Одураченные случайностью. Скрытая роль шанса на рынках и в жизни

Опровержение. При падении котировок нет никакой ясной реакции на принятие случившегося. Цена на экране потеряла свою реальность в пользу некоторой абстрактной «стоимости». В классическом способе опровержения реальности предлагаются обычные аргументы, типа «это лишь результат ликвидации, бедственных продаж». Наши герои последовательно игнорировали послание от действительности.

Как могли трейдеры, сделавшие все перечисленные в книге ошибки, стать настолько успешными? На помощь пришел фактор случайности, проявилось пристрастие выживания. Мы склонны думать, что трейдеры делают деньги, потому что талантливы. Возможно, мы переворачиваем причинную связь с ног на голову; считая их хорошими только потому, что они успешны. На финансовых рынках делать деньги можно совершенно случайно.

И Карлос, и Джон принадлежат к классу людей, которые извлекли выгоду из рыночного цикла, не просто потому, что были вовлечены в «правильные рынки». А именно потому, что стиль их работы в наибольшей мере соответствовал свойствам повышений, происходивших на рынке в тот период. Они были покупателями на падении. Такой подход на рынках, в которых эти два человека специализировались, был наиболее выгоден между 1992 годом и летом 1998. Большинство из тех, кто, как оказалось, работал по этой схеме в течение данного исторического сегмента, доминировали над рынком. Их счета были крупнее, и они вытесняли людей, которые, возможно, были лучшими трейдерами.

Наивная теория эволюции

Эта история иллюстрирует, как плохие трейдеры могут иметь кратко– и среднесрочное преимущество выживания перед хорошими трейдерами. А затем мы перейдем к аргументу более высокого уровня общности. Нужно быть либо слепым, либо глупым, чтобы отрицать дарвиновскую теорию естественного отбора. Однако простота концепции заставила какую-то долю любителей (и нескольких профессиональных ученых) слепо поверить в непрерывный и безошибочный дарвинизм во всех областях, и, в том числе, в экономике.

Биолог Жак Монод горевал пару десятилетий назад, что каждый думает о себе как об эксперте в области эволюции. С тех пор дело стало еще хуже. То же можно сказать о финансовых рынках. Множество любителей полагают, что растения и животные воспроизводятся в одностороннем движении к совершенству. Переводя идею в социальные термины, они полагают, что компании и организации, благодаря конкуренции и дисциплине ежеквартальных отчетов, необратимо движутся к процветанию. Самые сильные выживут, слабые будут вымирать. Относительно инвесторов и трейдеров, полагают они, что конкуренция выберет лучших, а худшие пойдут изучать новое ремесло (например, газовые насосы или лечение зубов).

Однако все не так просто. Мы даже можем игнорировать тот факт, что неправильно употребляются дарвиновские идеи, ведь организации не воспроизводятся подобно живым организмам в природе. Дарвиновские идеи относятся к репродуктивной пригодности, а не к выживанию. Проблемы, как и все остальное в этой книге, появляются по воле случая. Зоологи пришли к выводу, что при вводе в систему фактора случайности результаты могут оказаться весьма удивительными. То, что кажется эволюцией, может оказаться простым отклонением или даже регрессом. Например, Стивен Джей Гоулд (по общему мнению, больше популяризатор, чем подлинный ученый) нашел достаточные свидетельства того, что он называет «генетическим шумом», или «отрицательными мутациями». Он вызвал гнев некоторых коллег, поскольку развил идею чересчур далеко. Последовали академические дебаты, где Гоулд выступал против коллег, которые рассматривали его как более умелого вероятностного математика. Отрицательные мутации ― это черты, которые выживают, будучи худшими, с точки зрения репродуктивной пригодности, чем те, которые они заменяют. Однако вряд ли можно ожидать, что они будут длиться дольше, чем жизни несколько поколений (поэтому это называется временным агрегатом).

Еще более удивительные результаты получаются при переключении режима и смене факторов случайности. Это соответствует ситуациям, в которых все признаки системы изменяются до такой степени, что она становится неузнаваемой для наблюдателя. Дарвиновская пригодность обращается к образцам, развивающимся в течение очень долгого времени, но не наблюдаемых в короткие сроки. Длительное (агрегированное) время устраняет многие эффекты случайности. Люди говорят, что все (я говорю шум) уравнивается на длинном временном интервале.

Благодаря значительным редким событиям, мы не живем в мире, где вещи непрерывно «конвергируют» к улучшению. И при этом в жизни ничто не двигается непрерывно . До начала двадцатого столетия в нашей научной культуре вера в непрерывность была незыблемой. Говорили, что природа не делает скачков, по латыни это звучало так: natura no facit saltus. Обычно это выражение приписывается ботанику восемнадцатого столетия Линнею. Также оно использовалось Лейбницем в качестве упрощения исчисления, поскольку он полагал, что вещи непрерывны, независимо от разрешения, с которым мы смотрим на них. Однако, по аналогии с многими, казалось бы, «имеющим смысл» типами утверждений, такая динамика оказалась полностью неправильной, что доказала квантовая механика. Мы обнаружили, что в микромире частицы перепрыгивают (дискретно) между состояниями, а не скользят между ними.

Можно ли одурачить эволюцию случайностью?

Заканчивая эту главу, я выражу следующую мысль. Вспомним, что кто-то, мало знакомый с проблемами случайности, считает, что животные максимально пригодны для условий и времени своего существования. Но эволюция означает совсем не это: животные будут пригодны в среднем , но не каждый отдельный организм из них, и не во все времена. Просто потому, что животное могло выжить, его выборочная траектория оказалась удачной. Также и «лучшие» операторы в данном бизнесе могут появляться из подмножества операторов, которые выжили из-за пригодности к выборочной траектории, свободной от эволюционного редкого события. Чем дольше и животные, и операторы будут идти без того, чтобы столкнуться с редким событием, тем они будут более уязвимы к нему. Если продлить время до бесконечности, то в силу эргодичности редкое событие случится однозначно ― и разновидность будет стерта! Ведь эволюция означает пригодность к одной и единственной временной последовательности, а не среднее число для всех возможных окружающих сред.

Из-за некоторой злобности воли случая удачливый человек, подобный Джону, полностью проиграл, в конечном счете он стал непригодным к выживанию. Вспомните, на гормональном уровне передаются сигналы об успешном социальном положении человека другим потенциальным партнерам. Чужой успех (или псевдоуспех, вследствие недолговечности) сделает баловня судьбы кумиром, его образ станет маяком. Невинный потенциальный партнер будет одурачен соображениями, что счастливчик имеет превосходный набор генов, но это ― до следующего редкого события. Солон, кажется, получает поддержку, но попытайтесь объяснить проблему наивному бизнес-дарвинисту или вашему богатому соседу через улицу.

Глава шестая Смещение и асимметрия

Представляем концепцию смещения: почему термины «бык» и «медведь» имеют ограниченное значение вне зоологии. Порочный ребенок разрушает структуру случайности. Проблемы эпистемологической непрозрачности. Предпоследний шаг перед проблемой индукции.

Медиана не дает информации

У писателя и ученого Стивена Гоулда (который некоторое время служил мне образцом для подражания) диагностировали смертельную форму рака кишечника. По первоначальной информации, средняя продолжительность жизни при этой болезни составляет порядка восьми месяцев, судя по его ощущениям, ему нужно было следовать предписанию Исайи царю Иезекии и готовить дом к смерти.

Медицинский диагноз, особенно такой серьезный, может мотивировать людей на проведение интенсивных исследований. Писатель Гоулд оказался одним из таких больных, ведь ему нужно было время, чтобы закончить несколько книжных проектов.

Дальнейшее исследование Гоулда показало, что первоначальная информация неверна: предполагаемая (средняя) продолжительность жизни значительно больше, чем восемь месяцев. Это привело его к заключению, что предполагаемое и медиана вообще не означают одного и того же. Среднее означает, что грубо 50 % людей умирают до восьми месяцев, а 50 % проживают больший временной срок. При этом некоторые из тех, кто выжил, жили значительно дольше, вообще говоря, столько же, сколько обычный человек, и достигали среднего возраста 73.4 или около того, как предсказывают таблицы смертности страховщиков.

