Одураченные случайностью. Скрытая роль шанса на рынках и в жизни

Принципиальная критика теории Шиллера прозвучала в работах Роберта К. Мертона. Нападению подверглись методологические основания (анализ Шиллера был чрезвычайно приближен, а использование дивидендов вместо дохода ― довольно слабое сравнение). Мертон также защищал позицию официальной финансовой теории, считая, что рынки должны быть эффективными, и, возможно, не могут предоставлять возможности на серебряной тарелочке. Хотя тот же самый Роберт К. Мертон позже представил себя как «партнера-учредителя» хеджевого фонда, который нацелился на извлечение выгоды из рыночной неэффективности. Не беря во внимание тот факт, что хеджевый фонд Мертона довольно эффектно «взорвался», благодаря проблеме черного лебедя (с характерным опровержением), само основание такого хеджевого фонда косвенно подразумевает его согласие с утверждением Шиллера о неэффективности рынка. Защитник догм современных финансов и эффективных рынков учредил фонд, который пользовался преимуществами рыночной неэффективности! Как будто Римский папа перешел в ислам!

Еще круче вопрос решается в наши дни. Поставщики новостей предлагают любые способы обновлений, так «горячие новости» могут быть доставлены электронным путем и без проводов. Коэффициент отношения нефильтрованной информации (шума) к очищенной изменяется: устаревшие сообщения не должны доставляться как последние новости.

Данное положение дел не означает, что поставщики «случайного шума» дурачат всех журналистов. Просто, по большому счету, такова специфика работы журналистов. Деятельность средств массовой информации ― бездумный процесс обеспечения шумом, который захватывает людское внимание, и нет никакого механизма для его отделения. Более того, толковых журналистов часто наказывают, как адвокатов, которые, действуя в рамках Главы 11 [13] , не заботятся о правде, а подбирают аргументы, которые могут убедить судей. Журналистика идет по пути захвата нашего внимания с адекватным звуковым оформлением. Мои академические друзья снова задались бы вопросом, почему я столь эмоционально излагаю очевидные факты о роли журналистов. Особенность моей профессии в том, что я зависим от информации, которую должен получать.

Геронтократия

«Очищенное мышление» подразумевает предпочтение старым инвесторам и трейдерам, которые являются инвесторами, продержавшимся на рынке самое длительное время. Хотя такой подход противоречит обычной практике Уолл-Стрит, где выделяют наиболее прибыльных и предпочитают более молодых всякий раз, когда это возможно. Я, играя методом Монте-Карло с моделями гетерогенных популяций трейдеров при разнообразных режимах (близко напоминающих исторические), нашел существенное преимущество в выборе пожилых трейдеров, используя в качестве критерия выбора совокупную продолжительность их деятельности, вместо абсолютной величины их успеха (при условии, что они выживают без угрозы «взорваться»). Выживание наиболее пригодных (термин, столь затасканный в средствах информации об инвестиционной деятельности) мы, кажется, понимаем неправильно. Ведь при изменении режима, как мы увидим в главе 5, будет неясно, кто, на самом деле, наиболее пригоден. А выжившие необязательно окажутся теми, кто казался наиболее пригодными. Любопытно, но долгожителями будут самые старые, потому что старшие люди дольше подвергались вероятности редкого события и могут быть более стойкими. Я был удивлен, обнаружив схожий эволюционный аргумент при выборе партнера для заключения брака. Исследователь утверждает, что при прочих равных условиях женщины предпочитают (в среднем) сочетаться браком со здоровыми мужчинами более старшего возраста, чем со здоровыми, но более молодыми. Поскольку первые уже имеют некоторое свидетельство наличия у них генов лучшего качества. Седые волосы сигнализируют о способности выжить, подразумевая, что, достигнув стадии седых волос, он, вероятно, будет более стойким к жизненным капризам. Любопытно, что страховщики жизни в Италии эпохи Возрождения действовали подобным образом. Они требовали одинаковую страховую сумму для человека в возрасте 20-ти лет и 50-ти, считая, что при одинаковых ожиданиях в отношении продолжительности их жизней, достижение 40-летней отметки показывает, что очень немногие болезни смогли им повредить. Теперь мы переходим к математическому перефразированию этих аргументов.

Филострат в Монте-Карло: различие между шумом и информацией

Мудрый человек слушает смысл, а дурак ― только шум. Современный греческий поэт К. P. Кавафи написал пьесу в 1915 году по мотивам пословицы Филострата: боги чувствуют события в будущем, обычные люди ― в настоящем, а мудрый чувствует события, которые собираются произойти. Кавафи написал:

При интенсивном размышлении удается постичь скрытый звук приближающихся событий, достигнув его, слушают почтительно, в то время как на улице люди не слышат ничего вообще.

Я долго мучился над вопросом, как, минимально привлекая математику, объяснить различие между шумом и смыслом, как показать, почему важен интервал времени в оценке исторического события. Симулятор Монте-Карло может обеспечить нас такой интуицией. Начнем с примера, заимствованного из мира инвестиций (моей профессии), поскольку его можно объяснить довольно легко, а концепцию использовать в любом применении.

Давайте вообразим счастливого отставного дантиста, живущего в приятном солнечном городке. Мы априорно знаем, что он является превосходным инвестором, и его доход ожидается на 15 % больше, чем дают казначейские облигации с 10 %-ной годовой нормой ошибки (что мы называем волатильностью). Это означает, что из 100 выборочных траекторий, мы ожидаем, что порядка 68 из них попадают в диапазон плюс-минус 10 % вокруг 15 %-ого избыточного дохода, то есть между 5 и 25 % (нормальное колоколообразное распределение имеет 68 % всех наблюдений, попадающих между -1 и +1 со стандартным отклонением). Это означает также, что 95 выборочных траекторий падали бы между 5 и 35 %.

Ясно, что мы имеем дело с очень оптимистической ситуацией. Дантист оборудует для себя хорошее торговое место на своем чердаке, стремясь провести там каждый рабочий день, наблюдая за рынком и потягивая бескофеиновый каппуччино. Благодаря предприимчивому характеру, он находит эту деятельность более привлекательной, чем сверление зубов сопротивляющихся старых леди.

Дантист подписывается на вэб-сервис, который снабжает его непрерывной информацией по цене, равной небольшой доле того, что он платит за свой кофе. Он вводит свои ценные бумаги в электронную таблицу и таким образом может мгновенно контролировать стоимость своего спекулятивного портфеля. Мы живем в эре, называемой эрой коммуникаций.

