Одураченные случайностью. Скрытая роль шанса на рынках и в жизни

По аналогии, увеличение личных достижений (независимо вызваны ли они детерминированным способом или при содействии госпожи Фортуны) стимулирует повышение серотонина в субъекте, вызывая то, что обычно называется способностью к лидерству . Некоторые неуловимые нюансы поведения создают субъекту доверительный образ, как будто он и впрямь заслужил «награду». Случайность как возможный фактор достижения результатов будет исключена, пока она снова «не покажет свое лицо и не сделает пинок», стимулирующий порочный цикл. Невоспитанные люди часто интересовались, был ли мой торговый день прибылен? Если бы при сем присутствовал мой отец, он бы остановил их. Он обычно говорил: «Никогда не спрашивают человека, не из Спарты ли он. Если бы он был оттуда, то сообщил бы Вам сей важный факт, а если нет, то Вы могли бы оскорбить его чувства». Аналогично, никогда не спрашивайте трейдера о его успехах, ведь это можно легко увидеть по его жестам и походке. Профессионалы без труда могут определить, когда трейдеры делают деньги, а когда проигрывают их. Трейдеры-руководители быстро идентифицируют сотрудника, дела которого складываются не лучшим образом. Хотя игрок и старается скрыть неудачу, пытаясь управлять выражением своего лица, но походка, манера держать телефон, перепады настроения покажут его истинное положение. В день своего увольнения Джон, безусловно, потерял большую часть своего серотонина (если это не другое вещество, которое исследователи обнаружат в следующем десятилетии). Один таксист в Чикаго объяснил мне признаки, по которым можно определить, что трейдеры, которых он подсаживает в машину около Чикагской Торговой Палаты или фьючерсной биржи, преуспевают. «Они становятся сильно надутыми», ― сказал он. Интересно, что он мог распознать удачливых так быстро. Позднее я получил объяснение такому факту. Согласно положениям эволюционной психологии такие физические проявления чьих-либо жизненных достижений, аналогичным образом, как и доминирующее состояние у животных, могут использоваться для передачи сигналов, например, выявлять победителей, что оказывается эффективным при выборе помощника.

Дантист богат, очень богат

Вспомним, Неро можно рассматривать как преуспевающего человека, но не очень богатого бизнесмена. Однако, учитывая некоторые показатели, в следующей главе мы увидим, что его можно отнести к категории очень богатых людей. Ведь он в своей торговой карьере рискует очень малым, поэтому невелика возможность крупного проигрыша. Тот факт, что он не добился такого же успеха, как и Джон, спасет его и от катастрофического крушения, подобного тому, что уничтожило богатство Джона. Применяя этот необычный (вероятностный) метод учета, можно утверждать, что Неро богат. Вспомним, Неро пытается защищать себя от редкого события. Если бы ему пришлось вновь повторить профессиональную карьеру даже несколько миллионов раз, очень немногие из них были бы омрачены неудачей. Однако из-за его консерватизма в очень немногих из них проявилась бы и экстремальная удача. Его жизнь в качестве трейдера по своей стабильности подобна жизни часового мастера либо священнослужителя. Естественно, мы берем в расчет только его профессиональную жизнь, исключая частную, иногда весьма переменчивую.

Весьма спорно предположение о том, что дантист значительно богаче рок-музыканта, управляющего розовым Ролс-Ройсом, или спекулянта, предлагающего завышенную цену за картины импрессиониста, либо предпринимателя, коллекционирующего частные реактивные самолеты. Нельзя судить о профессии, не принимая во внимание число людей, которые занимаются ею и преуспели. Исследованием этого показателя, с точки зрения преимуществ уклона выживания, мы займемся позже, здесь же рассматриваем его относительно сопротивления случайности.

В качестве иллюстрации сравним двух соседей. Джон А ― дворник, который выиграл в нью-джерсийской лотерее и переехал в богатый район. Джон Б, его ближайший сосед, имеет более скромный достаток, хотя на протяжении 35 лет сверлил зубы восемь часов в день. Предположим, ему вновь довелось пережить свою жизнь несколько тысяч раз, начиная с окончания стоматологической школы, то диапазон возможных результатов будет довольно узким (считаем, что он полностью застрахован). В лучшем случае он закончил бы карьеру сверлением зубов богатых жителей Авеню Нью-Йоркского Парка, в худшем ― ремонтировал бы челюсти в каком-либо провинциальном полупустынном городке. Если предположить, что он закончил очень престижный медицинский вуз, диапазон возможных результатов будет еще уже. Очевидно, карьера стоматолога Джона Б стабильна.

Что касается Джона А, то если бы он должен был вновь пережить свою жизнь миллион раз, почти во всех из них мы видели бы его дворником, тратящим бесконечные доллары на бесплодные лотерейные билеты, но только в одном мы увидим как он выиграл лотерею.

Идея о том, чтобы принимать во внимание видимые и невидимые возможные результаты воспринимается как диагноз о невменяемости. Ведь для большинства людей вероятность ― то, что может случиться в будущем, а не событие в свершившемся прошлом; то есть событие, которое уже имело место и 100 %-ая вероятность его достоверна. Я обсуждал эту идею со многими людьми, которые банально обвиняли меня в смешении мифа и реальности. Однако мифы, особенно прочно укоренившиеся с возрастом, как мы видели с предупреждением Солона, могут быть гораздо более значимыми и давать нам больше опыта, чем простая реальность.