Существует асимметрия. Те, кто умирают, делают это очень рано, в то время как выжившие продолжают жить очень долго. Всякий раз, когда есть асимметрия в результатах, среднее выживание не имеет никакого отношения к срединному (медиане) выживанию. Это побудило Гоулда, который таким образом обнаружил концепцию смещения, написать прочувствованное сердцем утверждение: «Медиана не дает информации». Он считает, что концепция медианы, используемая в медицинских исследованиях, не характеризует распределение вероятности.

Для пояснения точки зрения Гоулда, я представлю концепцию среднего (называемую также ожиданием), используя другой пример, а именно азартной игры. Я покажу пример и асимметричных шансов и асимметричных результатов, чтобы объяснить пункт обсуждения. Асимметричные шансы означают, что вероятности не равны 50 % для каждого события, но вероятность одного исхода больше, чем вероятность другого. Асимметричные результаты подразумевают неравные вознаграждения в каждом исходе.

Предположим, я участвую в стратегии игры на деньги, которая имеет 999 шансов из 1000 получить выигрыш размером в 1$ (событие A) и 1 шанс из 1000 проиграть 10 000$ (событие B), как показано в таблице.

Мое ожидание ― это потеря около 9$, полученное, умножением вероятности на соответствующий результат. Частота или вероятность потери, сама по себе, является полностью безотносительной, ее необходимо оценивать только в связке с величиной результата. Здесь А гораздо более вероятно, чем B. Есть шансы, что мы делали бы деньги, ставя на событие A, но такие действия ― не слишком хорошая идея.

Этот пример довольно обычен и прост; он понятен любому, заключающему простое пари. Все же мне приходилось всю свою жизнь бороться на финансовых рынках с людьми, которые, кажется, не усваивают это. Я не говорю о новичках, речь идет о людях продвинутых, со степенями (хотя бы MBA), кто не в состоянии уловить разницу.

Как люди могут пропускать такие соображения? Почему они путают вероятность и ожидание, то есть вероятность и вероятность, умноженную на вознаграждение? Главным образом потому, что многие примеры при их обучении берутся из симметричного окружения, подобно броску монеты, где такое различие не имеет значения. Действительно, так называемая «колоколообразная кривая», которая, кажется, находит универсальное применение в обществе, полностью симметрична. Но об этом чуть дальше.

Зоология быков и медведей

В массовой печати используют определения типа бычий и медвежий, так как они означают эффект повышения (бычьи) или понижения (медвежьи) цены на финансовых рынках. Но мы также слышим, что люди говорят «я настроен по-бычьи в отношении Джонни» или «я настроен по-медвежьи в отношении того парня сзади, Нассима, которого я не понимаю», чтобы обозначить веру в вероятность чьего-то повышения в жизни. Я должен сказать, что понятия бычий или медвежий часто являются пустыми словами, которые не применимы в мире случайности, особенно в таком, как наш, с асимметричными результатами.

Когда я работал в нью-йоркском офисе большого инвестиционного дома, то иногда участвовал в утомительных еженедельных «встречах для обсуждения», на которых собиралось большинство профессионалов торговых залов Нью-Йорка. Не скрою, что я не любил такие сборища, и не только потому, что они сокращали время моих занятий гимнастикой. Хотя в этих встречах участвовали трейдеры ― люди, работу которых можно оценить количественно, главным образом, это был форум для менеджеров по продажам ― людей, способных очаровывать клиентов, и конферансье, по имени «экономисты» Уолл-Стрит или «стратеги». Последние делают свои заявления о судьбе рынков, но не принимают на себя никакого риска, и, таким образом, их успех скорее зависит от риторики, чем от действительно проверяемых фактов. Во время дискуссии люди представляли свои мнения относительно состояния мира. По мне, так эта встреча была чистым интеллектуальным балаганом. У каждого была история, теория и понимание, которые они хотели разделить с другими. Я негодую на человека, который, не изучив всего, что есть в библиотеках по интересующему вопросу, думает, что способен на кое-что довольно оригинальное и проницательное в данном предмете. И уважаю людей с научным умом, подобных моему другу Стэну Джонасу, которые чувствуют необходимость досконально изучить предмет, пробуя оценить то, что было сделано другими, перед тем, как высказать свое мнение. Будет ли читатель слушать мнение доктора, который не читает медицинские газеты?

Я должен признать, что моя оптимальная стратегия (чтобы умерить скуку и аллергию на обычную банальность) состояла в том, чтобы говорить столько, сколько я мог, при этом, не слушая ответов других людей, и пробуя решить какие-нибудь уравнения в голове. Разговаривая слишком много, я мог прояснить свое мнение, а если повезет, мог быть не «приглашенным» снова (то есть не быть вынужденным посещать это мероприятие) на следующей неделе.

Однажды на одной из таких встреч меня попросили выразить свои взгляды относительно рынка акций. Я заявил, не без помпы, что с высокой степенью вероятности рынок будет слегка расти в течение следующей недели. Меня спросили: «Насколько высокой вероятностью?». «Приблизительно 70 %»,― ответил я. Ясно, что это было очень смело сказано. Кто-то вставил замечание: «Но, Нассим, Вы только хвастались, что имеете очень большую короткую позицию по SP500 фьючерсам, делая ставку на понижение рынка. Что заставило Вас передумать?». «Я не передумал! Я глубоко верю в мою ставку! (смех аудитории). Фактически, я теперь испытываю желание продать даже больше!» Другие служащие в комнате казались крайне смущенными. «Вы настроены по-бычьи или по-медвежьи?» ― спрашивал меня стратег. Я ответил, что я не понимаю значения этих слов вне их зоологического контекста. Также, как с событиями А и В в предшествующем примере, мое мнение было таково, что рынок, более вероятно, повысится («я буду быком»), но предпочтительнее открывать короткие позиции («я буду медведем»), потому что в случае понижения рынка котировки могут понизиться сильно. Немногие трейдеры в комнате поняли мое мнение и стали высказывать подобные мысли. И меня перестали привлекать посещать следующее обсуждение.

Позвольте предположить, что читатель разделил мое мнение о том, что в течение следующей недели рынок имеет вероятность 70 % повыситься и 30 % ― понизиться. Однако, предположим, что повышение составило в среднем 1 %, в то время как мог бы снизиться в среднем на 10 %. Что сделал бы читатель? Читатель ― бык, или же он ― медведь?

Соответственно, бычий или медвежий ― это термины, используемые людьми, которые не практикуют неопределенность, подобно телевизионным комментаторам или тем, кто не имеют никакого опыта анализа рисков. Увы, инвесторам и предприятиям не платят вероятностями, им платят долларами. Соответственно, не имеет значение, насколько вероятно событие, но рассматривать надо насколько значительный результат будет получен, если оно случится. Как часто появляется прибыль, не имеет значения, важна лишь величина результата. Это простое правило бухгалтерского учета! Кроме комментаторов, очень немногие люди приносят домой чек, подтверждающий, как часто они были правы или неправы. Они получают либо прибыль, либо убыток. Только у комментаторов успех определяется тем, как часто они оказывались правыми или неправыми. Эта категория включает «главных стратегов» основных инвестиционных банков, вещающих для публики с экранов ТВ, и которые, по сути, ничем не лучше, чем конферансье. Комментаторы известны, их речи кажутся аргументированными, они заваливают Вас числами, но их функция ― развлекать публику. Ведь чтобы предсказания имели какую-то значимость, их следует подвергнуть статистическим испытаниям. Известность таких людей ― не результат некоего сложного тестирования, а скорее результат презентационных навыков.

Высокомерный 29-летний сын

На этих еженедельных «встречах для обсуждения» я как трейдер сопротивлялся высказыванию «рыночных перспектив», что приводило к напряженности в личных отношениях с некоторыми из моих друзей и родственников. Однажды друг моего отца ― богатый и уверенный ― позвонил мне, прибыв с визитом в Нью-Йорк (чтобы сразу установить некий элемент иерархии, он намекнул во время разговора, что прилетел на Конкорде, при этом позволив себе уничижительный комментарий относительно комфорта такого метода транспортирования). Он хотел узнать мое мнение о некоторых финансовых рынках. По правде говоря, я не имел никакого мнения и не делал никаких усилий, чтобы сформулировать его, более того, я даже не интересовался рынками. Джентльмен продолжал заваливать меня вопросами о состоянии экономики, о центральных европейских банках. Это были направленные, без сомнения, имеющие цель сравнить мое мнение с мнением некоего другого «эксперта», ведущего его счет в одной из больших нью-йоркских инвестиционных фирм. Я не скрывал, что не имею никакого мнения, и не высказывал сожаления об этом. Я не интересовался рынками («да, я ― трейдер») и не делал предсказаний на будущий период. Мои попытки объяснить ему некоторые из моих идей относительно структуры случайности и проверяемости рыночных перспектив были безуспешными. Он хотел более точных заявлений о перспективах европейских рынков облигаций в рождественском сезоне. Он уехал под впечатлением, что я ломал комедию. Это почти нарушило отношения между моим отцом и его богатым и уверенным в себе другом. Джентльмен позвонил ему с обидой: «Когда я задаю юридический вопрос адвокату, он отвечает мне с любезностью и точностью. Когда я спрашиваю у доктора медицинский вопрос, он говорит мне свое мнение. Ни один специалист не выказывал мне когда-либо непочтительность. А ваш наглый и тщеславный 29-летний сын играет примадонну и отказывается отвечать мне о направлении рынка!».