Таблица 2 Вероятности «делания» денег на различных временных интервалах

Доход в 15 % с годовой волатильностью (или неуверенностью) в размере 10 % в год переходит в 93 %-ую вероятность делания денег в любом заданном году. Но при рассмотрении в узком интервале времени это превращается в простую 50,02 %-ую вероятность делания денег в течение любой данной секунды, как показано в Таблица 2. По самому узкому приращению времени наблюдение не покажет ничего. Будучи эмоциональным человеком, дантист чувствует острую боль с каждой потерей, она окрашивается красным цветом на его экране. Он получает некоторое удовольствие, когда работа дает положительный результат, но оно не эквивалентно той боли, которую он испытывает при отрицательном.

В конце каждого дня дантист будет расстраиваться. Поминутная экспертиза его работы покажет, что каждый день (предполагаем восемь часов в день) он будет иметь 241 радостную минуту против 239 нерадостных. В год это будет 60,688 против 60,271 соответственно. Теперь прикинем, поскольку нерадостная минута эмоционально хуже радостной в терминах удовольствия, то дантист имеет большой эмоциональный дефицит при исследовании своей работы с высокой частотой.

Рассмотрим ситуацию, когда дантист исследует свой портфель только после получения ежемесячного отчета из брокерского дома. Поскольку 67 % его месяцев будут положительными, он испытывает муки боли только четыре раза в год и восемь раз получает удовлетворение. И это тот же самый дантист, следующий той же самой стратегии. Теперь глянем на дантиста, рассматривающего свои результаты только один раз в год. За ожидаемые следующие 20 лет своей жизни он испытает 19 приятных неожиданностей на каждую неприятную!

Такое интервальное свойство случайности часто неправильно истолковывается даже профессионалами. Я видел доктора наук, который спорил о результатах, наблюдаемых в узком интервале времени (бессмысленных по любым стандартам).

При рассмотрении под другим углом, если мы возьмем коэффициент отношения шума к тому, что мы называем не шумом (то есть левая колонка к правой колонке), и исследуем количественно, то имеем следующее. В течение одного года мы наблюдаем грубо 0,7 шумовых частей на каждую часть результата, в течение одного месяца ― 2,32 шумовых части на каждую часть результата, одного часа ― 30 шумовых частей, одной секунды ― 1796 шумовых частей на каждую часть результата.

Несколько заключений.

1. По короткому приращению времени можно наблюдать вариабельность портфеля, но не дохода. Другими словами, каждый видит изменение и ничего больше. Я всегда напоминаю себе, что в лучшем случае можно наблюдать комбинацию изменения и дохода, но не только дохода.

2. Наши эмоции не предназначены для понимания предмета. Дантист добивался большего успеха, когда имел дело с ежемесячными отчетами, чем с более частыми. Возможно, для него было бы даже лучше, если бы он ограничил себя ежегодными отчетами.

3. Когда я вижу инвестора, стоящего на бульваре с букетом живых цветов, и контролирующего свой портфель по сотовому телефону или карманному компьютеру, я доволен и улыбаюсь. Наконец, я полагаю, что я не свободен от такого эмоционального дефекта, но справляюсь с ним, не имея никакого доступа к информации, кроме как в редких случаях. Я предпочитаю читать поэзию. Если событие достаточно важно, информация найдет путь к моим ушам. Я возвращусь к этому пункту в свое время.

Та же самая методология может объяснить, почему новости (высокая шкала) полны шумом и почему история (низкая шкала) в значительной степени лишена этого (хотя и чревата проблемами интерпретации). Это объясняет, почему я предпочитаю не читать газету (кроме некролога), почему я никогда не болтаю о рынках, а, находясь в торговом зале, общаюсь с математиками и секретарями, а не трейдерами. Это объясняет, почему лучше читать Экономист по субботам, чем «Уолл Стрит джорнал» каждое утро (с точки зрения частоты, не учитывая массивного разрыва в интеллектуальном классе между этими двумя изданиями).

Наконец, причина, по которой сгорают люди, слишком близко смотрящие на случайность, в том, что их эмоции иссушаются рядом испытанных мук. Независимо от того, что требуется людям, острая отрицательная боль не компенсируется положительным чувством (некоторые поведенческие экономисты оценивают, что отрицательный эффект может до 2,5 раз превышать величину положительного), что будет вести к эмоциональному дефициту.

Некоторые так называемые мудрые и рациональные люди часто обвиняют меня в «игнорировании» возможной ценной информации в ежедневной газете и отказе учесть детали шума в качестве «краткосрочных событий». Отдельные личности из числа моих работодателей обвиняли меня в том, что я якобы живу на другой планете.

Суть моей проблемы: я не рационален и склонен тонуть в случайности и испытывать эмоциональную пытку. Я знаю о своей потребности размышлять на скамьях парка и в кафе далеко от информации, но я могу делать это только, если я лишен этого. Мое единственное преимущество в жизни в том, что я знаю некоторые из моих слабостей. Главными своими слабостями я считаю неспособность приручить свои эмоции, столкнувшись с новостями, и невозможность наблюдать результаты с ясной головой. Для меня тишина гораздо лучше, подробнее об этом поговорим в части III.

Глава четвертая Случайность, нонсенс и научный интеллектуал

Применение генератора Монте-Карло для искусственного разума и сравнения его со строго неслучайной конструкцией. Научные войны входят в деловой мир. Почему эстет во мне любит быть одураченным случайностью?

Случайность и слово

Выводы, полученные благодаря опытам с двигателем Монте-Карло, можно распространить и на гуманитарную сферу, тем более что все явственнее проявляются различия между научным интеллектуалом и интеллектуалом-гуманитарием. Высшая точка противостояния ― так называемые «научные войны». Сторонами интеллектуальных баталий выступают лирики и физики. Начало разделу сфер влияния было положено в Вене в 1930-х годах. На своем собрании физики признали достижения науки столь существенными, что решили притязать на области, ранее закрепленные за гуманитариями. Поскольку, на их взгляд, литературным мышлением можно прикрывать множество глупостей, они решили освободить мышление от риторики, оставив ее литературе и поэзии, где это было вполне уместно.

Желая придать строгость интеллектуальной сфере, физики объявили, что утверждения могут попадать только в две категории:

дедуктивные, подобно «2 + 2 = 4», то есть неоспоримо вытекающие из точно определенной аксиоматической структуры (правила арифметики, в нашем случае);

индуктивные, то есть поддающиеся проверке некоторым иным способом (опыт, статистика и т. д.), например «в Испании идет дождь» или «жители Нью-Йорка грубы».