Глава вторая Причудливый метод учета

Альтернативные истории, вероятностный взгляд на мир, интеллектуальное мошенничество и случайностная мудрость француза с устойчивыми привычками купания. Как журналисты не понимают случайную последовательность событий. Остерегайтесь заимствованных суждений – почти все прекрасные идеи относительно случайных результатов противоречат общепринятой мудрости. Различия между правильностью и понятностью.

Альтернативная история

Я начинаю с банальной мысли нельзя судить о достижениях в какой-либо области (война, политика, фармация, инвестиции) по результатам, начинать следует со стоимости альтернативы (если бы история пошла другим путем). Такие подмены событий называются альтернативными историями Ясно, что качество решения нельзя оценивать исключительно по его результату. Однако такая точка зрения, кажется, высказывается только людьми, которые терпят неудачу, например, политическими деятелями, когда они покидают кабинеты власти. Те же, кто выигрывают, считают свой успех следствием качества принятого ими решения. Подобно многим другим банальностям, такая, казалось бы, достаточно очевидная, нелегка для практического освоения.

Русская рулетка

Проиллюстрировать странную концепцию альтернативных историй можно следующим образом. Вообразите эксцентричного и скучающего магната, предлагающего Вам 10 000 000$, чтобы сыграть в русскую рулетку: приставить револьвер с одной пулей в одном из шести магазинов к вашей голове и нажать спусковой механизм. Каждая такая реализация должна бы рассматриваться как одна история из шести возможных равновероятных событий. Пять из этих шести событий вели бы к обогащению, а одно ― к статистике, то есть некрологу со смущающей (но, безусловно, подлинной) причиной смерти. Проблема в том, что только единственная из шести историй наблюдается в действительности, а получатель десяти миллионов вызвал бы восхищение и похвалу какого-нибудь глупого журналиста, например того, который безоговорочно восхищается списком миллиардеров журнала Форбс. В течение 15-летней карьеры на Уолл-Стрит я столкнулся с тем, что публика наблюдает внешние признаки богатства, не задаваясь вопросом о его происхождении (источник богатства назовем генератором ). Только представьте себе возможность для победителя русской рулетки стать образцом для подражания со стороны его семейства, друзей и соседей!

Оставшиеся пять событий остаются без внимания, и только здравомыслящий человек может предположить их последствия. Тем более, если спорящий на рулетку дурак продолжает играть. Со временем вероятность печального исхода увеличивается. Таким образом, если бы 25-летний человек играл в русскую рулетку, скажем, один раз в год, шанс отпраздновать пятидесятилетие был бы у него очень мал. Предположим, что тысячи 25-летних игроков решили испытать судьбу, в итоге мы получим горстку чрезвычайно богатых игроков, оставшихся в живых, и огромное кладбище. Здесь я должен признать, что пример русской рулетки означает для меня нечто большее, чем интеллектуальная задачка. Я потерял товарища в этой «игре» во времена ливанской войны, будучи совсем юнцами. Более того, я заинтересовался литературой Грэма Грина, узнав, что он нажимал на спусковой механизм револьвера. Грин утверждал, что когда-то он пробовал таким способом скрасить унылость своего детства. И сей факт заставляет меня вздрагивать при мысли, что я имел, по крайней мере, одну шестую вероятности того, что мог бы лишиться его романов.

Читатель может оценить мое необычное представление об альтернативном учете: 10 миллионов, заработанных на русской рулетке, по моему мнению, не имеют той же стоимости, что те же 10 миллионов, полученные врачом-стоматологом за долгую практику. Эти деньги имеют одинаковую покупательную силу, они были бы идентичны для бухгалтера и для вашего ближайшего соседа. И все же, копая глубже, мы можем рассматривать их как качественно различные деньги: в одном случае зависимость от случайности несравнимо больше, чем в другом. Понятие такого альтернативного учета имеет интересные интеллектуальные расширения и поддается математической формулировке. Мы увидим это в следующей главе при введении двигателя Монте-Карло. Обратите внимание, я обращаюсь к математике только для иллюстрации своих мыслей и в попытке привлечь вашу интуицию для понимания такой точки зрения. Другими словами, необходимо не столько фактически вычислять альтернативные истории, сколько максимально оценивать их атрибуты. Математика ― это не только «игра числами», это способ мышления. Вы увидите, что вероятность ― предмет качественный.

Действительность ужаснее рулетки

Окружающая нас действительность гораздо хуже, чем русская рулетка. Во-первых, она поставляет фатальную пулю не слишком часто, в отличие от револьвера с шести пулеприемниками, реальность имеет их сотни, а может, даже тысячи. После нескольких дюжин попыток каждый, убаюканный ложным чувством безопасности, забывает о существовании пули. Эта мысль представлена в главе 7 как проблема черного лебедя, так как связана с проблемой индукции, которая не дает покоя многим философам от науки. Здесь также прослеживается связь с так называемой клеветой истории, так как игроки ― инвесторы и люди, принимающие решения ― надеются, что с ними не может случиться того, что происходит с другими.