Редкие события

Лучшее описание моего бизнеса на рынке будет называться «искаженные ставки». Я пробую извлечь выгоду из редких событий, событий, которые повторяются не часто, но, соответственно, обеспечивают большое вознаграждение, когда случаются. Я пробую делать деньги настолько не часто, насколько это возможно, поскольку полагаю, что редкие события оценены несправедливо. Ведь чем событие реже, тем более недооцененным оно будет в цене.

Почему? Из-за психологического предубеждения. Люди, окружавшие меня во время моей карьеры, были слишком сосредоточены на запоминании секции 2 из «Уолл Стрит джорнал» , чтобы выявить должным образом признаки случайных событий. Или, возможно, они наблюдали слишком много гуру по телевидению, либо тратили слишком много времени, модернизируя свой PalmPilot. Даже некоторые опытные ветераны торговли, кажется, не понимают, что частота не имеет значения. Джим Рогерс, «легендарный» инвестор, сделал следующее заявление:

Я не покупаю опционы. Покупка опционов ― это другой способ идти в богадельню. Кто-то сделал исследование для Комиссии по ценным бумагам и обнаружил, что 90 процентов всех опционов истекают, будучи убытком. Я прикинул, что если 90 процентов от всех длинных позиций опционов теряют деньги, то это подразумевает, что 90 процентов всех коротких позиций по опционам делают деньги. Если я хочу использовать опционы, то, чтобы быть медведем, я их продаю.

Визуально статистика ( частота) , что 90 % всех опционных позиций потеряли деньги, бессмысленна, если мы не принимаем во внимание сколько денег, в среднем, сделано в течение остающихся 10 %. Если мы, в среднем, делаем в 50 раз больше нашей ставки, когда опцион находится в деньгах, то я могу благополучно сделать заявление, что покупка опционов ― это другой способ идти скорее во дворец, чем в богадельню. Мистер Джим Рогерс, кажется, очень далек в жизни от того типа людей, который не делает разницы между вероятностью и ожиданием (странно, что он был партнером Джорджа Сороса, человека сложного, который процветал на редких событиях). Один из таких редких случаев ― крушение рынка акций 1987 года, которое сделало меня как трейдера. Неро из главы 1 стремился избегать потерь, устраняя свою подверженность редким событиям ― подход, главным образом, защитный. Я более агрессивен и настойчив, чем Неро, и иду дальше. Моя карьера и бизнес организованы таким образом, чтобы извлекать из них выгоду. Другими словами, я стремлюсь получить прибыль от редкого события, применяя свои асимметричные ставки.

Симметрия и наука

В большинстве дисциплин такая асимметрия не имеет значения. К сожалению, методы, используемые в финансах, часто импортируются из других областей. Финансы ― все еще молодая дисциплина и, определенно, еще не «наука». Люди в большинстве областей вне финансов не имеют проблем, связанных с крайними значениями стоимости их объектов, когда различие в вознаграждении между различными результатами несущественно, что имеет место, например, в образовании и медицине. Профессор, который вычисляет средний уровень способностей его студентов, удаляет самые высокие и самые низкие наблюдения, которые он назвал бы посторонними, и берет среднее из остающихся, не называя это необоснованной практикой. Предсказатель погоды делает то же самое с чрезвычайными температурами. Ведь необычные значения могут исказить конечный результат (хотя мы увидим, что это может оказаться ошибкой, если делается прогноз будущих свойств ледяной шапки). Так что люди, занимаясь финансами, заимствуют технические аспекты и игнорируют нечастые события, не замечая, что эффект редкого события может обанкротить компанию.

Многие ученые вне финансов также подчинены такой глупости, неправильно читая статистику. Один скандальный пример ― дебаты о глобальном потеплении. Множество ученых не сумели заметить его на ранних стадиях, поскольку удалили из анализа образцов «уколы» температуры, веря, что они вряд ли будут повторяться. Может быть, будет хорошей идеей удалить крайние значения при вычислении средних температур при планировании каникул. Но это не работает, когда мы изучаем физические свойства погоды. Ученые первоначально игнорировали тот факт, что эти проколы, хотя и редкие, создавали эффект «непропорционального накопления» к совокупному таянию ледяной шапки. Как и в финансах, события, хотя и редкие, которые приводят к большим последствиям, не могут просто игнорироваться.

На рисунке изображен ряд точек, начинающихся с начального уровня W0 и заканчивающихся касанием Wt. График может иллюстрировать работу, гипотетическую или реальную, вашей любимой торговой стратегии, отчет о сделках инвестиционного менеджера или цену квадратного метра среднего палаццо во Флоренции, ценовой ряд монгольского рынка акций либо разницу между американским и монгольским рынками акций. Ряд составлен из заданного числа последовательных наблюдений Wl, W2, и т. д., выстроенных в таком порядке, что правое значение появляется после левого.

Если бы мы имели дело с детерминированным миром, то есть миром, лишенным случайности (правая колонка в таблице 1), и знали бы с уверенностью, что имеем дело с ситуацией, отраженной на рисунке, все было бы довольно легко. Модель показывала бы значимую и прогностическую информацию. Мы могли бы точно сообщить, что случится через день, год и, возможно, даже через десять лет. Для этого даже не нужен был бы статистик ― прогноз под силу второразрядному инженеру. Ему не нужно было иметь современную научную степень; им мог быть кто-либо из девятнадцатого столетия, тренированный Лапласом, способный решить уравнения, называемые дифференциальными уравнениями, или, что эквивалентно, уравнениями движения ― так как мы изучаем динамику тела, чье положение зависит от времени.

Если бы мы имели дело с миром, где случайность подчиняется закону, то было бы тоже легче, учитывая, что существует целая область, называемая Эконометрика или Анализ временных рядов. Вы бы вызвали дружественного эконометриста (мой опыт общения с эконометристами говорит о том, что обычно они ― вежливые и дружественные практики). Он, управляя данными в своем программе, обеспечивал бы Вас диагностикой, например, стоит ли вкладывать капитал в трейдера, подающего отчет о сделках, соответствующий кривой на рисунке, и стоит ли придерживаться данной стратегии торговли. Вы можете даже купить облегченную версию его программного обеспечения за 999$ и запустить самостоятельно в следующий дождливый уикенд.

Но мы не уверены, что мир, в котором мы живем, легко подчиняется закономерностям. Мы увидим, что суждения, полученные из анализа прошлых атрибутов, могут при случае оказаться уместными. Но могут быть и бессмысленными либо вводить в заблуждение и уводить в противоположном направлении. Иногда рыночные данные становятся просто западней; они показывают противоположное направление, просто чтобы заставить Вас вкладывать капитал в ценную бумагу или неумело справляться с рисками. Например, валюты, которые показывают самую большую историческую стабильность, наиболее склонны к крушениям. Это было с горечью обнаружено летом 1997 года инвесторами, которые выбрали валюты Малайзии, Индонезии и Таиланда (они были привязаны к доллару США таким образом, чтобы не показывать никакой волатильности, до их резкой, внезапной и жестокой девальвации).

Мы можем быть либо слишком небрежными, либо слишком строгими в восприятии прошлой информации в качестве предсказания будущего. Будучи скептиком, я отвергаю временной ряд прошлого как единственный признак будущего представления, мне нужно намного больше, чем данные. Моя главная причина ― возможность редкого события, но есть и много других.

