По обе стороны экватора

Дона Тереза ликовала, ее распирало неудержимое желание выплеснуть на меня хотя бы малую толику обуревающей ее нежности к своему отпрыску.

— Угадайте, сеньор Игорь, — спросила она, — какой подарок получил от меня Генри к своему совершеннолетию?

— Какой?.. Мотоцикл, наверное, — сказал я, зная, что мотоциклетный спорт как раз в то время входил в моду среди молодежи «класса А», как классифицировали местные социологи наиболее обеспеченные слои населения, и каждую ночь Копакабана оглашалась неукротимым ревом мотоциклетных моторов и визгом сирен, исполняющих популярную мелодию «идола» 16-летних Роберто Карлоса: «Я хочу, чтобы все катилось к дьяволу».

— Нет, не мотоцикл, — с улыбкой ответствовала дона Тереза.

— Неужели вы купили ему автомобиль?

— Нет, вы не угадаете. Лучше послушайте и согласитесь, что такой подарок своему сыну может сделать только действительно эмансипированная мать… Так вот, я повела его в буате. Знаете этот миленький уголок: «Черная птица» на улице Сикейра Кампос?

Да, я слышал об этом «буате», как называются в Бразилии ночные кабаки с очень дорогой выпивкой и не очень дорогими служительницами Мельпомены и Талии. Пять лет назад, как писали газеты, он был самым модным прибежищем артистической богемы, но впоследствии пришел в упадок, и его владельцы пытались удержать клиентуру особо смелыми сеансами стриптиза.

— Я, конечно, знаю, что мой Генри бывал уже в «Черной птице» и без меня, но мне очень хотелось отпраздновать его совершеннолетие именно таким выходом «в свет». Тем более что я женщина без предрассудков. Я не прячу свои годы и не стесняюсь взрослого сына. — Она энергично взмахнула свежеокрашенными, черными, как смоль, кудрями. — Мы очень мило провели вечер. И Генри понравилась там Марго. Вообще-то ее зовут Жоана, но эти мулатки из простонародья всегда берут себе для сцены артистические имена на заграничный лад. Так вот Марго — она там королева стриптиза, ее всегда принимают очень хорошо — произвела на моего Генри просто неизгладимое впечатление. Я его не осуждаю: мальчик вырос, и у него появляются вполне естественные запросы. И потом эта девочка — одна из немногих, кто еще сохранил способность удерживать стриптиз на уровне подлинного искусства… Генри прямо-таки потерял голову, и я решила сделать ему подарок. Я разрешила Генри пойти с ней. И оплатила ему целую ночь с Марго, что, между прочим, стоит недешево.

Дона Тереза торжествующе посмотрела на меня. И засмеялась счастливым смехом матери, у которой есть все основания гордиться любимым сыном.

Придя в себя от этого всплеска откровенности, я вздохнул и согласился, что ни я, ни моя жена, конечно же, не способны на такой взлет родительской нежности.

И будь у нас сын, а не дочь, жена вряд ли рискнула бы ознаменовать его совершеннолетие знакомством с глубоким и своеобразным артистическим дарованием Марго. Ибо в нашей опутанной архаическими предрассудками семье пока еще отдается предпочтение классическому балету перед новаторским искусством жриц свободной любви из «Черной птицы». «И вообще, — вздохнул я, — мы с супругой являемся приверженцами классических методов воспитания детей».

— А жаль! — назидательно сказала дона Терезинья и отправилась на кухню сварить еще по чашечке кофе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Монолог с подтекстом

После того как квартира была найдена, мне, как и каждому зарубежному корреспонденту, предстояло сделать еще один важный шаг: обзавестись аккредитацией, то есть получить у властей документ, разрешающий заниматься корреспондентской деятельностью. Для этого я отправился в старинный особняк на улице Флориано Пейшото, где находилось тогда министерство иностранных дел, названное «Итамарати» — в память об одном из прежних владельцев этого импозантного бело-розового здания.

В уютном салоне, затянутом древними гобеленами, меня встретил учтивый чиновник, облаченный, как гробовщик, в черный костюм. Пробежав глазами письмо руководства Гостелерадио с просьбой «аккредитовать подателя сего в качестве собственного корреспондента Советского телевидения и радио в Бразилии», он угостил меня неизбежным во всех официальных церемониях «кафезиньо», откашлялся, закурил и заговорил.

Прихлебывая густой сироп, я слушал его размеренный монолог. От имени всех сотрудников отдела печати министерства мне были даны заверения в искренней готовности оказать всяческое содействие в выполнении возложенной на меня миссии. Тут я энергично закивал головой, а мой собеседник легким и элегантным ответным кивком благосклонно принял мою благодарность, как нечто само собою разумеющееся, после чего продолжал свое нравоучительное повествование. С мягкой улыбкой он выразил непоколебимое убеждение в том, что «наш дорогой и высокоуважаемый коллега» (то есть я) будет в своей деятельности неукоснительно руководствоваться «священными принципами объективности информации», что он (то есть я) «намерен свято уважать бразильские законы и главную свою цель всегда будет видеть в не предвзятом и правдивом освещении нашей жизни».

Я вновь закивал, но уже без прежнего энтузиазма. Я почувствовал, что путь мой не будет усыпан розами: монолог чиновника из отдела печати был пронизан драматическим подтекстом, как чеховская драма, в которой за банальными фразами о погоде и видах на урожай малины скрываются вулканические эмоции и трагедии. Я улыбался и соглашался, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь. И мой собеседник понимал, что я его понимаю. А чтобы подтекст этого «взаимопонимания» стал понятен и вам, уважаемый читатель, необходимо сделать небольшой исторический экскурс.

Ровно за два года до моего приезда в Бразилию в этой стране произошел военный переворот. Само по себе это событие не является для Латинской Америки чем-то из ряда вон выходящим. Скорее наоборот. Скажем, в соседней Боливии за полтора века ее независимого существования власть менялась около двухсот раз. Но переворот перевороту рознь. Путч 1964 года в Бразилии отнюдь не был стандартной церемонией насильственного перехвата власти одной политической или военной группировкой у другой. Чтобы стала понятной его суть, отойдем еще на несколько лет назад и вспомним, что в конце 50-х — начале 60-х годов после долгого периода диктатуры в Бразилии начал консолидироваться режим буржуазной демократии. Сменявшие друг друга президенты Жуселино Кубичек, Жанио Куадрос и Жоан Гуларт сделали немало для экономического развития страны, для укрепления ее международного авторитета. При Кубичеке, например, была заложена и открыта знаменитая новая столица — Бразилиа, находящаяся в географическом центре государства и символизировавшая решимость нации приступить к освоению своих необъятных территорий. Его преемник Куадрос покончил с односторонней внешнеполитической ориентацией на США, заявил о намерении установить дипломатические отношения с Советским Союзом и другими социалистическими государствами. Гуларт пошел по этому пути еще дальше: в ноябре 1961 года дипломатические отношения с нашей страной были восстановлены.

Тем временем в Бразилии нарастала борьба между реакционными партиями, защищавшими интересы крупного капитала, промышленников, латифундистов, и прогрессивными, националистическими и патриотическими силами, настаивавшими на дальнейшем углублении начатых или задуманных реформ.