Все остальное ― ерунда. Нет нужды говорить, что проверить индуктивные утверждения трудно, а иногда даже невозможно, как мы увидим при описании проблемы черного лебедя: эмпиризм может быть даже хуже, чем любая другая форма ерунды, если дает кому-то уверенность или убежденность (чтобы углубиться в проблему мне потребуется несколько глав). Принятое физиками решение обязывало интеллектуалов предоставлять доказательства или свидетельства для своих утверждений. Идеи этого Венского Кружка стали источником для развития теорий Витгенштейна, Поппера, Карнапа [14] и многих других.

Различить научного интеллектуала и интеллектуала-гуманитария можно следующим способом. Научный интеллектуал обычно способен распознать письмо гуманитария, в то время как литератор вряд ли способен определить различия между строками, написанными ученым и бойким лириком. Это еще заметнее, когда интеллектуал-гуманитарий начинает использовать научную терминологию (например, «принцип неопределенности», «теорема Геделя», «параллельная вселенная» или «относительность») вне контекста, либо, как часто бывает, с прямо противоположным научному смыслом. Я предлагаю прочитать веселые Фешенебельные нонсенсы, собранные Аланом Сокалом для иллюстрации такой практики (я так громко и часто смеялся, читая их в самолете, что другие пассажиры обращали на меня внимание). Используя массу научных ссылок в статье, можно заставить гуманитария поверить, что представленный материал «имеет печать науки». Для ученого же очевидно, что наука заключается в строгости выводов, а не случайных ссылках на такие грандиозные концепции, как общая относительность или квантовая неопределенность. Такая строгость может быть выражена простым языком и показана в самом простом прозаическом письме. Например, чтение Эгоистичного гена Ричарда Даукинса [15] захватило меня, хотя текст не содержит ни одного уравнения, кажется, что перед тобой перевод с языка математики. И все же, данная работа ― артистическая проза.

Реверс теста Тюринга

Случайность может оказать значительную помощь в данном вопросе, поскольку есть другой, гораздо более интересный, способ различать болтуна и мыслителя. Иногда Вы можете повторять что-либо таким образом, что речь можно будет принять за литературную беседу с генератором Монте-Карло, но случайно построить научный разговор невозможно. Случайно можно создать риторику, но не подлинное научное знание. Это применение теста Тюринга для искусственного интеллекта, только наоборот. Что такое тест Тюринга? Блестящий британский математик, эксцентричный компьютерщик Алан Тюринг придумал следующее испытание. Он утверждал, что компьютер можно признать интеллектуальным созданием, если он сможет (в среднем) обмануть человека, который должен ошибочно принять компьютер за другого человека. Обратное тоже должно быть истинно: человека можно считать невежественным, если компьютер, который мы не считаем разумным, может повторить его речь, заставив человека поверить, что написанное было создано не компьютером, а человеком. Способен ли кто-то делать работу, если можно случайно постоянно ошибаться?

Похоже, что да. Кроме мистификации Алана Сокала (того самого, из упомянутой выше веселой книги), который сумел произвести нонсенс и издать в серьезном журнале, существуют и генераторы Монте-Карло, предназначенные для структурирования текстов и написания целых статей. Насыщенные «постмодернистcкими» текстами они могут наугад выбирать фразы методом, который называется рекурсивной грамматикой, и строить правильные, с точки зрения грамматики, но полностью бессмысленные предложения, которые звучат подобно текстам Жака Дерриде [16] . Вследствие нечеткости своих мыслей литературный интеллектуал может быть одурачен случайностью.

По программе Университета Монаш в Австралии, используя «Dada-двигатель», построенный Эндрю К. Булхой, я играл со словами и создал несколько статей, содержащих следующие предложения:

Однако главная тема работ Рушди ― не теория, как предлагает диалектическая парадигма действительности, а предтеория. Предпосылка неосемантической парадигмы речи подразумевает, что сексуальная идентичность, по иронии, имеет значение.

Можно показать множество рассказов, касающихся роли автора как наблюдателя. Можно сказать, что, если удерживается культурный рассказ, то мы должны выбрать между диалектической парадигмой нарратива и неоконцептуальным марксизмом. Анализ Сартром культурного рассказа приводит к тому, что общество, как это ни парадоксально, имеет объективную стоимость.

Таким образом, предпосылка неодиалектической парадигмы выражения подразумевает, что сознание может использоваться, чтобы укрепить иерархию, но только если действительность отлична от сознания; если это не имеет место, мы можем предполагать, что язык имеет внутреннее значение.

Некоторые речи и выступления на деловых собраниях можно отнести к той же категории, с той лишь разницей, что используется другой тип словаря. Так, мы можем случайным образом сконструировать речь, подражающую выступлению вашего исполнительного директора, с тем, чтобы убедиться говорит ли он дело, либо его выступление ― это просто принаряженная говорильня работника, которому повезло занять ответственную должность. Как? Вы в случайном порядке выбираете ниже пять фраз, а затем соединяете их, добавляя минимум, требуемый для построения грамматически правильной речи.

Мы заботимся об интересах нашего клиента / дорога вперед/ наши активы ― наши люди / создание акционерной стоимости / наше видение / наша экспертиза в / мы обеспечиваем диалоговые решения / мы позиционируем себя на этом рынке / как обслужить наших клиентов лучше / кратковременные страдания ради долговременной выгоды / мы будем вознаграждены, в конечном счете / мы играем на нашей силе и уменьшаем наши слабости / храбрость и намерение будут преобладать / мы преданы инновациям и технологиям / счастливый работник ― производительный работник / обязательство превосходства / стратегический план / наша этика работы.

Если прочитанное ― слишком близкое подобие речи, которую Вы только что получили от босса вашей компании, то я бы советовал поискать новую работу.

Отец всех псевдомыслителей

Трудно сопротивляться дискуссии об искусственной истории без упоминания Гегеля ― отца всех псевдомыслителей. Гегель пишет на жаргоне, употребление которого в реальном мире бессмысленно, кроме как в шикарном левобережном парижском кафе или гуманитарном отделе какого-либо университета. Я привожу такой пассаж из творения немецкого «философа» (этот пассаж был обнаружен, переведен и осмеян Карлом Поппером):

Звук ― это изменение в определенном состоянии сегрегации материальных частей и в отрицании этого состояния; просто абстракция или идеальная идеальность, коей она была бы согласно определению. Но это изменение, соответственно, является само по себе немедленным отрицанием материала определенного существования, который, поэтому, есть реальная идеальность определенного притяжения и единства, то есть ― тепло.