На первый взгляд, здесь мое утверждение может показаться противоречащим более ранним обсуждениям, где я порицаю людей за то, что они недостаточно изучают историю. Проблема в том, что мы слишком много читаем пустую недавнюю историю, с утверждениями типа «это никогда не случалось прежде», но не историю в общем смысле. Вещи, которые никогда не случались прежде в какой-то области, имеют, в конечном счете, тенденцию происходить. Другими словами, история учит нас: вещи, которые никогда не случались прежде, случаются, следует избегать отметины наивного эмпиризма, который состоит из изучения случайных исторических фактов.

Ошибка редкого события

Мать всех обманов

Редкое событие, вследствие его лицемерного характера, может принимать разнообразные формы. Впервые оно было определено в Мексике, где академики стали говорить о проблеме песо. Эконометристы были озадачены поведением мексиканских экономических переменных в течение 1980-ых. Предложение денег, ставки процента или некая подобная переменная демонстрировали какое-то «капризное поведение», сводя на нет множество усилий по их моделированию. Эти индикаторы беспорядочно и без предупреждения переключались, демонстрируя то периоды стабильности, то краткие бурные взрывы.

Обобщая, я начал определять редкое событие как любое поведение, где можно применить пословицу «в тихом омуте черти водятся». Популярная мудрость часто предупреждает о старом соседе, который кажется изысканным и хорошо воспитанным гражданином, пока Вы не увидите его фото в национальной газете, с сообщением как о помешанном убийце, который сходит с ума от ярости. До тех пор за ним не замечали никаких нарушений. Не было никакого способа предсказать патологические реакции у этого человека. Я связываю редкие события с любым недопониманием рисков, которые происходят благодаря узкой интерпретации прошлого временного ряда.

Редкие события всегда неожиданны, иначе не были бы таковыми. Типичный случай. Вы вкладываете капитал в хеджевый фонд, который наслаждается устойчивым доходом и отсутствием волатильности, но однажды Вы получаете письмо, начинающееся со слов «непредвиденный и неожиданный случай, являющийся редким явлением …» (курсив мой). Редкие события существуют именно по тому, что они неожиданны. Обычно они вызваны паникой или непосредственно результатами ликвидаций (инвесторы одновременно мчатся к двери, продавливая все, до чего могут дотянуться). Если бы менеджеры фонда или трейдеры ожидали такой поворот, они не вложили бы капитал, и редкое событие не случилось бы.

Редкое событие не ограничивается изменением цены какой-то одной ценной бумагой, а может затрагивать показатели всего портфеля. Например, множество трейдеров участвуют в покупке закладных ценных бумаг и хеджируют их некоторым образом, с тем, чтобы застраховать риски и устранить волатильность. Они надеются получить некоторую прибыль, большую, чем доход по казначейским облигациям (который используется как эталон минимума ожидаемого дохода на инвестиции). Используются компьютерные программы, привлекаются на помощь доктора наук по прикладной математике, астрофизике, физике элементарных частиц, электроинжинирингу, гидродинамике или иногда, хотя и редко, доктора финансов. Такой портфель показывает устойчивые доходы в течение долгих периодов. Затем внезапно, как будто из-за несчастного случая (я полагаю, что это не является несчастным случаем), портфель теряет 40 % своей стоимости при ожиданиях, в худшем случае, снижения на 4 %. Вы вызываете менеджера, чтобы выразить гнев, а он сообщает, что это не есть его ошибка, но так или иначе соотношения драматично изменились (буквально). Менеджер также укажет вам, что аналогичные фонды испытали те же самые проблемы.

Вспомним, что некоторые экономисты редкое событие называют «проблемой песо». Обозначение «проблемы песо», кажется, заслуженно является стереотипом. Причем валютные дела южного соседа США не пошли лучше, начиная с начала 1980-ых. Длительные периоды стабильности притягивают орды валютных трейдеров банков и операторов хеджевых фондов к спокойным водам мексиканского песо; они любят работать с такой валютой из-за высокой процентной ставки по ней. Затем трейдеры «неожиданно взрываются», принося убытки инвесторам, теряют работу и меняют карьеру. Далее устанавливается новый период стабильности, появляются новые валютные трейдеры, не зацикленные на памяти о плохом событии. Они притягиваются к мексиканскому песо, и история повторяется.

Странность в том, что большинство финансовых инструментов с фиксированным доходом относятся к категории редких событий. Весной 1998 года я потратил два часа, объясняя важному тогда оператору хеджевого фонда понятие проблемы песо. Я перешел к большим временным периодам, чтобы объяснить ему, что концепция обобщает каждую форму инвестиций, она основана на наивной интерпретации волатильности прошлого временного ряда. Ответ был таков: «Вы совершенно правы. Мы не касаемся мексиканского песо. Мы вкладываем капитал только в российский рубль». Он «взорвался» несколькими месяцами позже. До тех пор российский рубль давал заманчивые процентные ставки, которые привлекали всех ищущих повышенной доходности. Он и другие держатели инвестиций, номинированных в рублях, потеряли почти 97 % своих инвестиций в течение лета 1998.

Мы видели в главе 3, что дантист не любит волатильность, поскольку это вызывает отрицательные эмоции. Чем ближе он наблюдает свою результативность, тем большую боль он испытает, вследствие большей изменчивости при более высоком разрешении. Соответственно, инвесторы в силу эмоциональности будут вовлечены в стратегии, которым свойственны редкие, но большие изменения. Это называется «заталкивать случайность под коврик».

Мы можем взглянуть на другие аспекты проблемы. Подумайте о ком-то, вовлеченном в научное исследование. День за днем он участвует в рассечении мышей в своей лаборатории, вдалеке от остального мира. Он мог год за годом пробовать и пытаться решить проблему без каких-либо результатов. Его важная жена могла потерять терпение к проигравшему , который каждый вечер приходит домой пропахшим мышиной мочой. Но однажды он получает результат. Кто-то, наблюдавший временной ряд его занятий, не видел бы абсолютно никакого приближения, в то время как каждый день подвигал бы его все ближе по вероятности к конечному результату.

То же самое происходит с издателями, которые могут издавать книжку за книжкой, являющихся, по крайней мере, сомнительными, с точки зрения их деловой модели, пока однажды, раз в десятилетие, не издадут Гарри Поттера, вереницу супербестселлеров при условии, конечно, качественного издания.

На рынках есть категория трейдеров, которые имеют редкие инверсные события, и для которых волатильность часто является носителем хороших новостей. Эти трейдеры теряют деньги часто, но понемногу, а делают деньги редко, но в больших количествах. Я называю их охотниками за кризисом. Я счастлив быть одним из них.

Почему статистики не обнаруживают редкие события?

Обывателю статистика может казаться довольно сложной, но концепция, лежащая в ее основе, настолько проста, что мои французские друзья-математики называют это «кухней». Статистика основана на одном простом понятии: чем большее количество информации Вы имеете, тем большую уверенность в результате получите. Проблема ― сколько? Обычный статистический метод основан на устойчивом увеличении уровня доверия в нелинейной пропорции к числу наблюдений. То есть, если увеличить размер выборки в n раз, наши знания увеличаится на квадратный корень из n. Предположим, я тяну из урны, содержащей красные и черные шары. Мой уровень доверия к относительной пропорции красных и черных шаров после 20 вытаскиваний превышает тот, который у меня был после 10 вытаскиваний не вдвое, а просто умножается на квадратный корень из 2 (на 1,41).

Статистика становится сложной и подводит нас в случаях, когда мы имеем распределения, которые несимметричны, в отличие от примера с урной. Если есть очень маленькая вероятность обнаружения красного шара в урне, заполненной в основном черными шарами, то наше знание об отсутствии красных шаров будет увеличиваться очень медленно ― медленнее, чем ожидаемая скорость, равная квадратному корню из n . С другой стороны, наше уверенность в наличии красных шаров значительно окрепнет, как только один из них будет найден. Эта асимметрия в знании не тривиальна и проходит красной нитью через всю книгу ― это центральная философская проблема таких людей, как Юм [19] и Карл Поппер (об этом далее).

Чтобы оценивать результативность инвестора, мы нуждаемся либо в более проницательном и менее интуитивном методе, либо нам, вероятно, придется ограничивать наши оценки ситуациями, где наше суждение независит от частоты этих событий.

Вредный ребенок заменяет черные шары

Но есть даже худшие ситуации. В некоторых случаях, когда положение красных шаров само по себе беспорядочно распределено, мы никогда не узнаем состав урны. Это называется проблемой стационарности. Представьте урну, полую в основании. Я произвожу из нее выборку и не знаю о таком ее свойстве, как возможность добавлять шары то одного цвета, то другого. Мои выводы, таким образом, становятся незначащими. Я могу решить, что красные шары составляют 50 % содержимого урны, в то время как вредный ребенок, слушая меня, стремительно заменил бы все красные шары черными. Это делает многое из нашего знания, полученного через статистику, весьма шатким.