Во-вторых, в отличие от игры, подобной русской рулетке, где риски видимы любому, умеющему умножать и делить на шесть, никто не может видеть барабан реальности. Ведь невооруженный глаз очень редко видит генератор. Таким образом, каждый из нас невольно играет в русскую рулетку, но называет ее неким альтернативным «низкорисковым» именем. Мы наблюдаем производимое богатство, но никогда не видим генератор, и это заставляет людей забывать о возможных рисках. Мы никогда не видим или упускаем из вида проигравших, игра кажется простой, и мы беспечно играем в нее дальше.

Отношения полного равенства

Степень сопротивления случайности в жизни ― это абстрактная идея, часть логической контринтуиции, реализация которой неочевидна, что еще сильнее запутывает дело. Но я предан этой идее в силу личных причин, о которых расскажу позднее. Очевидно, что используемый мной способ оценки сущностей вероятностен по природе; он зависит от предположения, что вероятно может случиться, и требует определенной мысленной работы в отношении объекта наблюдения. Поэтому я не рекомендую в дискуссию о таких вероятностных вопросах вовлекать бухгалтера, ведь для бухгалтера число есть число. Если бы его интересовала вероятность, то он был бы склонен делать дорогостоящие ошибки при расчетах Ваших налогов.

Не наблюдая в реальности револьверного барабана, многие делают попытку крутануть его. Пойти на такой шаг способны люди с определенным характером. Наблюдая сотни приходящих в мою профессию и выброшенных из нее из-за крайней зависимости от случайности, я должен констатировать: более живучи в профессии те, кто умеет анализировать. Для многих такое мышление является второй натурой. Аналитический склад ума необязательно может быть следствием научного образования самого по себе (остерегайтесь причинности). Возможно, люди, которые решили в некоторый момент своей жизни посвятить себя научным исследованиям, склонны к интеллектуальным познаниям и естественному стремлению к самоанализу. Особенно вдумчивы те, кому пришлось отказаться от научных исследований из-за своей неспособности сфокусироваться на узкой конкретной проблеме. Без чрезвычайной любознательности почти невозможно защитить диссертацию на соискание ученой степени, а без желания узко специализироваться ― сделать научную карьеру. (Следует иметь в виду различие умственных способностей чистого математика, увлеченного абстракциями, и ученого, поглощенного любопытством. Ведь математик занят тем, что существует в его голове, в то время как ученый исследует то, что находится вне него). Тем не менее, некоторые считают, что миром правит случайность. Я знал людей, которые берут во внимание только альтернативные истории, игнорируя те, что имели место в действительности.

Некоторые трейдеры могут быть неожиданно интроспективны в отношении случайности. Так, я недавно обедал в баре Одеона с Лореном Р. ― трейдером, который читал черновик этой книги. Мы подбросили монетку, чтобы выбрать, чей черед платить за обед. Я проиграл и заплатил. Он уже почти собрался поблагодарить меня, но внезапно остановился и сказал: «Согласно вашей книге Вы бы сказали, что я вероятностно заплатил за половину обеда».

Поэтому я считаю, что люди делятся на две полярные категории: на одном крае те, кто никогда не принимает знаков случайности; на другом ― те, кто страдает от нее. Когда я в 1980-х начинал на Уолл-Стрит, комнаты трейдеров были заполнены людьми с «ориентацией на бизнес», избегающих любого самоанализа вообще, и, скорее всего, обманутых случайностью. Они допустили множество ошибок, особенно в тот период, когда финансовые инструменты усложнились. Любому человеку с такой культурой управления слишком трудно понять, как на экзотических опционах случались выигрыши, противоречащие их интуиции. Они падали как мухи, сраженные неудачей. Я не думаю, что многие из сотен тех обладателей степени МВА [7] моего поколения, которых я встречал на Уолл-Стрит в 1980-х, все еще остались в этом рисковом бизнесе.

Спасение прибывает рейсами Аэрофлота

Девяностые годы ознаменовались притоком в бизнес образованных людей. Атмосфера в трейдерских комнатах стала более занимательной и интеллектуальной. Многие ученые, некоторые даже прославившиеся в своих областях, пришли в бизнес с желанием сделать деньги. Они в свою очередь наняли людей, которые разделяли их взгляды и подходы к делу. Хотя большинство из этих людей не обладали ученой степенью (и сейчас их меньшинство), ценности и культура резко изменились: во главе угла оказались интеллект и аналитические способности человека. Стремительный рост спроса на ученых на Уолл-Стрит способствовал бурному развитию финансовых инструментов. Наиболее востребованными стали знатоки физики и математики. Русская, французская, китайская и индийская речь (по порядку) стали доминировать как в Нью-Йорке, так и в Лондоне. Говорили, что практически каждым самолетом из Москвы на Уолл-Стрит прибывали специалисты в области математической физики. Можно было очень дешево нанять специалиста на позицию трейдера, приехав в JFK-аэропорт вместе с переводчиком. В самом деле, в конце 1990-х заполучить образованного ученого мирового класса за половину стоимости МВА не представляло особого труда. Как говорят, маркетинг ― это все, ведь эти ребята не знали, как продавать себя.

Я отдаю должное интеллекту русских ученых, многие из них были способны работать инструкторами по шахматам (я, кстати, нашел среди них даже преподавателя игры на фортепьяно). К тому же в общении с ними я находил много полезного для себя, даже общаясь во время собеседования.