…В таком конспективном изложении эти сложные процессы выглядят несколько примитивно, не отражают многообразия, запутанности и остроты внутриполитической ситуации, но я надеюсь, что читатель поверит мне на слово: тогда, в начале 60-х, страна была охвачена кипением, брожением и лихорадкой. Увлечение «политикой» было повальным и повсеместным. Проекты государственных законов и программы политических партий обсуждались в студенческих общежитиях и заводских столовых, в солдатских казармах и великосветском кафе-кондитерской «Коломбо» на авениде Рио-Бранко в Рио-де-Жанейро. 31 марта 1964 года всему этому был положен конец: командующие вооруженными силами сместили президента Гуларта, который вынужден был отправиться в эмиграцию в Уругвай. Пришедшие к власти генералы объявили главной своей целью очищение страны от «коммунистической заразы», восстановление «добрых отношений» с Соединенными Штатами, укрепление позиций крупной буржуазии, земельных собственников, банкиров. Были запрещены и подверглись жесточайшим преследованиям не только коммунистическая партия, но и профсоюзы, крестьянские лиги, все общественные организации и политические партии, которых можно было заподозрить не то что в оппозиции, а хотя бы в скептическом отношении к новому режиму. А чтобы сохранить видимость нормального функционирования общества и создать иллюзию «демократии», генералы решили все же учредить две партии. Одну — она была названа АРЕНА — официальную, правительственную, куда резво сбежались все штатские сторонники нового режима, все идейные борцы с «коммунистической угрозой» и поборники дружбы с Соединенными Штатами. Другой — ее назвали МДБ — отвели роль благопристойной, выдрессированной и бесправной «оппозиции».

Это стремление подгримировать режим, придать ему хотя бы отдаленное сходство с традиционными моделями государственной машины, было обусловлено старой, как сам мир, истиной: ни один из диктаторов не любит, когда его называют «диктатором». Самые кровавые перевороты и самые предательские мятежи всегда свершались, если верить их организаторам, во имя утверждения высоких идеалов демократии и самых чистых принципов свободы, равенства и братства.

Исторические параллели и ассоциации — дело крайне рискованное, и мне не хотелось бы отождествлять бразильский режим середины 60-х годов с какими-либо классическими образцами военной диктатуры. Но бесспорен тот факт, что его руководители, ревностно заботясь о поддержании на должном уровне своего международного престижа, строго следили за тем, как освещает их деятельность пресса. И весьма раздраженно встречали любое проявление скепсиса или недоверия, не говоря уже о критике. Со своими собственными «скептиками» внутри страны справиться было нетрудно. А с зарубежными — дело обстояло сложнее. Объективное и честное изложение событий, происходивших в стране в те годы, одним из советских корреспондентов вызвало резкое недовольство властей, результатом чего явилась его высылка из страны.

…Именно об этом я и вспомнил в ту минуту, когда учтивый чиновник отдела печати министерства иностранных дел, призвав к «правдивому и объективному освещению нашей жизни», многозначительно выразил сожаление, что далеко не все еще представители зарубежной прессы смогли правильно понять «всю сложность происходящих в нашей стране процессов». И в ряде случаев, сказал он, разведя в знак искреннего огорчения руками, это трагическое непонимание или «нежелание понять» повлекли за собой «крайне сожалительные и очень нежелательные последствия».

Из сказанного ясно, что мой визит в отдел печати министерства иностранных дел не был пустой формальностью. В чужой монастырь не ходят со своим уставом, и, коль скоро ты взялся за работу в той или иной стране, будь добр, уважай ее законы и особенно хорошо изучи «устав» и порядки, которые установлены там для иностранных журналистов. И которые, увы, индивидуальны, оригинальны и неповторимы в каждой стране. Есть правительства, рассматривающие корреспондентский корпус как враждебную банду в своем тылу или как злокачественную опухоль на здоровом теле местной демократии. Они относятся к нашему брату корреспонденту с крайней подозрительностью, если не сказать, враждебностью, которая буквально удесятеряется, когда речь идет о корреспонденте телевидения, ибо человек с кинокамерой — это куда более подозрительное и потенциально «опасное» существо, чем журналист с блокнотом. Что написано пером, можно (вопреки пословице) опровергнуть, но все, что снято кинокамерой, не поддается обычно ни опровержению, ни отрицанию.

Когда газетчик пишет о зверствах военной диктатуры, о горах трупов, которые он видел, к примеру, в сальвадорской деревне после того, как ее посетила карательная экспедиция правительственных войск, официальный представитель президента Хосе Наполеона Даурте может сказать, что репортер это выдумал. Но когда дети с распоротыми животами запечатлены на кинопленке, тут уж никто не поверит никаким официальным опровержениям и разъяснениям.

Поэтому в подавляющем большинстве стран работа телевизионных корреспондентов подвергается еще более строгой регламентации, чем деятельность газетчиков. И все же, возвращаясь мысленно в тот особняк Итамарати на улице Флориано Пейшото, прихожу к выводу, что с точки зрения условий работы жаловаться на Бразилию, пожалуй, не стоит: местные чиновники не отравляли нашу корреспондентскую жизнь слишком уж мелочными придирками или опекой.

Может быть, у кого-нибудь из читателей возник вопрос: почему я с такой дотошностью рассказываю об этих, в общем-то второстепенных, далеко не самых важных особенностях нашей работы? Делаю я это потому, что для нас эти «детали» очень часто вырастают в сложные и мучительные профессиональные проблемы. Представьте себе: вы узнаете, что где-нибудь в соседней провинции, километрах в ста от столицы страны, в которой вы живете и работаете, случилось что-либо чрезвычайное, важное. Крестьянское восстание или обвал в шахте. Наводнение или убийство фашистами популярного политического деятеля. Или, допустим, вам неожиданно сообщают о предстоящей завтра демонстрации, забастовке, митинге либо каком-либо ином мероприятии, которое вам обязательно хотелось бы отразить, о котором вам нужно во что бы то ни стало передать информацию или репортаж в газету, в программу «Время» или в выпуск «Последних известий» на радио. Но по законам страны, в которой вы работаете, запрос на поездку может быть подан только, допустим, за двое суток. Вот вам драма, хорошо знакомая почти каждому из тех, кто работал зарубежным корреспондентом. Вот пример того, как незначительный на первый взгляд параграф инструкции может связать журналиста по рукам и ногам и лишить возможности выполнить возложенную на вас задачу.

…Сидя в мягком кресле против затянутого в черный костюм чиновника Итамарати, я не представлял себе пока толком мою предстоящую работу. Я почти ничего не знал о том, что буду делать. Строго говоря, я даже не был еще в те минуты корреспондентом, ибо мне пока не вручили зеленый корреспондентский билет. Но я хорошо понимал, что, хочешь — не хочешь, мне все же Придется учитывать «советы» и «пожелания», услышанные в ходе этого первого общения с представителем страны, в которой я впервые в жизни ступил на нелегкую корреспондентскую стезю.

Кстати, с чего она началась, эта стезя? Откуда следует вести отсчет? С того дня, когда я был «проведен приказом» председателя Гостелерадио? Или когда прибыл в Рио? Когда получил корреспондентский билет? Или когда передал в Москву первую корреспонденцию?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Премьера, которая не состоялась

Думаю, что началом творческой биографии собкора правильнее всего считать первую переданную им в редакцию заметку, комментарий или репортаж.