Тот же самый эффект имеет место на рынке. Мы рассматриваем прошлую историю в качестве единственного гомогенного образца и полагаем, что значительно увеличили наше знание будущего за счет наблюдения выборки прошлого. Что будет, если вредные дети изменяли состав урны? Другими словами, что, если вещи изменились?

Я изучал и занимался эконометрикой больше половины своей жизни (с 19 лет), и когда учился, и будучи трейдером количественных производных. Наука «эконометрика» состоит в применении статистики к выборкам, взятым в различные периоды времени, которые мы называем временным рядом. Она основана на изучении временных рядов экономических переменных, информационных данных и других вопросов. В начале моих занятий статистикой, я задавался вопросом, могут ли временные ряды, отражающие активность людей, ныне мертвых или ставших пенсионерами, иметь значение для предсказания будущего. Эконометристы, которые знали намного больше меня, не задавали такого вопроса, считая, по всей вероятности, его глупым. Один видный эконометрист, Хашем Песаран, ответил на подобную реплику, рекомендуя делать «больше и лучше эконометрию». Теперь я убежден, что, возможно, работа большинства эконометристов бесполезна ― многим из того, что знают финансовые статистики, не стоило бы забивать голову. Ведь сумма нолей, даже повторенная миллиард раз, остается нулем. Аналогично, накопление исследований и увеличение их сложности будет вести к ничему, если нет никакого устойчивого основания. Изучение европейских рынков 1990-ых, конечно, окажет большую помощь историку, но какой вывод мы можем сделать теперь, когда структура институтов и рынков так сильно изменилась?

Обратите внимание, что экономист Роберт Лукас нанес удар эконометрике, споря о том, что, если бы люди были рациональными, то это качество заставило бы их вычислять предсказуемые модели из прошлого и приспосабливаться к ним, для того чтобы прошлая информация была бы полностью бесполезна для предсказания будущего (этот аргумент, выраженный в математической форме, принес ему Нобелевскую премию по экономике). Мы ― люди и действуем согласно нашему знанию, которое объединяет прошлые данные. Я могу привести следующую аналогию. Если рациональные трейдеры обнаруживают модель повышения акций по понедельникам, то такая модель немедленно обнаруживается и сглаживается покупками в пятницу в ожидании эффекта. Нет никакого смысла искать модели, которые доступны каждому, кто имеет брокерский счет: после обнаружения они были бы сглажены.

Так или иначе, то, что называется критикой Лукаса, не было принято учеными во внимание. Предполагалось, что научные успехи индустриальной революции могли бы быть перенесены в социальные науки, особенно посредством таких движений, как марксизм. Псевдонаука пришла вместе со сборищем идеалистических кретинов, которые пробовали создать сделанное на заказ общество, воплощением которого является центральный планировщик. Экономика была наиболее вероятным кандидатом на такое использование науки. Вы можете замаскировать шарлатанство под весом уравнений, и никто не сможет поймать вас, поскольку нет такой вещи, как управляемый эксперимент. Теперь дух таких методов, называемых их хулителями (подобными мне) наукообразием , подобно прошлому марксизму, воплотился в финансовых дисциплинах. Несколько технических аналитиков подумали, что их математические знания могли бы привести их к пониманию рынков. «Финансовая инженерия» появилась наряду с массивными дозами псевдонауки. Практикующие такие методы измеряют риски, используя инструмент прошлой истории как признак будущего. Мы только скажем, что простая возможность распределений, не являющихся стационарными, заставляет всю концепцию казаться дорогостоящей, возможно, очень дорогостоящей ошибкой. Это приводит нас к более фундаментальному вопросу ― проблеме индукции, к которой мы обратимся в следующей главе.

Глава седьмая Проблема индукции

Хромодинамика лебедей. Предупреждение Солона в некотором философском смысле. Как Виктор Нидерхоффер преподавал мне эмпиризм; я добавил вычитание. Почему ненаучно принимать науку всерьез. Сорос продвигает Поппера. Книжный магазин на 21-ой и Пятой Авеню. Пари Паскаля.

От Бэкона до Юма

Теперь мы обсудим проблему, рассматривая ее шире, с точки зрения философии научного познания. Существует проблема в выводах, известная как проблема индукции, она витает в науке в течение долгого времени. Однако наука не так сильно пострадала от нее, как финансовые рынки. Почему? А потому, что случайное содержание усиливает ее эффекты. Проблема индукции нигде так не уместна, как в мире финансов, и нигде не игнорируется больше всего, как там!

CYGNUS ATRATUS [20]

В своем Трактате о человеческой природе шотландский философ Дэвид Юм проблему изложил следующим способом (Джон Милль [21] перефразировал ее в известную теперь проблему черного лебедя ): никакое количество наблюдений белых лебедей не может позволить сделать вывод, что все лебеди белые. Достаточно увидеть единственного черного лебедя, чтобы опровергнуть это заключение. Юм раздражался фактом, что наука его дней (восемнадцатое столетие) испытала переход от схоластики, полностью основанной на дедуктивном рассуждении (никакого акцента на наблюдение реального мира), к чрезмерному увлечению наивным и неструктурированным эмпиризмом, (благодаря Фрэнсису Бэкону [22] ). Бэкон приводил доводы против «прядения паутины изучения», не имеющей практического результата. Наука перенесла (спасибо Бекону) акцент на эмпирическое наблюдение. А проблема в том, что без надлежащей методики эмпирические наблюдения могут приводить к заблуждениям. Юм стал предупреждать против такого знания и подчеркивать потребность в некоторой строгости при сборе и интерпретации знаний, что получило название эпистемологии (от episteme, по-гречески, изучение). Юм ― первый современный эпистемиолог (эпистемиологами часто называют тех, кто занимается методологией или философией науки). То, что я написал, нельзя принять за строгую истину, поскольку Юм был одержимым скептиком и никогда не верил, что связь между двумя пунктами может быть истинно установлена как причинная. Но мы для этой книги немного сгладим его мнение.

Нидерхоффер, викторианский джентльмен

Стоит отметить, что и в финансах есть свой Фрэнсис Бэкон в лице Виктора Нидерхоффера. Он был первым, кто решился противостоять паутине изучения чикагского университета и религии эффективного рынка в 1960-ых, когда она была в самом зените. В отличие от схоластики финансовых теоретиков, он искал аномалии в информационных данных. Нидерхоффер нашел достаточно много несоответствий, тем самым сделав успешную карьеру. Кроме того, он написал книгу Университеты биржевого спекулянта [23] . С тех пор операторы, называемые «статистическими арбитражерами», добивались успеха, а основные и наиболее успешные из них начинали свою деятельность в качестве его стажеров. В то время как Нидерхоффер был занят написанием книги, некоторы е из его стажеров процветали, благодаря тому, что применили к своим статистическим выводам методологию и «строгость». Другими словами, эмпиризму Нидерхоффера недоставало лишь капельки методологии.

Я должен признать, что при всех моих интеллектуальных разногласиях с теорией Нидерхоффера, я был вдохновлен его эмпиризмом и расширил свои познания. Я изменил стиль торговли в 1996, когда Виктор сказал мне, что любое «проверяемое» утверждение должно быть проверено (это было настолько очевидно, но, к сожалению, я до сих пор этого не делал). Его совет попал прямо в цель. Проверяемое утверждение может быть разделено на количественные компоненты и подвергнуто статистической экспертизе. Утверждение в стиле обычной мудрости, например, несчастные случаи случаются ближе к дому, может быть проверено путем определения среднего расстояния между местом несчастного случая и местом постоянного проживания водителя (если, допустим, приблизительно 20 % несчастных случаев случаются в пределах 12-мильного радиуса). Однако необходимо быть осторожнее при интерпретации ― наивный интерпретатор этого результата сообщил бы вам, что Вы с большей степенью вероятности попадете в аварию, если водите машину в окрестностях дома, чем в более отдаленных местах. Однако это пример наивного эмпиризма. Почему? Несчастные случаи могут случаться чаще недалеко от дома просто по той причине, что люди проводят большее количество времени, управляя машиной в его окрестностях (если люди проводят 20 % своего времени, двигаясь в 12-мильном радиусе).