Нагревание звучащих тел, так же, как побитых и/или протертых, является появлением тепла, концептуально происходя вместе со звуком.

Даже генератор Монте-Карло не мог бы звучать столь же случайно, как сие творение большого мыслителя (потребовалось бы множество типовых испытаний, чтобы получить смесь тепла и звука). Однако люди жаждут такую философию и часто финансируют субсидиями налогоплательщиков! Теперь подумайте, что гегельянское мышление обычно связывается с «научным» подходом к истории. Считается, что оно привело к появлению марксизма и даже к новой отрасли, называемой «неогегельянство». Этим «мыслителям» нужно было пройти начальный класс по статистической теории выборки до выхода в свет.

Поэзия Монте-Карло

Бывают случаи, когда мне нравится быть одураченным случайностью. Моя аллергия на нонсенс и многословие рассеивается, если речь идет об искусстве и поэзии. С одной стороны, я пытаюсь определиться и официально вести себя как сугубо деловой гиперреалист, выведывающий роль шанса, а с другой ― меня не мутит от собственного потворства всем типам личного суеверия. Где проходит граница? Ответ ― в эстетике. Некоторые эстетические формы обращаются к чему-то, заложенному в нас генетически, они являются либо из случайных ассоциаций или из простой галлюцинации. Если что-то в наших генах отзывается на нечеткость и двусмысленность языка, тогда зачем с этим бороться?

Я как любитель поэзии и языка первоначально огорчился по поводу Изящных Трупов ― поэтического упражнения, где интересные и поэтичные предложения построены случайным образом. Согласно законам комбинаторики, при выбросе вместе достаточного количества слов должны появиться некие необычные и волшебно звучащие метафоры. И нельзя отрицать, что некоторые из этих поэм восхитительно красивы. Зачем же заботиться об их происхождении, если они удовлетворяют нашим эстетическим чувствам?

Вот история Изящных Трупов . После первой мировой войны в кафе собрался кружок поэтов-сюрреалистов, в который входили Андре Бретон, их римский папа, Пауль Елуа и другие. Они попробовали выполнить следующее упражнение (современные литературные критики объясняют такое занятие угнетенным настроением после войны и потребностью уйти от реальности). На свернутой бумаге каждый из них по очереди писал предопределенную часть предложения, не зная, какие слова выбрали другие. Первый выбирал прилагательное, второй ― существительное, третий ― глагол, четвертый ― прилагательное и пятый ― существительное. Результатом первого опубликованного упражнения такого случайного и коллективного выбора стало следующее поэтическое предложение:

Изящные трупы должны пить новое вино (Les cadavres exquis boiront le vin nouveau).

Впечатляет? На родном французском языке звучит даже более поэтично. Весьма интересные результаты иногда получали при помощи компьютера. Но такую «поэзию» никогда бы не принимали всерьез вне красоты ее ассоциаций, неважно была ли она произведена случайным разглагольствованием одного или нескольких дезорганизованных умов или путем сложных конструкций одного сознательного создателя.

Сейчас, независимо от того, произведена ли поэзия генератором Монте-Карло или спета слепым человеком из Малой Азии, язык ― мощное орудие удовольствия и утешения. Убедительный аргумент в пользу роли языка ― существование выживших святых языков, не разрушенных испытаниями ежедневного использования. Семитские религии, которыми являются иудаизм, ислам и первоначальное христианство, понимали этот аспект, сохраняя язык и избегая искажения народного наречия, рационализации ежедневного использования. Четыре десятилетия назад католическая церковь перевела обряды и литургии с латинского на местные языки. Таким образом религия подвергла себя оценке интеллектуальными и научными, но не эстетическими стандартами. Можно спорить, ослабило ли сие веру прихожан? Греческая православная церковь попыталась перевести некоторые молитвы с церковно-греческого на семитическое наречие, на котором говорят греко-сирийцы Антиохийской области (Южная Турция и Северная Сирия), и выбрала классический арабский ― мертвый язык. «Мой народ счастлив молиться на смеси мертвого койне (церковно-греческий) и не менее мертвого коранического арабского языка».

Какое это имеет отношение к книге о случайности? Наши гены диктуют потребность в peche mignon [17] . Даже экономисты, которые обычно находят глубокомысленные пути ухода от реальности, начинают понимать, что нас подвигает к этому. Мы не должны быть рациональными и учеными, когда приходится вдаваться в детали повседневной жизни, кроме случаев, если что-либо угрожает нашему выживанию. Современная жизнь, кажется, побуждает нас делать в точности наоборот ― становиться чрезвычайно реалистичными и интеллектуальными, когда речь идет о религии и персональном поведении, и настолько иррациональными, насколько возможно, если дело касается финансовых рынков и вопросов, управляемых случайностью. Я столкнулся с коллегами, «рациональными», сугубо деловыми людьми, которые не понимают, почему я люблю поэзию Бодлера или таких непонятых авторов, как Элиас Канетти, Боргес или Сент-Джон Персе. В то время как сами вслушиваются в «исследования» телевизионного «гуру» или ввязываются в покупку акций компании, о которой они не знают абсолютно ничего, основываясь на подсказках соседей ― владельцев дорогих автомобилей. Венский Кружок в своих нападках на гегелевский стиль многословной философии объяснил, что, с научной точки зрения, это был просто мусор, а с артистической ― ниже, чем музыка. Я вынужден сказать, что нередко нахожу поэзию Бодлера более приятной, чем сообщения дикторов СИ-ЭН-ЭН или болтовню Джорджа Вилла.

Существует еврейская поговорка: Если меня вынуждают есть свинину, пусть она будет высшего качества. Если я собираюсь быть одураченным случайностью, то пусть это будет красиво (и безопасно). К этому мы еще вернемся в части III.

Глава пятая Выживание наименее пригодного или может ли случайность одурачить эволюцию

Учебный пример двух редких событий. Редкие события и эволюция. «Дарвинизм» и эволюция – концепции, которые неправильно понимаются в небиологическом мире. Жизнь не непрерывна. Как эволюция будет одурачена случайностью. Подготовка к проблеме индукции.