Когда МВА ищут вакансию трейдера, они часто в своих резюме хвастаются «продвинутыми» навыками игры в шахматы. Я помню советника по трудоустройству магистров делового администрирования (МВА) в бизнес-школе Вартона, который рекомендовал соискателям в первую очередь указывать свои навыки игры в шахматы, поскольку это, по его словам, выглядит «интеллигентно и стратегически». В то время как МВА свое поверхностное знание правил игры обычно интерпретируют как «экспертное». Мы часто проверяем претензии на точность шахматной экспертизы (и характер соискателя) расстановкой шахматных фигур из выдвижного ящика, говоря побледневшему студенту: «Сейчас с вами поговорит Юрий».

Тем не менее, процент неудач у этих ученых был немногим ниже, чем у магистров делового администрирования. Объяснялось это оторванностью суждений ученых от реальной жизни, их интеллигентностью, лишенной малейшей практичности. Многие из них были способны выполнить многие сложные вычисления с предельной точностью, если они были записаны уравнениями. Однако они совершенно не способны решить проблему, даже минимально связанную с реальностью, как если бы они понимали букву, но не дух математики. Я убежден, что Х, один мой довольно приятный русский знакомый, имеет два мозга: один, великолепный, для математических вычислений, другой, значительно худший, для всего остального, включая решение проблем на финансовом рынке. Правда, иногда встречались люди с научным складом ума и опытом, способные быстро прокручивать в голове возможные варианты действий. Какой бы ни была выгода от смены состава «популяции трейдеров», мы усовершенствовали наши навыки игры в шахматы и, главное, получили возможность интеллектуального общения с достойными собеседниками. Познавательные беседы затягивались за пределы отведенного для обеда часа. Представьте, что в 1980-х я вынужден был говорить с коллегами, которые имели аттестат МВА или квалификацию в области налогообложения, вершина их способностей ― это обсуждение стандартов FASB [8] . В отличие от них физики были интересны не своей способностью обсуждать динамику жидкости, а широкими познаниями в различных областях. С ними было приятно и интересно общаться.

Солон посещает ночной клуб «Regina»

Читатель мог догадаться, что мое мнение о месте и роли случайности во время карьеры на Уолл-Стрит не могло обеспечить ровных отношений с коллегами (о некоторых из них я упомяну в этих главах). Естественно, непростые отношения были с теми из них, кому посчастливилось быть моими начальниками. В моей жизни было два босса, причем совершенно разные по характеру.

Первый, я назову его Кенни, воплощал в себе черты провинциального семьянина: субботним утром он был похож на футбольного тренера, а в воскресный полдень приглашал своего шурина на шашлыки. Наружность его внушала уважение, именно такому человеку я смог бы доверить свои сбережения. Он довольно быстро вырос по служебной лестнице, несмотря на отсутствие некоторых познаний в вопросах финансовых деривативов (требование его фирмы ― прославлять эти инструменты). Босс был слишком деловым человеком, чтобы понимать мою логику действий на рынке. Однажды он порицал меня за то, что я не выразил восторга по поводу успеха одного из его трейдеров, хорошо сработавшего на бычьем рынке европейских облигаций в 1993 году, которого я назвал случайным метателем пращи. Я тщетно старался представить ему идею кривой выживания богатства (см. часть II этой книги). Прошло немного времени и все его трейдеры оставили этот бизнес, включая его самого.

Мой босс был спокойным человеком, четко выражал свои мысли, имел атлетическую фигуру и был одарен крайне редким качеством ― превосходного слушателя. Представительный вид и личное обаяние обеспечили ему доверие президента. При всем этом я не мог скрывать своей непочтительности, особенно когда он не мог понять сути моего разговора. Несмотря на консервативные взгляды, он представлял собой бомбу с запущенным часовым механизмом.

Второй босс, которого я назову Жан-Патрик, был угрюмым французом с взрывным характером и сверх агрессивной индивидуальностью. За исключением тех немногих, кого он действительно любил, он отличался даром создавать своим подчиненным некомфортные условия, повергая их в состояние постоянной тревоги. Этот человек внес большой вклад в мое формирование как управляющего рисками. Ведь он был одним из немногих, кто имел мужество заботиться только о генераторе, совершенно не обращая внимания на результаты. Он понимал мудрость Солона, и вопреки ожиданиям, что человек с такими взглядами и таким пониманием случайности будет вести тусклую жизнь, жил ярко. В противоположность Кенни, который носил консервативный темный костюм и белую рубашку (единственной поблажкой был его крикливый галстук с Гермесом на коне), Жан-Патрик одевался пестро, как павлин: голубая рубашка, шотландский пиджак с безвкусной шелковой окантовкой карманов. Не озабоченный семейной жизнью, он редко приходил на работу до полудня, хотя я могу сказать наверняка, что он делал свою работу в самых невероятных местах. Он часто звонил мне из « Регины» , престижного ночного клуба Нью-Йорка, поднимая меня в три часа ночи, чтобы обсудить некоторые детали моей стратегии управления рисками. Несмотря на его несовершенную фигуру, женщины, по-видимому, находили его неотразимым: он часто исчезал посреди дня и часами был недоступен. Как-то он пригласил меня обсудить с ним срочные вопросы бизнеса. Я не удивился, когда нашел его среди дня в странном «клубе» в Париже, который не имел вывески. Он просматривал документы, разбросанные по столу, потягивая шампанское и одновременно лаская двух скудно одетых молодых дам. Удивительно, но он вовлек их в разговор, как если бы они были участниками встречи. Одна особа даже отвечала по постоянно звонившему мобильному телефону, так как он не хотел прерывать наш разговор.