Начиная с того самого дня, я не делал никаких проверяемых суждений без того, чтобы не удостовериться в их правоте. Спасибо компьютеру, хотя я редко его использую для невычислительных задач. Однако различия между подходами Виктора Нидерхоффера и моим остаются огромными. Я могу использовать данные, чтобы опровергнуть суждение, но никогда, ― чтобы доказать его. Я могу использовать историю для опровержения догадки, но никогда, ― чтобы подтвердить ее. Например, утверждение: рынок никогда не опускается на 20 % в данном трехмесячном периоде, может быть проверено, но оно становится полностью бессмысленным в случае своей истинности. Я могу отклонить суждение, находя противоположные примеры, но для меня невозможно принять его просто по тому, что в прошлых данных рынок никогда не опускался на 20 % в любом трехмесячном периоде.

Возвращаясь к проблеме черного лебедя, рассмотрим следующие утверждения.

Утверждение A: Нет никакого черного лебедя: я просмотрел 4000 лебедей и не нашел ни одного черного.

Утверждение B : Не все лебеди белые.

Логически я не могу cделать утверждение A, независимо от того, сколько белых лебедей я, возможно последовательно, наблюдал в своей жизни и смогу наблюдать в будущем (кроме, конечно, случая, когда у меня есть привилегия уверенного наблюдения всех доступных лебедей). Однако сделать утверждение В вполне возможно, просто найдя одного единственного черного лебедя в моей выборке. В самом деле, утверждение А было опровергнуто, когда была открыта Австралия, поскольку были обнаружены cygnus atratus ― вид лебедей, черных как копоть! Читатель увидит подсказку Поппера (после того, как мы закончим с моим полунаставником Виктором) о том, что есть сильная асимметрия между этими двумя утверждениями. Такая асимметрия находится в основании знания. А также в ядре моего обращения со случайностью в качестве трейдера.

Следующее индуктивное утверждение иллюстрирует проблему интерпретации прошлых данных без логического метода:

Я только что закончил тщательную статистическую экспертизу жизни Президента Буша. В течение 55 лет я провел около 16 000 наблюдений, и он не умирал ни разу. Я могу, следовательно, объявлять его бессмертным с высокой степенью статистической значимости.

Я глубоко уважаю Виктора, хотя моя манера торговли противоположна его манере. Он продает опционы «без денег», чтобы заработать, я покупаю их с той же целью. Продающий опцион «без денег» ставит на то, что событие не произойдет, я, покупая такой опцион, просто держу пари, что оно может произойти. Он пытается делать устойчивый доход, я предпочитаю шероховатое и редкое вознаграждение. Хотя мы кажемся трейдерами с диаметрально противоположными манерами торговли, однако имеет много общих внешних личных черт. Возможно, их стоит указать здесь по той причине, что мы оба настолько увлечены торговлей, что почти не делаем различий между тем, что обыватели называют «работой», и тем, что считают «досугом». Мы оба ― трейдеры, пробующие пожить с иллюзией работы в научной лаборатории. Мы оба окружаем себя знатоками и учеными, а не бизнесменами (разговор с успешными учеными ― это хорошая наука избежать прозаизма в нашем собственном мышлении). Мы оба пробуем вести жизнь викторианского ученого джентльмена ― с книгами, разбросанными вокруг нас, избегая многих популярных увлечений двадцатого столетия. Мы оба прославляем наши личные идиосинкразии, дабы избежать какого-либо интеллектуального подобия толпе. Ежедневно занимаемся спортом, но он любит конкуренцию, а меня спортивные соревнования не привлекают. Модель Виктора, кажется, соответствует жизни викторианского джентльмена (подобно его герою, Фрэнсису Галтону, несерьезному кузену Чарльза Дарвина, который является подлинным вдохновителем для всех прикладных статистиков). В то время как я, подобно истинному викторианцу, считаю себя первым и последним классицистом и остаюсь погруженным в греко-римскую культуру, в которой я вырос (мои идеалы ― литературные герои). Мы оба сторонимся внимания средств информации, телевидения, газет, избегаем словно чуму болтовню и светские беседы (слишком много шума из левой колонки).

Агент, продвигающий сэра Карла

Теперь я расскажу, как открыл для себя Карла Поппера, благодаря другому трейдеру, возможно, единственному, кого я когда-либо поистине уважал. Я не знаю, относится ли это к другим людям, но, несмотря на то что я являюсь жадным читателем, на моем поведении редко сказывается прочитанное. Книга может произвести сильное впечатление, но оно постепенно меркнет, уступая место новому, более сильному впечатлению (новая книга). Кое-что я должен открывать самостоятельно (вспомните подраздел Горячая печь в главе 3). Эти самостоятельные открытия оставляют более сильные впечатления и длятся дольше.

Такими идеями, которые прочно засели во мне, были идеи сэра Карла, которого я открыл (или, возможно, открыл заново), благодаря трейдеру и философу Джорджу Соросу. Мне казалось, что именно он организовывал свою жизнь в соответствии с идеями Карла Поппера. То, что я узнал у Джорджа Сороса, не совсем соответствовало тому, чему он, возможно, намеревался обучить нас. Я не согласен с его утверждениями, касающимися экономики и философии, но, так или иначе, я уступил обаянию этого венгра, который, подобно мне, стыдится быть трейдером и предпочитает, чтобы его трейдинг был незначительным расширением его интеллектуальной жизни (это можно заметить по его первой книге Алхимия Финансов ). Меня никогда не впечатляли люди с деньгами, (встречал их множество), я не смотрел ни на одного из них, даже отдаленно, как на образец для подражания. Возможно, сказывается эффект противодействия, поскольку богатство вообще отвергает меня, в основном, из-за отношения к эпическому героизму, который, обычно, сопровождает быстрое обогащение. Сорос был единственным, кто, казалось, разделял мои оценки. Он хотел, чтобы его воспринимали всерьез как среднеевропейского профессора, который, так случилось, стал богатым вследствие действительности его идей. (Только в крайнем случае, не будучи принятым другими интеллектуалами в свой круг, он бы попробовал получить этот статус с помощью денег, подобно соблазнителю, который после трудных безуспешных попыток стал бы использовать красный Ferrari как приманку для соблазнения девушки). Кроме того, хотя Сорос не всегда последователен в своих работах, он знал, как обращаться со случайностью, обладал критическим живым умом, меняя свое мнение в зависимости от обстоятельств, ничуть этого не стесняясь (побочный эффект ― обращался с людьми, как с салфетками). Он действовал, публично признавая себя склонным ошибаться, но был силен так по тому, что знал это, в то время как другие считали себя умнее всех и всегда правыми. Он понимал Поппера. Он жил по-попперовски.

Сам по себе, Поппер не был открытием для меня. Я немного слышал о Карле Поппере в юности и в студенческие годы, получая образование в Европе и Соединенных Штатах. Но я не понимал его идей и при этом не думал, что они будут важны (подобно метафизике) для чего-нибудь в жизни. Я был в возрасте, когда испытываешь необходимость читать все подряд, лишь бы не останавливаться. При такой спешке трудно было обнаружить что-то важное в работах Поппера. По-видимому, это было из-за того, что я окружил себя в то время условной интеллектуально-шикарной культурой (слишком много Платона, слишком много марксистов, слишком много Гегеля, слишком много псевдонаучных интеллектуалов), и образовательной системы (слишком много догадок, представляемых на обсуждение под видом правды), либо дело в возрасте ― я был слишком молод и читал тогда слишком много, чтобы перекинуть мостик к реальности.

Поппер тогда выскользнул из моего разума, он не завис на отдельной мозговой клетке ― в багаже мальчика без опыта ему не за что было зацепиться. Кроме того, начав торговлю, я временно выпал из интеллектуальной среды. Мне нужно было делать деньги, причем неслучайные, чтобы обеспечить себе недавно потерянное состояние, а значит, и будущее. Мое состояние только что испарилось в ходе Ливанской войны (до тех пор я жил с желанием быть обеспеченным человеком, подобно почти каждому в моем семействе, за прошлые два столетия). Я внезапно почувствовал себя материально незащищенным, меня обуял страх превратиться в служащего некой фирмы, которая превратит меня в корпоративного раба, вынужденного соблюдать «рабочую этику» (всякий раз, когда я слышу рабочая этика , я интерпретирую ― неэффективная посредственность). Мне срочно необходимо было поддерживать свой счет в банке, чтобы я мог «купить» для себя время думать и наслаждаться жизнью. Последней вещью, в которой я нуждался даже в то время, были философствование и работа в местном Макдоналдсе. Для меня философия стала чем-то таким, чем занимались люди, любящие поболтать, когда у них много свободного времени. Это занятие я оставляю за теми, кто не сведущ в количественных методах либо в других полезных вещах. Для философствования я отводил последние часы своего времяпрепровождения за столиками баров, вокруг университетских городков, когда в наличии несколько напитков и свободный график работы, что позволяет забыть дискуссии уже на следующий день. Слишком много рассуждений может испортить человека, допустим, превратить его в марксистского идеолога. Поппер не должен был повторно появиться в моей жизни, пока я не обезопасил свою карьеру как трейдер.