Карлос ― волшебник развивающихся рынков

Обычно я встречал Карлоса на разнообразных нью-йоркских вечеринках, где он появлялся всегда безупречно одетый и вел себя застенчиво с женщинами. Я имел обыкновение набрасываться на него с вопросами, пытаясь узнать его мнение о том, чем он зарабатывал себе на жизнь, а именно ― купле и продаже облигаций развивающихся рынков. Настоящий джентльмен, он отвечал на мои вопросы, но при этом было заметно, что он напрягается. Английский язык, несмотря на беглость, требовал от него некоторых физических усилий: он напрягал голову и мускулы шеи (некоторые люди не приспособлены говорить на иностранных языках). Что такое облигации развивающихся рынков? «Развивающийся рынок» является политически корректным эвфемизмом для обозначения страны, которая не очень развита (будучи скептиком, я не придаю их «развитию» лингвистическую определенность). Облигации ― это финансовые инструменты, выпущенные иностранными правительствами стран, среди которых Россия, Мексика, Бразилия, Аргентина и Турция. Такие облигации стоили копейки, когда правительства этих стран испытывали трудности. Внезапно, в начале 1990-ых, инвесторы помчались на эти рынки, они взвинчивали цены, приобретая все более и более экзотические ценные бумаги. Ими строились гостиницы с доступными кабельными каналами новостей Соединенных Штатов, с клубами здоровья, где были оборудованы лежанки и телевизоры большого формата. Практически все обитатели гостиниц получили доступ к тем же самым гуру и финансовым конферансье. Банкиры стали вкладывать капитал в облигации, а страны использовать выручку для строительства фешенебельных гостиниц с тем, чтобы их посетило большее количество инвесторов. В некоторый момент вкладывать деньги в такие облигации стали модным. Удивительно, что те, кто знали об этом меньше всего, накопили обширные состояния.

Карлос, вероятно, происходит из аристократического латиноамериканского семейства, сильно обедневшего в результате экономических неприятностей 1980-ых. Хотя, кстати сказать, мне редко приходилось сталкиваться с кем-либо из разоренной страны, чье семейство, например, не обладало бы в некоторых обстоятельствах целой областью или, скажем, не снабжало бы российского царя наборами для игры в домино. После блестящей аспирантуры он подался в Гарвард защищать докторскую диссертацию по экономике, поскольку в то время это было в традициях латиноамериканской аристократии. Будучи успевающим студентом, он не смог найти приличную тему для своей диссертации, тем самым потеряв уважение своего научного руководителя, который посчитал его лишенным воображения. Карлос согласился на степень магистра и стал строить свою карьеру на Уолл-Стрит.

В отдел развивающихся рынков нью-йоркского банка Карлос поступил в 1992 году. Он обладал всеми необходимыми качествами для успешной карьеры. Карлос знал, какие страны выпустили «Брэди-облигации» и где их найти на карте, разбирался в номинированных в долларах долговых инструментах, выпущенных менее развитыми странами, разбирался в составляющих валового национального продукта. Он выглядел серьезным, умным и эрудированным, несмотря на сильный испанский акцент. Наш герой принадлежал к тому типу людей, которых банки с удовольствием выставляют перед своими клиентами. Какой контраст с другими трейдерами, испытывавшими недостаток полировки!

Карлос оказался в банке вовремя и стал свидетелем вещей, случающихся на финансовом рынке. Когда он пришел в банк, рынок долговых инструментов развивающихся стран был невелик, а трейдеры располагались в малопрестижных частях торговых залов. Но вскоре эта деятельность стала быстро набирать обороты и приносить доходы банку.

Карлос был своим среди сообщества трейдеров ― собрания космополитических аристократов со всех развивающихся рынков, которое напоминает мне об интернациональном кофейном часе в Школе Вартона. Я нахожу странным то обстоятельство, что человек редко специализируется на рынке своего места рождения. Мексиканцы торгуют в Лондоне российскими ценными бумагами, иранцы и греки строят бизнес на бразильских облигациях, а аргентинцы ― на турецких ценных бумагах.

В отличие от моего опыта общения с реальными трейдерами, такие трейдеры, в целом, учтивы, хорошо одеты, коллекционируют искусство, но они не интеллектуальны и кажутся слишком большими конформистами, чтобы быть истинными трейдерами. Большинству из них в районе 30 и 40 лет, вследствие молодости их рынков. Вы можете ожидать, что многие из них имеют сезонные билеты в «Метрополитэн Опера». Истинные трейдеры, по моему убеждению, одеты небрежно, часто вздорны и демонстрируют интеллектуальное любопытство человека, который проявил бы больше заинтересованности к содержимому мусорного бака, чем к полотну Сезанна на стене.

Карлос процветал как трейдер-экономист, поскольку имел обширные связи во многих латиноамериканских странах и точно знал, чем они богаты. Он покупал облигации, которые находил привлекательными, или потому что получал хорошую ставку процента или полагал, что спрос на них вырастет в будущем, что отразится в цене. Было бы ошибкой называть его трейдером. Трейдер покупает и продает. Он может продавать то, чего не имеет, и выкупать позже, в надежде сделать прибыль на снижении («короткая продажа»). Карлос только покупал ― и покупал много. Он полагал, что получает хорошую премию за риск, продолжая держать эти облигации, потому что экономический смысл был в предоставлении займа развивающимся странам. Короткая продажа, по его мнению, не имела никакого экономического смысла.

В банке Карлос занимал должность референта по развивающимся рынкам. Он мог выдать значения самых последних экономических показателей в одно мгновенье. Его ценили и он часто обедал с председателем правления. По его мнению, торговля была не более чем экономикой, что хорошо работало на его имидж. Получая продвижение по службе за продвижением, он стал главным трейдером банка по развивающимся рынкам. Начиная с 1995 года, Карлос работал в своей новой функции по экспоненте, устойчиво получая дополнительный капитал. Банк ассигновал большую часть фондов в его распоряжение настолько быстро, что Карлос был неспособен к использованию новых лимитов риска.

Хорошие годы

Причина быстрой карьеры Карлоса была не только в том, что он купил облигации развивающегося рынка, и их стоимость повысилась. Главным образом, вследствие того, что он также покупал на падениях, аккумулируя активы, когда цены падали. 1997 год был бы для него плохим годом, если бы он не добавил бумаг к своей позиции во время октябрьского падения, которое сопровождало ложное крушение рынка акций в тот момент. Преодоление этих маленьких разворотов судьбы дало ему чувство непогрешимости. Он не мог делать ошибок, веря в свою экономическую интуицию, помогающую обеспечивать нужные решения для торговли. После падения цен на рынке он проверял фундаментальные параметры и, если они оставались в норме, покупал большее количество ценных бумаг и зарабатывал с восстановлением рынка. Оглядываясь назад, на рынок облигаций развивающихся рынков, между тем временем, как Карлос начал на них работать и его последней премией в декабре 1997 года, можно видеть восходящую линию со случайными выбросами, типа мексиканской девальвации 1995 года, сопровождаемых продолжением повышения. Можно также увидеть некоторые случайные падения, которые, как оказалось, были «превосходными возможностями для покупки».