Первую свою корреспонденцию, отправленную из Рио-де-Жанейро в Москву, я разыскал много лет спустя в старых папках с копиями моих телеграмм. Эти папки уже после возвращения из Бразилии вручили мне сотрудницы отдела корреспондентской сети Гостелерадио. Опущу описание эмоций, охвативших меня, когда я листал пожелтевшие машинописные листы, зафиксировавшие всю мою пятилетнюю работу в этой стране. Но не могу не вспомнить волнение, с которым рассматривал самую первую телефонограмму:

«Для „Последних известий“.

Наш корреспондент передает из Рио-де-Жанейро:

С большим успехом проходят здесь гастроли Московского цирка. Бурными овациями сопровождаются выступления дрессированных медведей Валентина Филатова, канатоходцев Магомедовых и других артистов. Под громовой хохот публики собаки под руководством дрессировщицы Виктории Ольховиковой разыгрывают футбольный матч.

Бразильская печать публикует рецензии, отмечающие высокий уровень советского циркового искусства. Газеты подчеркивают важнейшее отличие от других стран Запада: в Советском Союзе талантливая артистическая молодежь может бесплатно обучаться в специальных учебных заведениях. Бразильская общественность с большим одобрением встретила решение советских артистов пропускать бесплатно на представления воспитанников детских приютов Рио-де-Жанейро. Гастроли Московского цирка в Рио-де-Жанейро продлятся до конца июля.

Рио-де-Жанейро. Фесуненко. 15 июля».

В левом верхнем углу — мрачная резолюция: «Не исп.». Она означает, что мой вдохновенный опус не тронул черствые сердца дежурных редакторов «Последних известий», заметка не прошла в эфир.

…Я перечитываю восторженно-наивные строчки моей первой корреспонденции и вспоминаю, как это было. Как суетился я в день советской цирковой премьеры, которая должна была состояться во Дворце спорта знаменитого стадиона «Маракана», ласково именуемого бразильцами «Мараканазиньо», что означает нечто вроде «Крошечная Маракана», «Мараканашечка»… Я вспоминаю, как гордо следовал мимо контролеров, предъявлял им новенький, только что полученный в министерстве иностранных дел, зеленый корреспондентский билет. И, доверительно наклоняясь, сообщал каждому из них голосом, преисполненным чувства собственного достоинства: «Пресса». Я вспоминаю веселую суету публики перед спектаклем. Громкий рев динамиков, исторгавших ритмическую музыку, вопли маленьких продавцов жареных орешков, сушеной картошки, апельсинового напитка «ларанжады» и жевательной резинки «шиклет». Жаркий и влажный воздух был пропитан сложным коктейлем запахов жареного мяса, сигаретного дыма, пронзительных дезодоров и иными ароматами, которыми благоухают все цирковые арены мира.

Когда началось представление, публика продолжала шуметь, смеяться, переговариваться, мальчишки с лотками по-прежнему сновали между рядами. Меня это раздражало, мне казалось, что очарованный волшебным искусством моих славных соотечественников зал должен замереть с первыми аккордами оркестра. Я тогда еще не понимал, что ни один бразилец просто не способен просидеть молча более тридцати секунд, что по ходу спектакля он должен делиться своими впечатлениями с соседом, вспоминать, как он уже видел нечто подобное два года назад в Буэнос-Айресе или прошлой зимой — в Порту-Алегре. Одновременно с этим он курит сигарету, читает газету, подкармливает орешками свое неспокойное чадо, нервно дергающееся у него на коленях, подмигивает незнакомой соседке слева, маскируя этот флирт от супруги, сидящей справа, которая тоже не сидит без дела. Она тоже в постоянном движении: грызет орешки, требует купить ей мороженое, восторгается акробатами, размышляет вслух о том, что будет, если кто-нибудь из них сорвется с трапеции, интересуется, чем дрессировщики кормят медведей и во сколько долларов в месяц им обходится звериный рацион.

Принимали наших артистов действительно хорошо. Овации сопровождались радостными воплями и оглушительным свистом, являющимся в этой стране высшим проявлением удовольствия. В антракте я направил стопы за кулисы. Во-первых, я сгорал от неудержимого желания еще раз ощутить себя корреспондентом, предъявив кому-нибудь корреспондентский билет. Во-вторых, считал своим долгом донести до соотечественников-артистов горячее дыхание зрительного зала, сообщить им, как хорошо их принимают, как их здесь любят и ценят.

Второе отделение прошло с еще более шумным успехом. Воздушные гимнасты вызвали вулканический восторг, клоун заставил публику рыдать от смеха, филатовские дрессированные питомцы потрясли «Мараканазиньо», а мотоциклетные гонки мишек сопровождались такими ликующими воплями, какие в Бразилии можно услышать только на футболе. На следующий день, вооружившись утренними рио-де-жанейрскими газетами, я приступил к сочинению уже процитированной выше корреспонденции. Слава богу, там, в Бразилии, как и в большинстве других стран мира, отчет о любой премьере — в театре, в цирке, на подмостках «Черной птицы» или на сцене Муниципального театра — обязательно печатается на следующий день. Рецензии на представление Московского цирка все без исключения оказались восторженными. И, изнемогая под бременем ответственности, лежащей на моих плечах, я попытался донести до советских радиослушателей горячее дыхание переполненного «Мараканазиньо». Увы, успех артистов не переплавился в успех собкора.

Я не имею права сердиться на дежурного редактора «Последних известий», отправившего в корзину мой взволнованный рассказ. Очень уж заметны в нем суета и многословие, слишком уж непростительны казенные штампы, даже со скидкой на неопытность корреспондента: «С большим успехом…», «рецензии, отмечающие высокий уровень…».

Диктуя стенографистке о решении советских артистов пропускать бесплатно на представления воспитанников детских приютов Рио-де-Жанейро, я так растрогался, что утратил способность к оценке собственного труда и не сообразил, что вместо нудной, казенной и заштампованной фразы: «Бразильская общественность с большим одобрением встретила решение…», следовало бы сказать что-нибудь простое и душевное: «Бразильцы были рады…». Или «Бразильцы ликовали, узнав, что…».

Как бы то ни было, премьера моя в тот раз не состоялась. Но об этом, к счастью, я не узнал. Я уже начинал входить в роль. Мне нравилась эта работа. Я рвался в бой и принялся за сочинение следующей корреспонденции, в которой уже на полутора (аппетит приходит во время еды!) страницах изложил комментарий «влиятельного бразильского еженедельника „Фолья да Семана“» по поводу американской интервенции во Вьетнаме. Если сделать скидку на некоторую скованность и бедность языка и не обращать внимания на слишком уж большой размер этого сочинения, даже сегодня, я, может быть, рискнул бы поставить под ним свою подпись. И тем не менее в левом верхнем углу первой страницы стояла все та же роковая резолюция: «Не исп.». Видимо, много было в те дни откликов, комментариев и корреспонденций на эту тему.

