что сегодня составляет неповторимый облик этой страны и ее людей. И поэтому именно здесь, в Баие, можно особенно хорошо почувствовать все самые лучшие, самые яркие и достойные уважения черты бразильцев. Например, демократизм.

— Вы видите на наших улицах людей разного цвета кожи, негров здесь больше, чем в Рио или в любом другом районе страны. Но вы никогда не заметите никаких расовых предрассудков и предубеждений. И если попытаться назвать самые типичные черты байанского характера, которые свойственны и остальным бразильцам, то это будут именно демократизм, простота, сердечность, присущая нам способность всегда по-братски встретить любого гостя нашей Земли…

Жоржи говорит вдохновенно и горячо. Он рассказывает о своих земляках, о друзьях и товарищах. Мы чувствуем, что он гордится своей землей, любит ее и счастлив, что живет и работает именно здесь. Он говорит о жизни людей, преисполненной страдания и горя, ведь подавляющее большинство сынов этой земли — нищие, бедняки, парии. Но при всех неурядицах, лишениях и несчастьях байанам, подобно всем остальным бразильцам и в большей степени, чем остальным бразильцам, присущи оптимизм, жизнелюбие, вера в то, что рано или поздно жизнь изменится к лучшему.

…Жоржи говорил долго, взволнованно, страстно. И мы слушали его с тем же волнением и трепетом, с каким он говорил. И Виталий, слава богу, не раскрывал свою записную книжку и не переспрашивал, как пишется слово «кандомбле» и что означает понятие «террейро». И дона Зелия не предлагала вновь наполнить пустые кофейные чашки. И никто не входил в эту комнату, словно озаренную вдохновением и радостью.

Возвращаясь в гостиницу, мы молчали, потрясенные этой неожиданной вспышкой. А затем в номере, стоя у окна, выходящего на океан, Виталий достал из кармана записную книжку, пролистал ее и сказал:

— Черт знает, отчего это случается: сидишь, задаешь важные и нужные вопросы, слушаешь правильные и обстоятельные ответы, и все вроде бы хорошо, гладко, прямо по учебнику, а потом приходишь домой и видишь, что все не так, все не то. Умно, правильно, но неинтересно. Но кто мне скажет, как заранее узнать, от какого вопроса загорится и разговорится твой собеседник?..

Вскоре я понял, что именно в этом — в умении «разбудить», зажечь своего собеседника — и кроется высшее искусство и, может быть, главная тайна журналистики. С Жоржи Амаду я больше так и не встретился там, в Бразилии. Но продолжал следить за его творчеством, читал все, что выходило из-под его пишущей машинки (я не сказал: «из-под его пера», ибо знаю, что он пишет только на машинке), собирал рецензии и интервью, которые брали у него бразильские и зарубежные журналисты. И, разумеется, размышлял о его книгах, о его героях. Пытался постичь причины его феноменального успеха в своей стране и за рубежом. И спустя уже много лет после той единственной встречи с писателем в Баие, к 70-летию со дня рождения Мастера, появился очерк. Нечто вроде попытки понять, в чем секрет неотразимого профессионального обаяния «сеньора Жоржи» и неугасимого интереса, который вызывают у людей его романы. И все, что он пишет. Я хочу процитировать его в этой книге.

* * *

«Несколько лет назад на Цейлоне (это было в те времена, когда государство это еще не называлось Шри Ланкой) Жоржи Амаду и его жена, находившиеся проездом в том далеком уголке света, случайно встретились за утренним кофе с единственным, кроме них, постояльцем маленькой гостиницы. Как всегда бывает в таких ситуациях, за учтивыми поклонами и скупыми замечаниями о погоде последовали взаимные представления. Узнав, что имеет дело с бразильцами, исландец пришел в волнение и спросил, не знакомы ли они случайно с великим писателем из их страны — Жоржи Амаду. Дело в том, что он только что прочитал изданное недавно на исландском языке „Мертвое море“, пришел в восторг и был бы счастлив выразить свою признательность соотечественникам автора этой поистине выдающейся книги…

Итак, бразильский роман на исландском языке на острове Цейлон! Согласитесь, что трудно представить себе иную ситуацию, которая столь наглядно рисовала бы поистине безграничную популярность писателя, произведения которого печатаются почти на четырех десятках языков мира: от английского до вьетнамского, от китайского до арабского. Десять лет назад, когда Жоржи Амаду отмечал свое 60-летие, бразильский журнал „Вежа“ сообщил, что только на родине книги его изданы тиражом два с половиной миллиона экземпляров. И это в стране, где более половины населения неграмотно и где книге крайне трудно оторвать человека от экрана телевизора, транслирующего бесчисленные футбольные матчи!

Видимо, было бы не очень этично безапелляционно присвоить Жоржи Амаду „звание“ лучшего писателя Бразилии: в конце концов на вкус и цвет, как говорится, товарища нет, бразильская литература очень богата талантами и яркими именами, да и вообще литература — это не спорт с его объективными показателями, выраженными в голах, очках и секундах. Давно уже не секрет, что даже астрономические тиражи книг далеко не всегда способны служить пропуском на литературный Олимп и в сердца людей, понимающих толк в хорошей литературе. Вспомним, например, авторов „комиксов“ типа Микки Спиллейна или даже таких, претендующих на звание писателя книгопеков, как Ирвин Уоллес. Обо всем этом можно спорить бесконечно долго, но в любых литературных спорах дискуссия сразу же угасает, когда произносится имя Жоржи Амаду. И когда неожиданно осознаешь, какой глубокий символ несет в себе фамилия писателя: ведь „Амаду“ в переводе на русский означает „любимый“… Да, он действительно любим и почитаем. Безусловный авторитет этого имени у критиков и читателей сомнению не подлежит. И хочется спросить: почему?

В чем же причина этой не знающей границ и языковых барьеров читательской любви? Почему Габриэла, Педро Арканжо, дона Флор или Тереза Батиста с такой легкостью завоевывают сердца и души русских и японцев, французов и австралийцев, мексиканцев и англичан? Пытаясь найти ответы на эти вопросы, можно, вероятно, говорить о величайшем таланте писателя, о его доведенном до филигранной тонкости владении всеми секретами литературного ремесла, о силе его воображения, способного с одинаковой легкостью зажечь и увлечь и книжника-сноба, ищущего утонченных литературных эмоций, и бесхитростного читателя, привыкшего довольствоваться хитроумной интригой или щедрыми сексуальными сценами. Правомерно, видимо, было бы отметить и еще одно обстоятельство: подавляющее большинство героев Жоржи Амаду — простые люди, воплощающие в себе самые типические и характерные черты бразильской нации, ее страстный темперамент, неугасимый оптимизм, умение не сгибаться под тяжестью лишений и всегда сохранять наивную, но чистую веру в обязательное, хотя, может быть, и не очень скорое торжество добра над злом.