Лето 1998 уничтожило Карлоса, ― последнее падение не перешло в повышение. Его отчет о сделках сегодня включает только один плохой квартал, но этого было достаточно. Он заработал около 80 миллионов за предыдущие годы и потерял 300 всего за одно лето. Что же случилось? Когда в июне рынок начал опускаться, его дружественные источники информировали, что распродажа была просто результатом «ликвидации» позиций Нью-джерскийским хеджевым фондом, управляемым бывшим профессором из Вартона. Этот фонд специализировался на закладных ценных бумагах и только что получил инструкции полностью распродать свои активы. Активы включали некоторые российские облигации, главным образом потому что доходные боровы, так называются такие бумаги, участвуют в создании «диверсифицированного» портфеля высокодоходных ценных бумаг.

Когда рынок начал падать, он прикупил больше российских облигаций, в среднем по 52$. Отличительная черта Карлоса ― это усреднение. Проблемы, он считал, не имели никакого отношения к России, и он не был каким-то нью-джерскийским фондом, управляемым неким безумным ученым, который собирался решать судьбу России. «Читайте по моим губам: это ― ли-кви-да-ция!» ― вопил он тем, кто подвергал сомнению его покупки.

К концу июня его торговый доход за 1998 год понизился с 60 миллионов до 20, что его очень рассердило. Но он посчитал, что, если рынок повысится назад к пред-нью-джерскийской распродаже, он будет стоить 100 миллионов. Это неизбежно, утверждал он, такие облигации никогда не стоили ниже 48$. Он рисковал немногим, чтобы, возможно, сделать очень много.

Затем наступил июль. Рынок понизился еще больше. Российская облигация стоила теперь 43$. Его позиции были «под водой», но он увеличил свои вложения. К этому моменту Карлос был в минусе на 30 миллионов за год. Его боссы начали нервничать, но он продолжал говорить им, что, в конце концов, Россия не пойдет ниже, повторяя клише, что она слишком большая, чтобы потерпеть неудачу. Он полагал, что помощь ей будет стоить немного, но принесет такую большую пользу мировой экономике, что не имеет смысла ликвидировать его активы теперь. «Сейчас время, чтобы покупать, а не продавать», ― неоднократно повторял он. «Эти облигации торгуются очень близко к их возможной стоимости в случае дефолта по платежам». Другими словами, если Россия объявит дефолт и исчерпает доллары, чтобы оплатить проценты по своим долгам, эти облигации едва ли сдвинутся. Откуда он взял эту идею? Из обсуждений с другими трейдерами и экономистами по развивающимся рынкам (или гибридами трейдеров-экономистов). Карлос вложил почти половину своего собственного капитала, тогда 5 000 000$, в облигации России. «Я заработаю себе пенсию на этой прибыли», ― сказал он брокеру, который исполнял сделки.

Линии на песке

Рынок продолжал проходить линии на песке. К началу августа бумаги торговались на уровне в 30$. К середине августа они были около 20$. И Карлос ничего не делал. Он чувствовал, что цена на экране совсем не соответствует его принципу покупки «стоимости».

Признаки усталости от сражения начали проявляться в его поведении. Карлос становился нервным и терял часть своего самообладания. Он вопил на кого-то на встрече, что «стоп-лоссы [18] ― это для лопухов! Я не собираюсь покупать на вершине и продавать на дне!». За время вереницы успехов он научился подавлять и ругать трейдеров из других отделов. «Если бы мы закрылись в октябре 1997 при тяжелых потерях, мы бы не имели таких превосходных результатов за весь 1997 год», ― повторял он. Он также говорил менеджерам, что «эти облигации торгуются на очень низких уровнях. Те, кто могут вкладывать капитал на этих рынках теперь, реализовали бы замечательный доход». Каждое утро Карлос тратил час на обсуждение ситуации с рыночными экономистами по всему земному шару. Они все, казалось, рассказывали аналогичную историю: эта распродажа преувеличена.

Отдел Карлоса понес потери также и на других развивающихся рынках. Он потерял деньги и на внутреннем рынке российских рублевых облигаций. Его убытки росли, но он продолжал доносить своему руководству слухи об очень больших потерях среди других банков ― больших, чем у него. Он находил оправдание, подчеркивая, что «он поживает хорошо относительно остальной отрасли». Это признак системных неприятностей, который показывает, что все сообщество трейдеров проводит точно такую же деятельность. И утверждения, что другие трейдеры также попали в неприятности, являются самообвинением. Ментальная конструкция трейдера должна направлять его делать то , что другие люди не делают.

К концу августа ведущие облигации России торговались ниже 10$. Собственный капитал Карлоса был уменьшен почти вполовину. Он был уволен. А также его босс, глава департамента торговли. Президент банка был понижен в должности до «недавно созданной вакансии». Члены Правления не могли понять, почему банк так много ссужал правительству, которое не платило собственным служащим, среди которых, к всеобщему беспокойству, были и вооруженные солдаты. Это был один из тех маленьких пунктов, которые экономисты развивающихся рынков по всему миру, так много общающиеся друг с другом, забыли принять во внимание. Трейдер-ветеран Марти О\'Коннелл называет подобное эффектом пожарной команды. По его наблюдениям, пожарные, долгое время не занимающиеся своим прямым делом, а дискутирующие друг с другом, приходят к заключениям, которые беспристрастный внешний наблюдатель нашел бы смехотворными (они развивают политические идеи, подобные рассуждениям экономистов). У психологов для обозначения такого явления есть научный термин, но мой друг Марти не имеет никакой подготовки в вопросах клинической психологии.

Российским правительством были наняты умники из Международного валютного фонда, но оно обманулось на их счет. Позвольте напомнить, экономисты оцениваются по тому, насколько интеллектуально звучат их речи, а не по научной мере их знаний действительности. Цену облигаций не одурачить, она знает больше, чем экономисты, больше, чем карлосы из отделов развивающихся рынков.

Луи, старый трейдер за соседним столом, который перенес много унижений от богатых трейдеров отдела развивающегося рынка, был отмщен. Луи тогда был 52-летним рожденным и выращенным в Бруклине трейдером, который более чем за три десятилетия пережил каждый мыслимый рыночный цикл. Он спокойно смотрел на Карлоса, сопровождаемого до двери охранником, подобно захваченному солдату, и бормотал на своем Бруклинском акценте: «Экономика-шмекономика. Это все рыночная динамика».