Да, горек хлеб собкора за рубежом. Тем более, когда еще нет опыта, когда связь не надежна и не докричишься по телефону до московских коллег. А если докричишься, то не услышишь, что они говорят тебе в ответ. Горек хлеб собкора, когда не с кем посоветоваться, не у кого спросить, некому пожаловаться. И трудно даже узнать, в какой мере используется там, в Москве, твой труд. Газетчикам хорошо: они имеют возможность убедиться, хотя и с опозданием, в каком виде оказалась на полосе их корреспонденция, очерк или интервью. А нашему брату, радисту и телевизионщику, тем более работающему на другой стороне Земли, куда советские радиоволны почти не доходят и телефонный голос слышен еле-еле, не дано это наслаждение — увидеть или услышать свой выстраданный опус. Но зато судьба оберегает нас от излишних разочарований, какие временами приходится испытывать газетчику, когда он обнаруживает в полученном с далекой родины номере газеты всего полтора десятка строк, оставшихся от своего очерка, который, казалось, «может потянуть на подвал». Мы редко узнаем о том, как безжалостно сократили в эфире наш очередной репортаж. Может быть, это даже и к лучшему: не опускаются руки, когда готовишь следующий.

«Комом» оказался не только мой первый корреспондентский «блин». Лишь с четвертого захода на цель я наконец добился успеха и вырвался во всесоюзный эфир. Положа руку на сердце могу признать, что дежурный редактор «Последних известий», если бы он руководствовался чисто творческими соображениями, и на сей раз имел все основания бросить в корзину мое донесение, но меня спасла важность события, о котором я повествовал: в Бразилию прибыл с официальным визитом советский министр внешней торговли. И поэтому из каскада моих взволнованных телеграмм, посвященных этому визиту, были отобраны и включены в выпуск новостей иновещания три следующие фразы: «В Рио-де-Жанейро начались переговоры о дальнейшем расширении советско-бразильской торговли, которые, как ожидают, завершатся через несколько дней подписанием нового торгового соглашения. В последнее время товарооборот между Советским Союзом и Бразилией заметно увеличился. За первые шесть месяцев этого года он достиг двух третей всего оборота за 1965 год».

Лиха беда — начало! Вслед за этой «премьерной» информацией в эфир подряд прошли еще несколько моих корреспонденций, но не пугайтесь, уважаемый читатель, не буду их цитировать, ибо не намерен испытывать ваше терпение.

Вспомню лучше, как однажды сквозь писк морзянок и треск атмосферных помех мне удалось поймать чуть слышную Москву. По какому-то невероятно счастливому совпадению именно в этот момент передавали очередной выпуск новостей, и я услышал, как диктор произнес: «Наш корреспондент Игорь Фесуненко передает из Рио-де-Жанейро». Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Я вжался ухом в прохладную пластмассу «Спидолы», но именно в этот момент где-то над Атлантикой прошелестела если не магнитная буря, то какой-то ионосферный сквознячок, и голос Родины безвозвратно угас. Я не услышал, что именно сообщил советским радиослушателям «наш корреспондент из Рио-де-Жанейро», но меня охватила и понесла сладостная волна восторга, я почувствовал, что мне теперь сам черт не брат и море по колено, захотелось выскочить на авениду Атлантика и поделиться своим счастьем с первым же встречным разносчиком кока-колы или чистильщиком башмаков.

Я не выскочил на улицу. Уже через пять минут я ощутил прилив энергии. Настал тот самый момент, когда мысль просится к перу, перо — к бумаге. Я почувствовал, что сейчас из-под моего пера должен появиться шедевр, бросился к столу и схватил лист бумаги. В такие мгновения надо писать поэму, вместо этого я принялся сочинять полнометражный радиоочерк под названием: «Рио, каким его видят птицы». Весь мой творческий восторг, всю мою, тогда еще весьма буйную энергию вложил я в это творение, посвященное «Сидади маравильоза» — «Прекрасному городу», как зовут Рио бразильцы. Восклицательных знаков на пяти страницах текста хватило бы Льву Толстому на весь второй том «Войны и мира». Я не жалел эпитетов, сравнительным степеням имен прилагательных без колебаний предпочитал превосходные. Сейчас просто не могу понять, как позволил себе сочинить эту пышную оду, которая могла бы пригодиться для рекламного буклета, вручаемого туристам, но никак не подходила для передачи по Советскому радио. И представляю себе досаду и удивление московских коллег, когда они читали сей опус, прежде чем выкинуть его — и поделом — в корзину.

Оглядываясь сейчас назад, вспоминая тот первый этап работы в Рио, сопоставляя его с опытом более поздних командировок, прихожу к выводу, что во всех странах, где мне довелось работать, повторялась одна и та же ситуация: сначала казалось, что я обречен на провал. Я не спал ночами, рычал на безответных домочадцев, изнемогал под бременем ответственности и ругал себя последними словами за то, что ввязался в это непосильное, гиблое дело. Потом, спустя несколько месяцев, обживаясь, обзаводясь друзьями и знакомыми, получая ободряющие письма от коллег и начальства из Москвы, узнавая, что мои материалы были «отмечены на летучке» или даже оказались «на красной доске», я вдруг неожиданно и незаметно для себя попадал в сладостный плен эйфории. Мне казалось, что теперь-то я уже знаю все и об этой стране, и о работе зарубежного корреспондента. Что нет для меня больше тайн и секретов и отныне буду выдавать на-гора одни только шедевры.

Иллюзия эта жила месяц-другой. Я безмятежно слал в редакцию бойкие, не требующие слишком больших интеллектуальных усилий заметки о происках американского империализма в стране моего пребывания и о борьбе трудящихся за свои права, о росте инфляции и падении реальной заработной платы. Сообщал о гастролях советских артистов и излагал комментарии прогрессивных газет. Отрезвление от этой самонадеянной творческой спячки наступало по-разному. Либо я брался за какую-то по-настоящему сложную тему и осознавал, что не могу, не умею, не способен убедительно и профессионально грамотно писать об этом. Либо встречался с ярким, хорошо знающим Бразилию человеком, который подавлял меня своим интеллектом, талантом, мастерством. Либо отправлялся в дальнюю командировку и, ошеломленный величием и многообразием страны и сложностью ее проблем, приходил к выводу, что для того, чтобы познать хотя бы поверхностно этот многоликий и противоречивый мир, не может хватить и десятилетий корреспондентской работы.

Сейчас, вспоминая первые шаги свои на корреспондентской стезе, посмеиваюсь и удивляюсь. Слишком уж долго не понимал я, что и к журналистской работе применима аксиома общего закона познания: чем больше диаметр круга твоих знаний, тем длиннее его окружность, то есть граница соприкосновения уже узнанного с непознанным. Чем дольше живешь в стране, чем больше узнаешь ее, тем острее становится жажда познать ее еще лучше, тем протяженнее становится граница, разделяющая то, что ты уже знаешь, от того, что тебе еще предстоит узнать. Если ты, конечно, этого хочешь.