Я все еще удивлен одержимостью этого яркого человека к рискам, которые он постоянно прокручивал в голове. Он думал буквально обо всем, что могло случиться. Так, он заставил меня сделать альтернативный план на случай падения самолета на здание офиса ― и разгневался, услышав в ответ, что финансовые условия его департамента в таких обстоятельствах мне мало интересны. Босс имел репутацию ужасного волокиты и одновременно темпераментного человека, способного зажечь любого по своей прихоти. Однако он слушал меня и понимал каждое слово, поощряя меня идти дальше в познании случайности. Именно он заставил меня выискивать невидимые риски «взрыва» в любом портфеле ценных бумаг. Жан-Патрик с огромным уважением относился к науке и ученым. Поэтому неслучайно, наверное, через десять лет или около того по завершении совместной работы он неожиданно объявился во время защиты моей докторской диссертации, улыбаясь мне из глубины комнаты.

Кенни знал, как подняться по служебной лестнице организации и достигнуть ее вершины, перед тем как быть изгнанным. Жан-Патрик не сделал такой успешной карьеры, но научил меня остерегаться зрелых финансовых институтов.

Многих людей, ориентированных на конечный результат, больше беспокоят истории, которые имели место, чем те, что могут случиться. Очевидно, для несумасбродного человека из числа «успешных в бизнесе» мой язык и некоторые характерные черты моей личности покажутся странными и непонятными.

Контраст между личностями и карьерами Кенни и Жана-Патрика доказывает необходимость остерегаться расточительных «знающих бизнес» людей; «рыночное кладбище» заполнено самоориентированными на конечный результат. В противоположность своей обычной манере поведения как Хозяев Вселенной, они бледны и тихи на пути к офису для обсуждения соглашения об увольнении.

Джордж Вилл ― это не Солон: неинтуитивная истина

Реализм может наказывать. Вероятностный скептицизм еще хуже. Трудно идти по жизни, надев вероятностные очки, так как начинаешь видеть повсюду одураченных случайностью. Для начала нельзя читать исторический анализ без сомнения в безупречности сделанных выводов. Мы знаем, что Ганнибал и Гитлер были безумны в своих стремлениях, однако в Риме не говорят по-финикийски, а на Таймс-сквер в Нью-Йорке нет свастики. Но что было бы, если бы все эти одинаково безумные генералы в конечном итоге выиграли бы войну и, следовательно, были бы почитаемы историческими хроникерами? Трудно думать об Александре Великом либо Юлии Цезаре как о людях, которые выиграли только в произошедшей истории, но которые потерпели значительное поражение в других, виртуальных. Если мы слышали о них, то только потому, что они осмелились пойти на значительные риски вместе с тысячами других людей, и им посчастливилось победить. Они были умными, отважными, благородными (временами), имели самую высокую культуру из возможных в те дни. Однако такими были и тысячи других, кто ютится на затхлых задворках истории. Я не оспариваю факт того, что они выиграли свои войны ― мои претензии только на качественность стратегий. Мое самое первое впечатление от недавнего перечитывания «Илиады», первого в зрелом возрасте, такого: эпический поэт не оценивал своих героев по результату. Герои выигрывали и проигрывали битвы способом, который совершенно не зависел от их собственного мужества. Их судьба зависела только от внешних сил: явной помощи интригующих богов (не лишенных семейственности). Герои стали героями в силу геройского поведения, а не потому, что выиграли или проиграли. Патрокл не производит впечатления героя (быстро убит), потому что предпочел умереть, чем видеть Ахилла в мрачном бездействии. Очевидно, эпический поэт понимал невидимые истории. Позже философы и поэты использовали более проработанные методы борьбы со случайностью, что мы увидим в стоицизме.

Иногда информация, полученная в результате просмотра телепередач, заставляет меня подскакивать с кресла и вслух выражать свое несогласие с услышанным (кстати, я вырос без телевизора и научился обращаться с ТВ только к 20 годам). В качестве иллюстрации опасного отказа от рассмотрения альтернативных историй можно рассматривать интервью, в котором Джордж Вилл ― комментатор широкого профиля, встретился с профессором Робертом Шиллером, известном публике своим бестселлером « Иррациональный избыток чувств ». Специалистам профессор известен замечательным осмыслением структуры рыночной случайности и волатильности, выраженным с помощью математики.