Местоположение, местоположение

Говорят, что люди обычно помнят время и место, когда они были увлечены захватившей их идеей. Религиозный поэт и дипломат Пауль Клаудел помнит точное место его обращения (или повторного обращения) к католицизму в Соборе Парижской Богоматери ― около какой колоны. Таким же образом, я помню точное место в магазине «Барнс и Нобл» на пересечении 21-ой улицы и Пятой Авеню, где в 1987 году, вдохновленный Соросом, я прочел пятьдесят страниц Логики научного открытия и cкупил все книги Поппера, которые смог унести. Это была скудно освещенная боковая комната, имевшая отличительный запах плесени. Я живо помню мысли, которые промчались через мою голову, подобно молнии.

Поппер, как оказалось, полностью не соответствовал моему первоначально сложившемуся мнению о «философах»: он был «воплощением отсутствия чепухи». К тому времени я уже пару лет работал опционным трейдером, и меня не привлекали приглашения пообщаться со стороны академических исследователей финансов, в особенности по тому, что мой доход был результатом неудач их моделей. Я уже имел опыт общения с финансовыми академиками, в силу причастности к производным инструментам, и получил проблемы, пытаясь донести до них некоторые отправные положения о финансовых рынках, но они слишком верили в свои модели. В моей голове мелькала мысль, что эти исследователи упускают какой-то пункт, но я не мог понять что. Предметом моего раздражения было не то, что они знали, раздражало ― как они знали это.

Ответ Поппера

Поппер придумал главный ответ на проблему индукции (по мне, он придумал один из ответов). Никакой другой человек не повлиял на способ, которым ученые делают науку, больше, чем сэр Карл. Даже несмотря на то что многие из его коллег, профессиональных философов, находят его весьма наивным (я считаю это достоинством). Идея Поппера заключается в том, что наука не должна приниматься так серьезно, как она звучит (Поппер при встрече с Эйнштейном не принимал его за полубога). Есть только два типа теорий.

1. Теории, о которых известно, что они являются неверными, поскольку были проверены и, соответственно, отвергнуты (он называет их фальсифицированными).

2. Теории, о которых еще неизвестно, что они неправильны, еще не фальсифицированные , но они подвергнуты проверке на предмет доказательства их неправильности.

Почему теория всегда неправа? Именно по тому, что мы никогда не будем знать, все ли лебеди белые (Поппер заимствовал идею Канта относительно недостатков наших механизмов восприятия). Механизм испытания может быть некорректен.

Однако утверждение, что черный лебедь есть, сделать можно. Теория не может быть верифицирована. Можно снова перефразировать Йоги Берру, тренера по бейсболу: прошлые данные имеют много хорошего в себе, но плохо то, что это ― плохая сторона. Теория может быть принята только временно. А та, которая не вписывается в эти две категории, не является теорией. Теория, которая не предоставляет набор условий, при которых она считалась бы неправильной, должна быть названа шарлатанством ― иначе их было бы невозможно отклонить. Почему? Астролог всегда может найти причину приспособиться к прошлому событию, говоря, что Марс был, вероятно, на линии, но не слишком долго (аналогичным образом, лично для меня, трейдер, который не имеет условия, которое заставило бы его передумать, ― не трейдер). В самом деле, отличие ньютоновской физики, которая была сфальсифицирована теорией относительности Эйнштейна и астрологией, заключается в следующей иронии. Ньютоновская физика научна, потому что позволяет нам фальсифицировать ее, поскольку мы знаем, что она неправильна, в то время как астрология ненаучна, ― она не предлагает условия, при которых мы могли бы отвергнуть ее. Астрология не может быть опровергнута из-за вспомогательных гипотез, которые окружают ее. Этот пункт находится в основе разграничения между наукой и ерундой, что называется «проблемой разграничения».

Выдвинутые теории создавали Попперу массу проблем, особенно со статистикой и статистиками. Ведь он отказался принимать на веру мнение, что познания всегда могут расширяться с возрастанием количества информации, что является основой статистического умозаключения. Может так и есть, в некоторых случаях, но мы не знаем в каких. Много проницательных людей, таких как Джон Мейнард Кейнс, независимо пришли к тем же самым умозаключениям. Хулители сэра Карла полагают, что благоприятный исход при повторении снова и снова одного и того же эксперимента должно вести к возрастанию чувства уверенности в том, что «это работает». Я лучше понял позицию Поппера, как только увидел первое редкое событие, которое привело к разорению обитателей торговой комнаты. Сэр Карл боялся, что в некоторых областях познания не расширяются с ростом объема информации, но именно где, мы установить не можем. Причина, по которой я чувствую важность этого сомнения, для нас, трейдеров, в том, что для него вопрос знания и открытия заключался в том, что мы не так много имеем дело с тем, что мы знаем, а больше с тем, что не знаем. Его знаменитая цитата:

Они ― люди со смелыми идеями, но высоко критичные к этим, их собственным идеям; они пытаются определить, являются ли их идеи правыми, пробуя сначала узнать, возможно ли, что они не неправильны. Они работают со смелыми догадками и серьезными попытками опровержения своих собственных догадок.

«Они» ― это ученые. Но они могли быть кем угодно. Подразумевая ученого в контексте, Поппер восставал против развития науки. Идея Поппера появились во время драматических изменений взглядов на философию, поскольку предпринимались попытки смещения философского подхода от устного и риторического к научному и строгому, как мы видели при представлении Венского Кружка в главе 4. Такие люди иногда назывались логическими позитивистами. Так их стали называть после того, как движение, называемое позитивизмом, пионером которого во Франции в девятнадцатом столетии был Аугуст Комте. Позитивизм означал научную поверку вещей (буквально всего под солнцем). Это был эквивалент привнесения индустриальной революции в гуманитарные науки.

Не останавливаясь подробно на позитивизме, я должен обратить внимание, что Поппер ― это противоядие к позитивизму. Для него верификация невозможна. Верификационизм опаснее, чем что-нибудь еще. Доведенные до крайности, идеи Поппера кажутся наивными и примитивными, но они работают. Обратите внимание, что его хулители называют его наивным фальсификационистом.

Я чрезвычайно наивный фальсификационист. Почему? Поскольку я могу выжить, будучи один. Мой чрезвычайный и одержимый попперизм заключается в следующем. Я спекулирую во всех моих действиях на теориях, которые представляют некоторое видение мира, но со следующим условием: никакое редкое событие не должно повредить мне. Фактически, я хотел бы, чтобы все мыслимые редкие события помогали мне. Моя идея относительно науки расходится с идеями людей вокруг меня, которые называют себя учеными. Наука ― это просто спекуляция, просто формулировка догадки.

Открытое общество

Фальсификационизм Поппера глубоко связан с понятием открытого общества. Открытое общество ― это то, в котором не существует никакой перманентной правды, что позволяет появиться противоидеям. Карл Поппер разделял идеи со своим другом ― экономистом Фон Хейеком, который определял капитализм как состояние, в котором цены могут распространять информацию, что при бюрократическом социализме невозможно. Оба понятия, фальсификационизм и открытое общество, противоречат интуиции и связаны с определением строгого метода для обработки случайности в моей ежедневной работе в качестве трейдера. Очевидно, что открытый разум необходим, когда имеешь дело со случайностью. Поппер полагал, что любая идея относительно утопии обязательно скрыта в том факте, что душит свои собственные опровержения. Простым примером хорошей модели для общества, которое не может оставаться открытым для фальсификации, является тоталитарное общество. Я научился у Поппера, в дополнение к умению различать открытое и закрытое общество, разделять между собой открытое и закрытое сознание.