Может быть, именно поэтому, если бы мне сейчас предложили на выбор любую точку для очередного раунда корреспондентской работы, я опять выбрал бы Бразилию, страну, где проработал дольше всего и которую, казалось бы, так хорошо знаю.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Вас вызывает Москва»

Попробуйте представить себе состояние журналиста, который впервые отправляется собкором за рубеж. Хорошо, если он едет в корпункт ТАСС или АПН, где обычно работают двое, трое, а то и больше сотрудников, которые встретят его, помогут войти в работу, подскажут, поправят. Ну а если ты должен работать в одиночку, как работает подавляющее большинство газетчиков? А если к тому же ты едешь открывать новый корпункт в стране, где нет коллег из твоей родной редакции, тебе никто не будет передавать дела, связи, адреса и телефоны знающих людей, друзей нашей страны, всех тех, кто может быть полезен тебе и нужен в работе?

Примерно в таком положении оказался я в Бразилии в то лето шестьдесят шестого года. Я знал, для чего там оказался, но меня угнетало непосильное бремя ответственности, лежащей на моих плечах. К тому же я чувствовал, что не умею ориентироваться в потоке обрушившейся на меня информации, не знаю, как искать в его водоворотах жемчужное зерно — ту нужную, актуальную и интересную новость, которую строгие московские редакторы без колебаний включат в выпуски последних известий.

Как и все зарубежные корреспонденты, одним из важнейших источников сведений о жизни страны, в которой работаешь, я считал, естественно, местные газеты. И каждый рабочий день начинал с того, что отправлялся к ближайшему газетному киоску, где за высоченными кипами «Жорнал ду Бразил», «Коррейо да манья», «Ултима ора», «Глобо», «Диарио де Нотисиаш» сидел близорукий и тихий Лоретти, потомок итальянских эмигрантов.

Скупив все сегодняшние газеты, я возвращался домой, и тут начинались мучения. Что выбрать из газет? Что может послужить основой для заметки или комментария, который я передам через несколько часов в Москву?.. Первые полосы газет пестрели кричащими заголовками. Но ни один из них не сообщал ничего такого, что могло бы представлять интерес для кого бы то ни было, кроме самих бразильцев: «Губернатор штата Гуанабара доктор Неграо де Лима принял отставку начальника ДЕТРАН — департамента уличного движения». «Завтра с 14 до 16 часов будет закрыто движение по автомобильному туннелю Катумби — Ларанжейрас». «В национальном конгрессе сегодня начинаются дебаты по законопроекту об увеличении на 30 процентов заработной платы сенаторов и членов палаты депутатов». «Министерство аэронавтики отвергает проект аэропорта столицы страны, разработанный Оскаром Нимейером». «Возникли серьезные трудности с финансированием строительства второй полосы автострады имени президента Дутра». «Военная академия „Агульяс Неграс“ проводит встречу ветеранов — бывших бойцов экспедиционного корпуса в Италии». «Сержио Порто публикует свой ежегодный список десяти „сертиньяс“ — самых очаровательных девушек сезона». «В ходе подготовки к конкурсу „Мисс Бразилия“ отмечены многочисленные нарушения регламента». «Тренер национальной сборной футбольной команды Висенте Феола все еще не вернулся из-за границы. Его дом по-прежнему находится под охраной полиции».

Любопытно, конечно, узнать, что и сейчас, спустя несколько недель после окончания чемпионата мира по футболу в Англии, на котором бразильская сборная потерпела жестокое поражение, ее наставник до сих пор не решается вернуться в родной Сан-Паулу, где его дом месяц назад чуть не сожгли разъяренные болельщики. Но ведь не станешь же передавать в Москву об этом как о главной новости в жизни Бразилии? А разве заслуживает внимания сообщение о дебатах в конгрессе насчет увеличения зарплаты законодателям? Нет никакого сомнения в том, что дебаты увенчаются «положительным решением». Еще бы: эти люди себя в обиду не дадут. Своя рука — владыка.

Я перелистываю газетные страницы, внимательно проглядываю полосы, отведенные сообщениям и комментариям на международные темы. Может быть, здесь найдется что-нибудь интересное? Вдруг кто-нибудь из здешних политических обозревателей выступил с острым комментарием о засилье американских монополий в стране? Или в какой-нибудь из газет опубликована телеграмма из Асунсьона о пытках политических заключенных в Парагвае? Читаю заголовки: «Находящийся в Бразилии с дружественным визитом министр сельского хозяйства Гватемалы посетил выставку племенного скота в Порту-Алегри». «Завтра в Лиме начнется очередной раунд переговоров о демаркации перуано-бразильской границы». «Министр вооруженных сил Лира Таварес дал завтрак в честь военного атташе Парагвая». «Итамарати в очередной раз опровергло слухи о якобы имевших место неофициальных контактах с правительством Кубы с целью поставок в эту страну излишков бразильского кофе».

Через два с половиной часа зазвонит телефон. Уже знакомый хрипловатый голос бразильской телефонистки скажет: «Вас вызывает Париж». После треска, посвистываний и хрипа в трубке послышится мелодичное сопрано парижской телефонистки, которая переспросит: «Алло, это Рио? Месье Фесуненко? Вас вызывает Москва». И вслед за этим я услышу сначала международную телефонную станцию в Москве, а затем деловитый вопрос девушки, сидящей за пультом у нас, в радиокомитете на Пятницкой улице: «Это товарищ Фесуненко? Вам — стенографистку? Будете передавать?»

Страшный вопрос, на который нужно дать прямой ответ: «Нет, у меня сегодня ничего нет». — «С кем вас в таком случае соединить?» — «Спасибо, — торопливо скажу я, — мне сегодня никто не нужен». — «Ну а когда вас вызвать в следующий раз?» — «Пожалуйста, завтра или нет: послезавтра. В это же время».

…Я положу трубку, вытру пот со лба. Сегодня я ничего не передал. Это не страшно. Никто не требует и не ожидает от меня новостей из Рио-де-Жанейро каждый день. Но должен же я передавать что-нибудь хотя бы два-три раза в неделю? С тихой завистью думаю о коллегах, которым посчастливилось работать в Вашингтоне, Лондоне или Париже. Вот уж там не надо мучиться в поисках темы для корреспонденции. А здесь, в Рио?.. Попробуй я, например, сообщи, что местный муниципалитет принял решение о профилактическом ремонте статуи Христа на горе Корковадо. Одновременно с такой телеграммой можно начинать укладывать чемоданы, ибо начальство там, в Москве, решит, что собкор либо повредился рассудком от тропической жары, либо вообще никогда не имел представления о корреспондентской работе.