Данное интервью иллюстрирует деструктивный аспект средств массовой информации в угоду весьма извращенному общему сознанию. Мне говорили, что Джордж Вилл очень известный и уважаемый журналист. Возможно, он даже интеллектуал; однако его профессия только кажется интеллектуальной и интеллигентной. Шиллер, с другой стороны, понимает все входы и выходы случайности; он обучен работать с точной аргументацией, но кажется менее понятным публике, так как предмет его обсуждения сильно противоречит интуиции. Так, Шиллер уже давно говорил о переоценке рынка акций. Джордж Вилл продемонстрировал Шиллеру, что если бы люди прислушивались к его словам, они потеряли бы деньги, поскольку рынок вырос более чем в два раза с тех пор, как он озвучил свое мнение. На такой чисто журналистский, но совершенно бессмысленный аргумент Шиллер был не способен ответить, за исключением объяснения того, что факт его неправоты в одном отдельном рыночном сигнале не должен иметь чрезмерного значения. Он, Шиллер, будучи ученым, не претендовал на роль пророка или обозревателя, которые дают комментарии по ситуациям на рынках в вечерних новостях. Возможно, в данном случае для Йоги Берра был бы самый подходящий момент для своего точного комментария: толстая леди еще не спела.

Я не мог понять, что Шиллер, необученный сжимать свои идеи в безвкусные звуковые байты, делал в таком шоу на ТВ. Глупо думать, что иррациональный рынок не может стать еще более иррациональным, а взгляды Шиллера на рациональность рынка не лишаются законной силы на основании того, что он был неправ в прошлом. Я не мог бы привести лучшего примера, чем персона Джорджа Вилла в качестве иллюстрации многих кошмаров, которые случились в моей карьере: мои попытки предостеречь кого-то от игры в русскую рулетку на $10 000 000 и видения журналиста Джорджа Вилла, публично посрамляющего меня, говоря, что если бы этот некто прислушался ко мне, то понес бы значительные потери. К тому же комментарий Вилла не был только замечанием, он написал статью, где обсудил плохой «прогноз» Шиллера.

Такая тенденция делать и менять прогнозы, основываясь на судьбе колеса рулетки, является симптоматичной для нашей генетической неспособности справляться со сложной структурой случайности, преобладающей в современном мире. Смешение прогнозов и пророчеств симптоматично для случайностной глупости (пророчество относится к правым столбцам таблицы 1, а прогноз отражает левый столбец).

Поверженный в дебатах

Очевидно, идея альтернативной истории не подкрепляется интуитивным ощущением. Как начинающие мы не ограничены способом понимания вероятности ― вопросом, которому посвящена книга. По этому поводу я только скажу, что исследователи мозга верят, что влияние математических истин на наше мышление очень мало, особенно, если речь идет о проверке случайных результатов. Тем более что в большинстве своем результаты, полученные с помощью теории вероятности полностью контринтуитивны, мы увидим их множество. Тогда зачем спорить с журналистом, чей платежный чек зависит от игры на общепринятой мудрости толпы? Я напоминаю, каждый раз, когда меня втягивали в публичные дискуссии о рынках кто-то из рядов Джорджа Вилла, кто, казалось, представлял более приятные и легкие для понимания аргументы, я оказывался правым (много позже). Не спорю, аргументы должны быть упрощены до максимума, но люди часто путают сложные идеи, которые не могут быть упрощены СМИ до массового понимания, с симптомами запутавшегося разума. Студенты МВА учат концепцию ясности и простоты, ее можно применить для бизнес-плана завода химических удобрений, но она не работает для крайне вероятностных аргументов.

Берегитесь путаницы между корректностью и понятностью. Часть общепринятой мудрости благоволит к тем вещам, которые могут быть объяснены немедленно и «в двух словах». Во многих кругах подобное рассматривается как закон. Посещая французскую начальную школу, lycee primaire, я научился переделывать популярный афоризм:

Ce qui se concoit bien s\'enonce dairement Et les mots pour le dire viennent aisement (Что легко понять, то несложно выразить/ Слова, которые нужно сказать, приходят без усилий).

Читатель может понять мое разочарование от осознания, что с ростом моих познаний как практика случайности пришло понимание, что наиболее поэтичные афоризмы откровенно неверны, а заимствованная мудрость может быть порочной. Мне необходимо прилагать огромные усилия, чтобы не попасть под влияние звучных ремарок. Я постоянно напоминаю себе замечание Эйнштейна о том, что здравый смысл есть не более чем собрание заблуждений, приобретенных к 18-летнему возрасту. Более того, следует признать следующее утверждение: то, что звучит разумно в разговоре, на митинге или в средствах массовой информации ― подозрительно .

Вся история науки показывает, что почти все новые теории, доказанные учеными, рассматривались как безумные в те времена, когда были открыты. Попытались бы Вы, например в 1905 году, объяснить журналисту из «Лондон Таймс», что при путешествии время замедляется. Кстати, даже Нобелевский комитет никогда не присуждал премию Эйнштейну за его разработку специальной теории относительности. Или попробуйте объяснить кому-то, не имеющему образования, существование мест в нашей Вселенной, где нет времени. Объясните моему боссу Кенни, что хотя его ведущий трейдер и сделал кучу денег, у меня достаточно аргументов, чтобы доказать, что этот трейдер ― опасный идиот.