Никто несовершенен

У меня есть некоторая нелицеприятная информация о Поппере как о человеке. Свидетели его частной жизни находят, что он прожил жизнь несколько вразрез своим взглядам. Философ и оксфордский деятель Брайен Магии [24] , который поддерживал Поппера около трех десятков лет, изображает его как немирского человека (кроме, как в юности), узко сосредоточенного на своей работе. Он последние 50 лет своей долгой карьеры (Поппер жил 92 года) провел, закрывшись от внешнего мира, изолировав себя от наружного безумия и возбуждения. Однако Поппер не отказывал людям в предоставлении «четких и устойчивых советов об их карьере или частной жизни, хотя немного понимал в этом. Все сказанное, конечно, впрямую нарушало выраженные им взгляды (и в самом деле подлинные) на веру в философию и ее методы».

В юности он также не отличался спокойным нравом. Члены Венского кружка пытались избегать его, вовсе не из-за его идей, а в силу характера. «Он был блестящим, но самососредоточенным, опасным и высокомерным, раздражительным и убежденным в своей правоте. Он был ужасным слушателем и старался победить в споре любой ценой. У него не было никакого понимания динамики группы и никакой способности вести переговоры с ней [25] ».

Я воздержусь от банальной беседы о расхождениях между теми, кто имеет идеи, и теми, кто претворяет их в жизнь, но обозначу интересную проблему генетики: мы любим высказывать логичные и рациональные идеи, но необязательно наслаждаемся их выполнением. Звучит странно, но только этот пункт был обнаружен совсем недавно. Мы увидим, что генетически не приспособлены быть рациональными и действовать рационально. Мы просто пригодны к максимально вероятной передаче наших генов в некоторой заданной несложной окружающей обстановке. Также странно звучит, что Джордж Сорос, одержимо самокритичный человек, кажется большим попперианцем в своем профессиональном поведении, чем сам Поппер.

Пари Паскаля

Я заканчиваю описанием своего собственного метода, как справляться с проблемой индукции. Философ Паскаль объявил, что оптимальная стратегия для людей состоит в том, чтобы верить в существование Бога. Поскольку, если Бог существует, то верующий будет вознагражден. Если же Он не существует, верующий ничего не потеряет. Таким же образом мы должны принять асимметрию в знании; есть ситуации, в которых использование статистики и эконометрики может быть полезно. Но я не хочу, чтобы моя жизнь зависела от этого.

Подобно Паскалю, я заявляю следующий аргумент. Если наука статистика может приносить пользу мне в чем-нибудь, я буду ее использовать. Если это таит угрозу, то не буду. Я хочу взять лучшее, что прошлое может дать мне, но без его опасностей. Соответственно, я буду использовать статистику и индуктивные методы, чтобы делать агрессивные ставки, но не буду применять их для управления моими рисками и выдержкой. Удивительно, но все выжившие трейдеры, которых я знаю, кажется, делают то же самое. Они торгуют на идеях, основанных на некотором наблюдении (которое включает и прошлую историю), но, подобно попперианским ученым, они считают нужным удостовериться, что стоимость их неправоты ограничена (их вероятности не получены из данных прошлого). В отличие от Карлоса и Джона, они знают, что перед тем как применять стратегию торговли, следует выяснить, какие события доказали бы неправоту их догадки, и учитывают это (вспомните, что и Карлос, и Джон использовали прошлую историю, чтобы делать ставки и измерять риски). Иначе они закончили бы свою торговлю. Это называется стоп-лоссом, предопределенным пунктом выхода, защитой от черного лебедя. Я нахожу, что это редко используется на практике.

Спасибо тебе, Солон

Наконец, я должен признать, что работа над частью первой книги, посвященной проницательному гению Солона, оказала огромное влияние на мое мышление и мою частную жизнь. Написанное укрепило мою уверенность в том, что я прав, сторонясь средств информации и дистанцируясь от других членов делового сообщества, главным образом, других инвесторов и трейдеров, у которых я вызываю все большее раздражение. В настоящее время я наслаждаюсь творениями классиков. Мой разум, не поддавшись влиянию средств информации, позволил мне уклоняться от бычьего рынка, преобладающего в последние 15 лет, и профессионально извлекать выгоду из его падений. Теперь я думаю о следующем шаге: восстановить малоинформационный и более детерминированный старый мир, скажем, девятнадцатого столетия, но в то же время извлекать выгоду из некоторых достижений, технических (например, двигатель Монте-Карло), всех крупных медицинских, социального правосудия нашего времени. Для меня это было бы лучшим из того, что может быть. И это называется эволюцией!

Часть 2 Обезьяны за пишущей машинкой ― выживание и другие пристрастия

Если Вы поместите бесконечное число обезьян перед пишущими машинками и позволите им хлопать по клавишам, есть уверенность, что одна из них выдаст точную версию Илиады. При более глубоком рассмотрении эта концепция может быть менее интересной, чем могла показаться вначале: такая вероятность очень низка. Но сделаем еще один шаг в рассуждениях. Когда мы нашли такого героя среди обезьян, будет ли какой-либо читатель ставить свои сбережения на то, что эта обезьяна написала бы затем Одиссею ?

В этой истории второй шаг самый интересный. Насколько прошлые достижения (печатание Илиады ) могут быть уместны в прогнозе будущих результатов? То же самое применимо к любому решению, основанному на прошлых результатах, и полагающемуся на признаки прошлого временного ряда. Подумайте об обезьяне, стоящей у вашей двери с ее внушительными прошлыми результатами. Эй, она написала Илиаду. Быстро заключите с ней контракт на продолжение.

Главная проблема с выводами, в общем, заключается в том, что те, кто в силу своей профессии должен получать заключения на основе данных, часто попадают в ловушку быстрее, чем другие. Чем больше данных мы имеем, тем вероятнее утонуть в них. Здравый смысл людей с подающим надежды знанием законов вероятности должен подсказывать им, что принимать решения следует с учетом принципа: очень маловероятно, что кто-либо значительно и последовательно преуспевает, если правильно не строит стратегию работы. Поэтому отчеты о сделках стали значимыми. Обращаясь к теории вероятности, можно сказать, что если кто-то выполнял работу лучше остальных в прошлом, то у него есть большой шанс для еще лучших результатов, чем у кого-либо из толпы в будущем. Но, как обычно, остерегайся обывателя: недостаточные знания правил вероятности могут привести к худшим результатам, чем отсутствие знаний вообще.

Зависит от числа обезьян

Я не отрицаю, что если кто-то действовал лучше, чем толпа в прошлом, то есть предположение о его способности добиться большего успеха в будущем. Но предположение могло бы быть слабым, очень слабым, почти бесполезным в процессе принятия решения. Почему? Поскольку все зависит от двух факторов: случайного выбора профессии и числа обезьян в действии.

Начальный размер выборки имеет большое значение. Если бы в игре было задействовано пять обезьян, я был бы сильно впечатлен автором Илиады , вплоть до подозрения, что он есть реинкарнация древнего поэта. Если бы был миллиард миллиардов обезьян, я был бы поражен меньше ― фактически, я был бы даже удивлен, если ни одна из них не напечатала бы никакой хорошо известной, но неспецифической работы, просто наудачу (например, Мемуары моей жизни, Казановы). Можно ожидать, что одна обезьяна обеспечит нас даже Землей в равновесии, бывшего вице-президента Эла Гора.

Обозначенная проблема в деловом мире более злободневна, чем для других слоев общества, вследствие высокой зависимости от случайности (мы уже показали разницу между зависимым от случайности бизнесом и стоматологией). Чем больше число бизнесменов, тем больше вероятность, что один из них взлетит, как ракета, только благодаря удаче. Я редко видел, чтобы кто-то считал обезьян. Аналогично, немногие считают число инвесторов на рынке, чтобы вычислять вместо вероятности успеха, условную вероятность успешного пробега при данном числе инвесторов в действии, при данной рыночной истории.

Вредная реальная жизнь

Есть и другие аспекты в примере с обезьянами. В реальной жизни другие обезьяны не исчисляемы. Они глубоко скрыты, поскольку можно видеть только победителей ― это естественно для тех, кто не сумел исчезнуть полностью. Соответственно, можно видеть оставшихся в живых, и только оставшихся в живых, что создает ошибочное восприятие шансов. Мы не откликаемся на вероятность, но восприимчивы на оценку ее обществом. Мы видели на примере Неро Тулипа, что даже тренированные вероятностью люди, откликаются неразумно на социальное давление.