Кстати, сколько времени осталось до звонка из Москвы? Два часа… Допустим, сегодня ничего диктовать не стану. Ну а завтра? Где я возьму материал для завтрашней или послезавтрашней корреспонденции? Ничего нового за ближайшие сутки не произойдет. Ничего важного может не произойти и неделю, и две, и месяц, а Москва рано или поздно задумается: почему так долго молчит корреспондент в Рио? И вновь берусь за газеты, вновь перечитываю все те же заголовки, которые меня не вдохновляют на сочинение корреспонденции, но которые — я с каждым днем ощущаю это все лучше и лучше — мне постепенно становятся все более интересны…

Это, пожалуй, было первым и самым поразительным открытием того начального, мучительного и трудного этапа моей корреспондентской работы: передавать нечего, газеты пишут вроде бы о пустяках, которые не могут заинтересовать никого, кроме самих бразильцев. А мне это интересно! Листаю газеты и восхищаюсь умением бразильских газетчиков не только синтезировать в заголовке суть статьи или интервью, но и приковать к ней внимание читателя. Ни в одной из здешних газет не найдешь абстрактных фраз типа: «Ценное начинание», «В борьбе за безопасность движения» или «Это не должно повториться!» В условиях острой конкуренции, борьбы за читателя, которого надо заставить купить и прочитать именно твою газету, такие слова не годны. Поэтому в заголовок здесь выносится квинтэссенция факта либо то, что газета хочет навязать читателю в качестве квинтэссенции. Конечно, это приводит к тому, что заголовки у них получаются гораздо длиннее наших. Но это бразильских редакторов не смущает: у них газета выходит не на шести, а на шестидесяти, а то и больше полосах. Они могут позволить себе не экономить место. Они могут сочинить такой, например заголовок: «Город защищает автомобили, но обижает людей». Так вдохновенно названа заметка, в которой речь идет о нехватке автомобильных стоянок, что приводит к парковке машин на тротуарах и затрудняет жизнь пешеходам.

«Директор больницы в Нова-Игуасу требует от роженицы крови мужа…» Боже, что это такое: вампир, садист или уголовник в белом халате? Заметку под таким заголовком просто нельзя не прочитать. Читаю: «Руководство госпиталя в поселке Нова-Игуасу в предместье Рио требует от мужа находящейся там роженицы Франсиски Белем дос Сантос представить десять доноров. Взятая у них кровь пойдет на нужды госпиталя и послужит платой за услуги акушерского отделения, где Франсиска благополучно разрешилась от бремени дочкой весом в три с половиной килограмма. Муж нашел девять друзей и сам стал десятым донором. Все хорошо, что хорошо кончается…»

На следующей странице объявление: «Наследники Андре Шпицмана пытаются продать его апартамент в здании „Шопен“, на Копакабане».

Знаю это здание. Оно — в двух кварталах от нашей улицы Дувивьер. По-моему, это самый величественный и импозантный дом на Копакабане. В нем еще сохранилась квартира, принадлежащая экс-президенту Гуларту. Живут в «Шопене» самые состоятельные люди Рио.

А что там сказано о квартире, поступившей в продажу? Ого! Покойный Шпицман, надо полагать, не жаловался при жизни на тесноту в своей квартирке, которую теперь не могут поделить наследники: предлагаемый к продаже апартамент занимает весь тринадцатый этаж здания (Шпицман, видимо, не был суеверным) и состоит из семи салонов, шести спальных комнат, шести ванных и туалетных, шести комнат для прислуги, двух эксклюзивных (только для этой квартиры) лифтов. В подвале дома — персональный гараж на двенадцать автомашин. Имеется еще автономная внутриквартирная телефонная сеть на двенадцать номеров. Вещь, кстати сказать, крайне необходимая в таком жилище. Представьте себе, что сеньору Шпицману захотелось кофе: не кричать же ему об этом из своего кабинета кухарке на кухне через четыре салона, два коридора и три холла?! Достаточно снять трубку, набрать номер и, не повышая голоса, распорядиться. Очень удобно, не правда ли?..

Тут я вспоминаю о неотвратимо приближающемся телефонном звонке Москвы и хватаю следующую газету. Это «Ултима ора». Чем она радует читателей? «Манекенщица с обнаженным бюстом остановила автомобильное движение». Читаю с повышенным интересом. Выясняю, что предприимчивая хозяйка бутика «Ана Паула» — небольшой лавки, рассчитанной на богатую клиентуру, наняла для пропаганды нового ассортимента юбок некую Дивину Алигьери (брюнетка, 53 кг, 1 м 72 см — деловито перечисляются дополнительные данные для читателей, которые пожелают заинтересоваться этим новаторским опытом торговой рекламы). Под музыку «йе-йе-йе» Дивина в витрине бутика демонстрирует юбки, оставив обнаженной верхнюю половину своего тела. «Успех бесплатного, хотя и частичного, стриптиза Дивины превзошел все ожидания, — сообщает далее „Ултима ора“. — На улице каждый день собирается громадная толпа. Каждая смена туалета сопровождается бурными овациями. Из-за большого скопления людей перед витриной „Аны Паулы“ автомобильное движение по улице Раймундо Коррейа временно прервано».

Вот уж действительно: реклама — двигатель торговли и прогресса. Вырезаю заметку для досье и разыскиваю в телефонном справочнике адрес бутика. На всякий случай.

Но, впрочем, не будем отвлекаться! Там же, в «Ултима оре», обращаю внимание на мрачное сообщение: «Самоубийцы! Психиатры пытаются сдержать волну самоубийств, достигшую только в Рио отметки тысяча в год…» Это тоже показатель благополучия или неблагополучия общества. Впрочем, где-то я читал, что в Швеции, считающейся чуть ли не самой благополучной страной капиталистического мира, уровень самоубийств достиг рекордных высот. Стало быть, человеку мало одного только материального благополучия…

Продолжаю меланхолически перелистывать «Ултима ору». В разделе скандальной хроники крупно набрано сообщение о том, как в квартале Сан-Кристован в пять часов утра из-за неосторожности одного из водителей сразу два автобуса врезались в стену ботекина — убогого бара, и убили трех молодых парней, которые пили там утренний кофе. Фотографии, интервью очевидцев, слезы владельца бара, горе родственников погибших. И ни слова о том, что водители автобусов этого «самого прекрасного» города на земле работают в самых невыносимых на нашей планете условиях: в тропической жаре, в загазованной до почти убийственного уровня атмосфере. В буквально разваливающихся машинах они вынуждены носиться по забитым транспортом улицам, на которых светофоры выходят из строя еще чаще, чем эти автобусы, а пешеходы не считаются с правилами уличного движения. Удивительно не то, что два автобуса вломились вчера в ботекин, а то, что это не происходит ежедневно.

«Клинические анализы для вашей любимой собаки!..» У меня нет собаки, но я все равно добросовестно читаю заметку и узнаю о том, что на улице Матозо открылась первая в Рио ветеринарная лаборатория для любых клинических и паразитологических анализов. Лаборатория работает с понедельника по пятницу с 8 до 18 часов. Вашу собачку или кошку обслужат специалисты, проходившие практику во Франции и Бельгии. Ну а если любимая собачка будет нуждаться в помощи в субботу или в воскресенье? О, в этом случае, как напоминает «Жорнал ду Бразил», на улице Санта-Клара, дом 327-а, круглосуточно — обратите внимание, сеньоры, именно круглосуточно! — работает станция ветеринарной скорой помощи. Вам нужно только позвонить по телефону 237–4405, и к услугам вашего мопса или фокстерьера появится автомашина со специализированным персоналом. В заметке этой нет ничего сенсационного: ветеринарная служба должна функционировать в каждом цивилизованном городе. Плохо то, что при такой отличной ветеринарной службе в Рио иногда бывает невозможно вызвать «неотложку» для человека. Об этом вчера с горечью писала «Ултима ора». И привела целый ряд ужасающих примеров, когда люди умирали, не дождавшись появления врачей.