Риск-менеджеры

Корпорации и финансовые институты недавно организовали странную должность, называемую риск-менеджер. Этот человек, предполагается, следит за тем, чтобы корпорация не слишком глубоко вовлекалась в игру с русской рулеткой. После нескольких разорений понятно побуждение поставить кого-либо, кто будет наблюдать за генератором, точнее русской рулеткой, генерирующей прибыли и убытки. Хотя торговать гораздо веселее, новая вакансия заинтересовала многих толковых людей среди моих друзей, включая Жана-Патрика. Примечателен факт, что средний риск-менеджер зарабатывает больше среднего трейдера, особенно, если учесть число трейдеров, выброшенных из бизнеса. Работа риск-менеджера кажется странной, ведь, как уже было сказано, мы не наблюдаем генератор реальности. Риск-менеджеры ограничены во власти останавливать прибыльного трейдера от принятия рисков, боясь впоследствии упреков Джорджа Вилла и сотоварищей в том, что упустили шанс заработать акционерам несколько шекелей. А с другой стороны, они будут отвечать, если произойдет «взрыв». Что же делать в таких обстоятельствах?

Поэтому они сосредотачивают усилия на проведении политики своего прикрытия путем выпуска пространного внутреннего меморандума о том, что предупреждения против деятельности, связанной с принятием рисков, не полностью обрекают ее на неудачу, иначе они бы потеряли работу. Они действуют подобно доктору, разрывающемуся между двумя типами ошибок: сказать пациенту, что у него рак, когда его на самом деле нет, или признать пациента здоровым, когда у него рак. Им приходится уравновешивать свое существование с наличием некоторого количества ошибок в бизнесе. Что касается меня, то я решил проблему давным-давно: я являюсь одновременно и риск-менеджером и руководителем своих текущих операций.

Я завершаю главу описанием главного парадокса своей карьеры на поприще финансовой случайности. Поскольку по определению я иду против шерсти, ни для кого не новость, что мои стиль и методы непопулярны и трудны для понимания. Ведь я управляю деньгами других людей, а мир заселен не только амбициозными и непоследовательными журналистами, не имеющими, кстати, денег для инвестиций. Таким образом, я хочу, чтобы инвесторы в целом оставались одураченными случайностью, а я мог торговать против них, но в тоже время были люди, достаточно продвинутые, чтобы оценить мои методы и снабдить капиталом. Мне повезло встретить Дональда Суссмана, соответствовавшего образу такого идеального инвестора. Он помог мне на втором этапе моей карьеры, поддержав учреждение «Эмпирики», моей торговой фирмы, освободив таким образом от неприятностей работы по найму на Уолл-Стрит. Мой величайший риск ―это стать успешным, что означало бы, что мой бизнес близок к исчезновению. Странный бизнес!

Глава третья Математические раздумья об истории

Моделирование методом Монте-Карло как метафора к пониманию последовательности случайных исторических событий. Случайности и искусственная история. Возраст – это прекрасно, но новое и молодое почти всегда токсично. Отправьте вашего профессора истории в начальный класс по изучению теории статистического анализа

Математика европлейбоя

Согласно стереотипу чистый математик представляет собой анемичного человека с косматой бородой, грязными ногтями, тихо работающего за спартанским и беспорядочным столом. Он с узкими плечами и выпирающим животиком сидит в неряшливом офисе, полностью поглощенный своей работой, не обращая внимания на окружающую среду. Вырос он при коммунистическом режиме, по-английски говорит с восточно-европейским акцентом. Когда такой человек принимает пищу, крошки еды застревают в его бороде. Со временем такого математика все больше поглощает предмет его чистых теорем, он углубляется и достигает новых уровней абстракции. Американская публика недавно познакомилась с одним из таких характеров ― Унабомбером, бородатым математиком-отшельником, который жил в хижине и рассылал по почте самодельные взрывные устройства в офисы людей, продвигавших современные технологии. Ни один журналист не был способен даже приблизительно описать предмет его диссертации ― комплексные границы, поскольку невозможно подобрать какой-либо понятный эквивалент. Ведь комплексное число ― полностью абстрактное и воображаемое, это квадратный корень из минус единицы, то есть объект, который не имеет аналогов вне мира математики.

При упоминании о Монте-Карло в памяти всплывает образ загорелого учтивого человека, этакого европлейбоя, входящего в казино с ароматом средиземноморского бриза. Он ― способный лыжник и теннисист, не посрамит себя в шахматах и бридже, одет в выглаженный итальянский костюм ручной работы и управляет серым спортивным автомобилем. Главное, он способен рассуждать о мирском и реальной жизни, а журналист в состоянии донести его взгляды до публики. В казино он проницательно считает карты, определяя шансы, и держит пари пока его мозг вычисляет оптимальный размер ставки. Его можно было бы принять за более умного потерянного брата Джеймса Бонда.

Теперь, когда я думаю о «математике Монте-Карло», я представляю счастливую комбинацию двух факторов: реализм без мелочности человека из Монте-Карло и интуицию математика, но без чрезмерной абстракции. На самом деле, эта отрасль математики имеет огромное практическое значение и не столь суха, как обычно думается. Меня такая математика захватила в ту минуту, когда я стал трейдером. Именно она формировала мое мышление при решении большинства вопросов, связанных со случайностью. Множество примеров, используемых в книге, было создано при помощи моего генератора Монте-Карло, о котором я расскажу в этой главе. Однако в большей степени это ― способ мышления, а не метод вычисления. Ведь математика ― инструмент, даже скорее мышления, чем вычисления.