Карлос теперь вне рынка. Возможно, история докажет его правоту когда-нибудь в будущем, но это не имеет никакого отношения к тому факту, что он является плохим трейдером. Он имеет все черты вдумчивого джентльмена, достаточные для того, чтобы быть идеальным зятем. Но он и обладает большинством признаков плохого трейдера. И, как случается, самые богатые трейдеры ― часто худшие трейдеры. Я назову это кросс-секционной проблемой: в установленный момент на рынке наиболее прибыльными трейдерами вероятно будут те, которые наиболее пригодны к самому последнему циклу. Это случается не слишком часто с дантистами или пианистами ― из-за природы случайности.

Высокодоходный трейдер Джон

Мы встретили Джона, соседа Неро, в главе 1. В возрасте 35 лет он уже в течение семи лет с момента окончания им Школы Бизнеса Пасе был на Уолл-Стрит корпоративным высокодоходным трейдером облигаций. Он поднялся по служебной лестнице и возглавил команду из десяти трейдеров за рекордное время, благодаря переходу из другой подобной фирме Уолл-Стрит. Ему предоставили щедрый контракт о разделении прибыли, который давал ему 20 % прибыли на конец каждого календарного года. Кроме того, ему позволяли вкладывать собственные личные деньги в сделки ― большая привилегия.

Джона нельзя отнести к категории людей, кого можно назвать интеллектуалами, но он, как полагали, имел здравый смысл. Он, как обычно говорят, был прагматиком и профессионалом, создавая впечатление, что является прирожденным бизнесменом, никогда не говоря что-либо явно необычное или неуместное. Он сохранял спокойствие, редко выказывая любые формы эмоций. Даже его высказывание в сердцах («это Уолл-Стрит!») было в таком контексте, что звучало, в общем, профессионально.

Джон одевался безупречно. Это было отчасти из-за его ежемесячных поездок в Лондон, где его отдел имел подразделения, контролирующие Европейские высокодоходные активы. Он носил темный деловой костюм от Saville Row с галстуком Ferragamo ― вполне достаточно, чтобы создать впечатление, что он воплощение успешного профессионала Уолл-Стрит. Каждый раз, когда Неро сталкивался с ним, он чувствовал себя плохо одетым.

Отдел Джона преимущественно был занят деятельностью, называемой «высокодоходной» торговлей, она состояла в приобретении «дешевых» облигаций, которые давали доходность, скажем, 10 %, в то время, как ставка заимствования для его учреждения была на уровне 5,5 %. Эти чистые 4,5 % дохода, также называемого дифференциалом процентной ставки, казались небольшими, но позволяли использовать кредитный рычаг, что умножало прибыль. Джон делал это в различных странах, заимствуя по местной ставке и вкладывая в «рисковые» активы. Для него было несложно собрать около 3 миллиардов долларов в номинальной стоимости таких сделок на разных континентах. Он хеджировал риски ставки процента, продавая фьючерсы на правительственные облигации США, Великобритании, Франции и других стран, ограничивая таким образом дифференциал процентной ставки между двумя инструментами. Он чувствовал себя защищенным выбранной стратегией хеджирования, спрятавшимся в кокон (или он так думал) от тех противных колебаний всемирных процентных ставок.

Человек, который знал компьютеры и уравнения

Джону помогал Генри ― иностранный кадр с плохим английским, но, как полагали, по крайней мере он был компетентен в методах управления риском. Джон совсем не знал математики и полагался на Генри. «Успех ― это его мозги и моя деловая хватка», ― обычно говорил он. Генри снабжал его оценками рисков для всего портфеля. Всякий раз, когда Джон чувствовал беспокойство, он просил Генри представить обновленный отчет. Генри был аспирантом по теме исследования операций , когда Джон нанял его. Его специальность называлась к омпьютерные финансовые вычисления , которая, судя по названию, фокусируется исключительно на компьютерных программах. За три года доход Генри вырос с 50 000$ до 600 000$.

Большая часть прибыли, заработанной Джоном для компании, не относилась на счет описанного выше дифференциала процентной ставки между инструментами. Прибыль формировалась в результате роста стоимости ценных бумаг, держателем которых был Джон. Многие трейдеры, подражая стратегии торговли Джона, приобретали их, тем самым вызывая рост цены этих активов. Дифференциал процентной ставки стоял ближе к тому, что Джон считал «справедливой стоимостью». Он верил, что методы вычисления такого параметра были надежны и устойчивы. Его поддерживал весь отдел, который помогал анализировать и определять привлекательность облигаций, прогнозировать потенциал роста капитала. Доходность бизнеса в таких условиях ― явление закономерное.

Джон стабильно делал деньги для своих работодателей, возможно, даже более чем стабильно. Каждый год полученные доходы практически удваивались. В течение последнего года доходы росли еще стремительнее, поскольку ему был предоставлен капитал для проведения сделок, бульший. чем его самые дикие ожидания. Сумма премиального чека Джона составила 10 миллионов (до вычета налогов, сумма налога около 5 миллионов). Личный капитал Джона достиг 1 миллиона, когда ему было всего 32 года. К 35 он уже превысил 16 миллионов. Большая часть дохода сформировалась в результате накопления премий, но значительную долю капитала составили прибыли от бумаг его личного портфеля. Из 16 миллионов, почти 14 были вложены в дело, что позволило ему благодаря «рычагам» (использованию заимствованных денег) держать портфель стоимостью в 50 миллионов, 36 из которых, были заимствованы у банка.

Потребовалось всего только несколько дней, чтобы 14 миллионов превратились в воздух. Ведь эффект рычага таков, что даже маленькая потеря усиливается многократно. И в то же время Джон потерял работу. Все случилось летом 1998 из-за обесценивания высокодоходных облигаций. Рынки вошли в волатильную фазу, при которой кризис ударил почти по всем сферам вложения капитала одновременно. Его хеджи больше не работали. Он был зол на Генри, обвиняя его в том, что он не предупредил его о рисках таких событий. Возможно, в программе была ошибка.

Игнорировать рынок ― такова была реакция Джона на первые потери. «Можно было сойти с ума, если прислушиваться к колебаниям настроения рынка», ― говорил он. В его душе жила надежда, что «шум», имеющий реверсивный характер, будет, вероятно, возмещен «шумом» противоположного направления ― ростом котировок. Однако «шум» продолжал нарастать в том же направлении.