Продолжаю изучать заголовки. Погружаюсь в этот чужой и странный мир: автобусы, проламывающие стены домов, манекенщица, совершающая стриптиз в витрине лавки, психиатры, героически борющиеся с самоубийцами, ветеринарные поликлиники, проекты уничтожения фавел и телефонизированный вигвам сеньора Шпицмана. Мир и в самом деле чужой и странный, живущий по своим, совершенно отличным от наших законам и традициям. Но мне нравится наблюдать за его жизнью, разгадывать загадки. А если это интересно мне, то почему я решил, что это не должно быть интересно москвичам и ленинградцам, узбекам и сибирякам, прибалтам и украинцам, словом, всем людям, ради которых я здесь сижу и которым я должен рассказывать не только о том, какая это страна — Бразилия, но и о том, какие это люди — бразильцы? Прав ли я, утверждая, что в газетах этих ничего почерпнуть нельзя? Может быть, стоит все-таки попытаться найти способ, манеру, форму, которая поможет донести до соотечественников мой интерес, мои ощущения, мой гнев, мою радость. Не в этом ли ключ? Почему бы, например, не сочинить язвительную реплику о продаже апартамента Шпицмана?

Кстати, сколько стоит этот шпицмановский чертог?.. Два миллиона четыреста тысяч крузейро! А каков сейчас официально установленный минимум зарплаты?.. Обращаюсь к досье, нахожу искомую цифру, выясняю, что наследники Шпицмана хотят получить за свою квартиру в здании «Шопен» сумму, которую рабочий может заработать за две тысячи лет.

Итак, у меня уже вырисовывается черновой вариант корреспонденции. Впрочем, поразмышляв, чувствую, что это решение меня не устраивает. Оно кажется слишком уж примитивным, лобовым. А что, если столкнуть наследников Шпицмана с Франсиской — роженицей из Нова-Игуасу, которая должна платить за услуги своей акушерки кровью мужа и его девяти друзей? Это было бы интересно, но постойте: при чем тут Шпицман? Может быть, Шпицмана вообще не трогать, отправить в досье, он нам еще пригодится, а сейчас сопоставить проблемы, которые вынуждена решать Франсиска, с открытием ветеринарной лаборатории на улице Матозо!.. А ведь и в самом деле: как же это мне сразу в голову не пришло?

Кровь отца — как плата за рождение ребенка, когда у вас нет денег, и возможность, когда деньги у вас есть, сделать анализ крови своей любимой болонки силами специалистов европейской квалификации!

Два факта одного дня, затерянные на сотнях газетных полос, два в общем-то заурядных события из жизни этого города, встав рядом, вдруг слились во что-то цельное, во что-то, о чем можно сказать словами поэта: «тут ни прибавить, ни убавить»…

Когда меня вызовет Москва? Через полчаса? Пускай вызывает. Я уже знаю, о чем буду диктовать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Свой среди чужих

Мне крупно повезло: буквально через несколько дней после того, как я получил аккредитацию в министерстве иностранных дел и был благословлен на корреспондентскую деятельность, в Бразилию прибыл, как уже было упомянуто выше, с официальным визитом советский министр. «Почему повезло?» — спросите вы. Да потому, во-первых, что визит государственного деятеля такого ранга является важным событием, которое журналисты обязаны отражать, освещать, комментировать. И это позволяло мне, по крайней мере на несколько дней, избавиться от только что описанных душевных терзаний на тему: «О чем сегодня передавать в Москву?»

Кроме того, визит члена правительства сопровождается массой протокольных мероприятий: встреч, переговоров, коктейлей, приемов, пресс-конференций, которые помогают новичку-корреспонденту сразу же окунуться в водоворот местной жизни, обзавестись массой полезных знакомств и связей, найти интересные сюжеты и важные темы. Чего стоит одно только путешествие по стране в специальном самолете делегации, даже если полет продолжается всего несколько часов! Любой бывалый собкор хорошо знает, какие возможности открывают перед нашим братом корреспондентом такие спецрейсы: они укорачивают не только расстояния между городами, но и дистанции между самими пассажирами. Эти рейсы полны приятных неожиданностей и очень полезных для работы сюрпризов: соседом по креслу, попросившим у вас зажигалку, может, к примеру, оказаться начальник департамента по освоению Амазонии. А идя по проходу между рядами кресел, вы можете нечаянно наступить на ногу разгадывающего кроссворд министра внутренних дел или президента Национальной службы защиты индейцев. И грош вам цена как журналисту, если после этого вы не сумеете, инсценировав шумные извинения, угостить министра «Беломором», затем принять участие в решении кроссворда, потом обменяться мнениями о ходе футбольного чемпионата и в завершение выторговать у него для себя поездку в Амазонию или посещение какой-нибудь обычно закрытой для иностранцев индейской резервации.

Но это теперь я стал таким умным! А тогда, осенью шестьдесят шестого года… До сих пор обидно вспомнить, скольким министрам в те первые месяцы я безрезультатно отдавливал ноги и сколько раз бескорыстно и без всяких позитивных для себя и для работы последствий угощал высокопоставленных чиновников экзотичным для них «Беломором». А ведь я не шучу: опытный журналист даже несложную процедуру прикуривания может и в самом деле превратить в стартовую площадку операции, которая завершится, если не командировкой, то интервью, если не книгой, то очерком строк на триста.

Взять хотя бы такую банальную ситуацию, как первый в творческой биографии самоучки дипломатический прием.

Страдания молодого Вертера начинаются с получением приглашения, этой изящной открытки с золотым обрезом и пропечатанным глубокой печатью гербом. Точнее говоря, с момента, когда в правом нижнем углу открытки обнаруживаются два английских слова «блэк тай», означающие, что на обеде необходимо появиться в смокинге, которого у дебютанта, разумеется, нет. Друзья подсказывают выход: взять смокинг напрокат, и тут же везут несчастного в ближайшее ателье. Многоопытный владелец этого заведения — старый еврей из Бердичева, эмигрировавший в Бразилию еще до революции 1905 года, всучает многострадальному новичку смокинг, который жмет под мышками. Черные панталоны с шелковой тесемкой вдоль шва оказываются, наоборот, великоваты, галстук-«бабочка» никак не хочет сидеть ровно, лакированных башмаков, которые положено обувать к смокингу, у вас нет.

Но делать нечего, журналистика требует жертв, и в точно назначенный час вы появляетесь у парадного подъезда, чувствуя себя как водолаз, которого только что вытащили из пучины, но еще не извлекли из скафандра. Сходство усиливается тем обстоятельством, что вы закутаны в плащ, ибо по закону падающего бутерброда именно в тот момент, когда вы отправляетесь на обед, начинается тропический ливень. О том, как при температуре 45 градусов в тени чувствует себя человек, облаченный в добротный прорезиненный плащ отечественного производства, не хочется даже и вспоминать.

Истекая потом в прямом смысле слова и кровью — в фигуральном, вы подходите к мраморному порталу дворца. Навстречу идет, приветствуя вас учтивой улыбкой, седовласый джентльмен в безукоризненно (не то, что у вас!) сидящем смокинге. Изнемогая от сознания собственной ничтожности, вы пытаетесь изобразить на страдальческой физиономии искреннюю радость, благодарите за приглашение и крепко, от всей души пожимаете руку величавого старца, который не без удивления принимает вашу признательность, а затем… приглашает вас подняться по лестнице в салон, где проходит прием, снимает с вас мокрый плащ и несет его в скрытую под лестницей гардеробную.

Благодаря бога за то, то никто не видел крепкого рукопожатия, которым вы удостоили швейцара, спутав его с хозяином дома, вы поднимаетесь по лестнице и демонстративно отворачиваетесь от приветствующего вас у входа в салон убогого старичка, похожего на гардеробщика в третьеразрядном кабаке. Старичок слегка обескуражен вашим высокомерием, но протягивает вам руку, вы с опаской пожимаете ее и только теперь понимаете, что это и есть тот самый министр, который пригласил вас на обед.

Вот так, в страданиях и сомнениях, началась моя светская жизнь. А впереди меня ожидали кроссворды, западни и испытания, рядом с которыми жонглирование стаканом, спичками и сигаретой могло показаться детской забавой. Представьте себе, как под неожиданно возникшие звуки музыки медленно раскрываются двери в следующий зал и гости устремляются к сверкающему хрусталем столу. По неопытности вы не обращаете внимания на вывешенную у входа в обеденный зал схему рассадки гостей и пытаетесь сесть на первый подвернувшийся стул. Увы, рядом с прибором лежит карточка, извещающая о том, что это место предназначено директору национального банка. Соседний прибор ожидает вице-губернатора, за ним — место пресс-секретаря министерства иностранных дел… У каждого прибора — на маленьких карточках имена гостей. Вы начинаете метаться вокруг стола в поисках карточки со своим именем, сопровождаемые удивленными взглядами остальных участников этого мероприятия и молчаливым негодованием застывшего метрдотеля. В конце концов вы обнаруживаете свое место на самом дальнем конце стола, со вздохом облегчения падаете на стул. И спустя несколько мгновений обнаруживаете, что вздох облегчения был, по меньшей мере, преждевременным: начинается драма общения. Слева и справа от вас сидят какие-то элегантные дамы, с которыми вас никто не познакомил.

По идее — мужчина должен в первую очередь ухаживать за соседкой справа, но дама справа уже поглощена разговором с другим своим соседом. А соседка слева, наоборот, молчалива и меланхолична. Нужно ли заговорить с ней? Или в качестве предлога для знакомства попросить ее подать соль? Но зачем просить об этом даму, если за спиной — полдюжины официантов?

В таких терзаниях проходит весь обед. Они усугубляются еще и тем, что, прислушиваясь к разговорам, вы ничего не понимаете в них: тонкости бриджа, последние открытия в области парапсихологии, кто-то самолично видел, возвращаясь третьего дня из Майами, летающее блюдце. Где-то рядом идет беседа о последнем бестселлере: знаменитом сексологическом исследовании доктора Кинсей. Обсуждаются достоинства футбольного клуба «Флуминенсе», искусство волшебника пластической хирургии доктора Иво Питанги… Вы слушаете все это, и вам хочется посыпать голову пеплом и больше никогда не появляться на мероприятиях такого рода и такого уровня.

Потом, спустя месяц-другой, вы поймете, что «светская жизнь» — этот опасный аттракцион, где очень легко сломать если не шею, то репутацию, является для журналиста, если это, конечно, настоящий журналист, незаменимым и очень важным средством получения ценнейшей информации, завязывания нужных знакомств, поиска людей, которые смогут решить ваши профессиональные проблемы или помочь в их решении.

В первую очередь «светская жизнь» помогает вам организовать интервью с государственными и политическими деятелями страны вашего пребывания. Непреложный факт: высокопоставленному правительственному чиновнику гораздо труднее отказать вам в рандеву, когда вы просите о нем не официальным письмом, а беседуете в кругу общих знакомых, угощая друг друга сигаретами и выясняя взаимные привязанности и вкусы, знание которых, кстати сказать, играет в нашем деле большую роль. Если вам необходимо заполучить интервью министра, то следует подумать не только о том, как выйти на этого министра, но и каким способом завоевать его расположение.

Говоря конкретно, в Бразилии, прежде чем завязывать знакомство с нужным тебе чиновником, весьма полезно узнать, за какой футбольный клуб он болеет. Выяснив это, вы получаете, во-первых, благодатную возможность войти в контакт с ним не официальным путем, а в результате «нечаянной» встречи на «Маракане» в тот день, когда играет его команда. А во-вторых, очень удобно начать разговор патетическим восклицанием типа: «Сеньор министр, вам не кажется, что второй гол в ворота нашего с вами „Флуминенсе“ в последнем матче с „Сантосом“ был забит из офсайда?..»

Могу поручиться, что вспышка симпатии и интереса к вам со стороны министра практически гарантирована, теперь вам следует ковать железо, пока оно горячо: ругать судью, приводить мнение других высокопоставленных поклонников любимой министром команды. И когда вы почувствуете, что ваш собеседник уже проникся симпатией к иностранцу, так хорошо осведомленному о всех драмах и проблемах родимого клуба, тут и настал момент, когда министра можно «брать голыми руками»: просить у него интервью, разрешение на поездку во вверенное его попечениям хозяйство или на съемку подведомственных ему объектов.

Впрочем, на бумаге такая операция кажется легкой и даже привлекательной. А осуществить ее не так-то просто. Необходимо, раз уж ты работаешь в стране, где футбол стал общенациональной страстью, быть в курсе всех футбольных дел и новостей, регулярно смотреть матчи, читать спортивную прессу, общаться с болельщиками, спортивными комментаторами и желательно с футболистами.

Но предположим теперь, что человек, который вам нужен, равнодушен к футболу. И в этом случае следует выяснить круг интересов, симпатии и антипатии вашего собеседника, чтобы суметь продемонстрировать свою осведомленность в той области, в которой он считает себя специалистом. А это может быть все, что угодно: бридж, скачки, голливудские сплетни, коллекционирование древнеиндейской керамики, фестиваль стриптиза в театре на площади Тирадентиса или игра на бирже. И если вы сможете компетентно беседовать с ним об этом, тогда министр почувствует к вам уважение, заинтересуется вами и станет уже и на ваши деловые вопросы отвечать не формально, а искренне. А это значит, что вам нужно быть в курсе всех основных проблем, волнующих ваших вероятных собеседников, даже если они, эти проблемы, вам самому не кажутся интересными.

…Вернувшись домой после первого в моей жизни великосветского обеда, я попытался вспомнить, о чем беседовали его участники до обеда, за столом и после обеда, когда в соседнем салоне подавали кофе с коньяком и ликерами. Помимо футбола, без которого не обходится в Бразилии ни одно застолье, речь шла об очередной девальвации крузейро и повышении курса доллара на черном рынке, о трогательном романе бывшей «мисс Бразилия» и «мисс Универсул» Иеды Варгас с каким-то высокопоставленным чиновником. О недавнем фестивале американских фильмов, обладателей «Оскаров» последних лет. О предстоящем розыгрыше на ипподроме «Жокей-клуба» Рио «Кубка Бразилии». О самбе, которая может завоевать первое место на карнавале будущего года. О новой концертной программе певицы Элис Режины. И о последней книжке самого популярного сатирика Сержио Порто, которая называлась «Фестиваль идиотизма, охвативший страну».