Как в библейском цикле, потребовалось семь лет, чтобы Джона сделать героем, и только семь дней, чтобы превратить в идиота. Джон был раздавлен, у него нет работы, его телефонные звонки оставались без ответа. Одновременно многие из его друзей оказались в такой же ситуации. Как!? Имея доступ ко всей необходимой информации, имея прекрасную репутацию, великолепные отчеты о сделках, что, по его мнению, красноречиво свидетельствовало об интеллекте и навыках, применяя сложные математические расчеты, как мог он потерпеть неудачу!? Может быть он забыл о темной фигуре случайности?

Джону потребовалось долгое время, чтобы осознать случившееся и выйти из шока. Хотя обрушение рынка было не очень большим, его огромные кредитные рычаги усугубили потери. Более всего его шокировало то, что все проведенные вычисления давали этому событию вероятность один раз в 1024 лет. Генри назвал такое событие «десять сигма». Тот факт, что Генри удвоил шансы, не имел никакого значения. Пусть вероятность будет два в 1024 лет.

Когда Джон оправится от испытания? Вероятно, никогда. Причина не в том, что он потерял деньги, ― хорошие трейдеры приучены справляться с проигрышем. Он «взорвался», потерял больше, чем планировал потерять, его личная уверенность была уничтожена. Джон никогда не сможет оправиться еще и потому, что не был трейдером с самого начала. Ему улыбнулась удача стать одним из тех людей, кому повезло оказаться в нужном месте в нужное время.

После инцидента Джон признал себя разоренным, хотя его собственный капитал был все еще близок к миллиону, и такая сумма может быть предметом зависти более чем для 99.9 % жителей планеты. Все же есть различие между уровнем богатства, достигнутым сверху, и состоянием, достигнутым снизу. Дорога от 16 миллионов до одного ― гораздо менее приятна, чем дорога от нуля до одного миллиона. Кроме того, Джон стыдится своего разорения и все еще боится столкнуться со старыми друзьями на улице.

Его работодатель, возможно, еще больше скорбит по поводу совокупного результата. Джон вытянул некоторые деньги из этого жизненного эпизода ― один миллион, он его сохранил. Более того, ему следует благодарить бога, что провал не понес для него последствий, ничего, кроме эмоциональной встряски. Ведь его собственный капитал не стал отрицательным, чего не скажешь о его последнем работодателе. Джон для своих работодателей ― нью-йоркских инвестиционных банков ― заработал около 250 миллионов в течение этих семи лет. А всего за несколько дней потерял более чем 600 миллионов своего последнего работодателя.

Присущие им черты

Необходимо предупредить читателя, что не все трейдеры, работающие на развивающихся рынках, как и высокодоходные трейдеры, говорят и ведут себя подобно Карлосу и Джону. Только наиболее успешные из них, увы, или, возможно, только те, которые процветали в течение бычьего цикла 1992―1998 годов.

В свои годы и Джон, и Карлос все еще имеют шанс сделать карьеру. Но им следует быть мудрее и сторониться финансовых рынков. Вероятность такова, что подобный инцидент они больше не перенесут. Почему? Дело в том, что, обсуждая ситуацию с каждым из них, можно легко увидеть их общие черты явно успешного дурака случайности. Беспокоит также, что их боссам и работодателям присуща та же самая черта ― постоянно оказываться вне рынка. Повсюду в этой книге мы увидим характеристики этой черты. Независимо от того, чем будут заниматься Джон и Карлос, они останутся дураками случайности.

Обзор констант дураков рыночной случайности

Обратимся к Таблице 1 (стр. 17). Ниже краткая схема того, как Карлоса и Джона дурачит случайность:

Надежда на удачный прошлый опыт и переоценка точности некоего измерителя: экономического (Карлос), статистического (Джон). Они никогда не задумывались о том, что факт успешной работы в прошлом на основе экономических (статистических) переменных, возможно, был простым совпадением, или, что даже хуже, экономический анализ укладывался в прошлые события, маскируя в них случайный элемент. Карлос вошел в рынок в тот момент, когда тот следовал экономическому анализу, и ему не приходилось анализировать периоды, когда рынки не соответствовали прогнозным показателям. Случались периоды, когда экономика разоряла трейдеров, и другие, когда она помогала им наращивать прибыли.

Доллар США был переоценен (иностранные валюты других стран недооценены) в начале 1980-ых. Трейдеры, которые в соответствии со своей экономической интуицией купили иностранные валюты, были разорены. Позже, те же, кто работали подобным образом, разбогатели (участники первой волны были «стерты»). Это случай! Аналогично, те, кто «продавал в короткую» японские акции в конце 1980-ых испытали ту же судьбу ― немногие выжили и дождались возмещения своих потерь во время краха 1990-ых. Когда я писал эту книгу, работала группа операторов, так называемых «макро»-трейдеров с «легендарным» (скорее, удачливым) инвестором Джулианом Робертсоном, так я стал свидетелем, как они «сыпались» словно мухи. Обсуждение принципов выживания будет далее, но ясно одно: нет ничего менее строгого, чем их, кажущееся строгим, использование экономического анализа для торговли.

Тенденция «жениться» на позициях. Есть высказывание, что плохой трейдер скорее разведется со своей супругой, чем откажется от своих позиций. Приверженность к идеям ― не самое хорошее качество для трейдеров, ученых или кого угодно.

Тенденция заменять свою историю. Некоторые становятся инвесторами на «длинную дистанцию», когда теряют деньги, бегая взад и вперед от трейдеров к инвесторам, чтобы приспособиться к недавним разворотам фортуны. Различие между трейдером и инвестором заключается в продолжительности ставки и соответствующем ее размере. Нет абсолютно ничего неправильного в инвестициях на «длинную дистанцию», если никто не смешивает длинные инвестиции с краткосрочной торговлей. Многие люди стали долгосрочными инвесторами после того, как потеряли деньги, откладывая свое решение продать.

Отсутствие заготовленного заранее точного плана действий в случае потерь. Джон и Карлос просто не думали о такой возможности. Оба купили большое количество облигаций после того, как котировки сильно снизились, и у них отсутствовал предопределенный план действий.

Отсутствие критического мышления, которое выражается в нежелании пересматривать позиции при помощи «стоп-лосса». Трейдеры-обыватели не любят продавать, если актив имеет «даже большую привлекательность». Они не думают, что, возможно, применяют неверный метод определения стоимости, вместо того, чтобы считать, что рынок не в состоянии приспособиться к их измерителю. Может быть, они и правы, но к своим методам надо относиться критически. При всех своих недостатках, Сорос, по-видимому, редко исследует неблагоприятный результат без проверки своей собственной структуры анализа.