Инструменты

Понятие альтернативных историй, о которых шла речь в предыдущей главе, можно значительно расширить и подвергнуть технической обработке. Последнее приведет нас к созданию инструментов для игры с вероятностью, используемых в моей профессии (я обозначу их позже). Одним словом, методы Монте-Карло заключаются в создании искусственной истории, используя следующие концепции.

Во-первых, траектория выборки [9] . Невидимые истории имеют научное название альтернативные выборочные траектории, оно заимствовано из области вероятностной математики, называемой стохастическим процессом. Понятие траектории, в противоположность результату, указывает на то, что имеет место не простой анализ сценария в стиле MBA, а экспертиза последовательности сценариев в какой-то промежуток времени. Мы не просто хотим знать место, где птичка может оказаться завтра ночью, а интересуемся всеми возможными вариантами мест, которые она может посетить за временной интервал. Для нас представляет интерес не только то, сколько будет стоить капитал инвестора, скажем, через год, а скорее количество сердечных приступов, которые могут случиться в течение этого периода. Термин выборочная подчеркивает, что видим только одну реализацию среди множества возможных. Очевидно, выборочная траектория может быть либо детерминированной, либо случайной.

Случайная выборочная траектория, называемая также случайным пробегом, есть математическое название последовательности виртуальных исторических событий, начинающихся с данного момента и заканчивающихся в другой момент, и появление которых соответствует некоторому уровню неуверенности. Однако не следует путать слова случайный и равновероятный (имеющий одинаковую вероятность). Примером случайной выборочной траектории может быть измеряемая ежечасно температура тела вашего кузена во время его болезни тифозной лихорадкой. Случайную выборочную траекторию можно представить как моделирование цены вашей любимой акции, определяемой ежедневно на закрытии рынка в течение, скажем, одного года. Начиная со 100$, цена в одном сценарии может остановиться на 20$, достигнув максимума в 220$. В другом сценарии она может достигнуть уровня 145$, повидав минимум в 10$. Другой пример ― эволюция содержимого вашего кармана в течение одного вечера игры в казино. Вы начинаете игру, имея 1000$, измерения делаете каждые 15 минут. В одной выборочной траектории в полночь Вы получите 2200$, в другой ― едва наскребаете 20$ на такси.

Стохастические процессы описывают динамику событий, разворачивающихся во времени. Стохастический ― это причудливое греческое название случайного. Эта отрасль теории вероятности изучает развитие последовательных случайных событий, которые можно даже назвать математикой истории. Ключ к процессу в том, что он включает в себе время.

Что такое генератор Монте-Карло? Вообразите, что Вы можете смоделировать совершенное колесо рулетки на своем чердаке без помощи плотника. Компьютерные программы могут моделировать что угодно, более того, с их помощью делать лучше и дешевле. Ведь, в частности, колесо рулетки, сделанное плотником, может «любить» какой-либо номер больше, чем другие, из-за возможной неровности в конструкции или полу чердака. Такая неровность называется уклоном.

Моделирование методом Монте-Карло больше всего похоже на игрушку. Можно выбирать тысячи и, возможно, миллионы случайных выборочных траекторий и смотреть на превалирующие характеристики их некоторых особенностей. Компьютер в таких занятиях является незаменимым инструментом. Очаровательная ссылка на Монте-Карло подчеркивает метафору моделирования случайных событий в манере виртуального казино. Набор условий, которые, как считается, преобладают в действительности, запускает коллекцию моделей возможных событий. Даже не имея математической подготовки, мы можем применить моделирование методом Монте-Карло, например, для 18-летнего ливанца, играющего в Русскую рулетку на определенную сумму, чтобы увидеть, сколько из этих попыток кончаются обогащением или сколько времени потребуется в среднем, чтобы увидеть его некролог. Мы можем заменить барабан револьвера, чтобы он содержал 500 пулеприемников вместо шести, что, очевидно, уменьшило бы вероятность смерти, и посмотреть результаты.

Впервые методы моделирования Монте-Карло стали применяться в лаборатории Лос-Аламоса во время работ по созданию бомбы. Они стали популярны в финансовой математике в 1980-ых, особенно в теориях случайных блужданий цены актива. Ясно, что для примера русской рулетки не требуется такого мощного аппарата, но многие проблемы, особенно ситуации, сходные с реальной жизнью, нуждаются в применении генератора Монте-Карло.

Математика Монте-Карло

«Истинные» математики не любят методы Монте-Карло. Они полагают, что такие методы крадут изящество и элегантность математики, называя это «животной силой», поскольку большую часть математических теорий можно заменить симулятором Монте-Карло (и другими вычислительными уловками). Например, без формального знания геометрии можно вычислять таинственное, почти мистическое число Pi. Как? Просто вписав круг внутрь квадрата и «стреляя» случайными пулями в получившуюся картину. При этом следует предположить равные вероятности для попадания в любую точку картины (что называется равномерным распределением). Отношение числа пуль внутри круга к количеству пуль внутри и вне круга даст значение мистического Pi с почти бесконечной точностью. Ясно, что этот способ нельзя считать эффективным использованием компьютера, поскольку Pi можно вычислить аналитически ― в математической форме. Однако для пользователей данный метод гораздо понятнее и нагляднее, чем строки уравнений. Умственные способности и интуиция некоторых людей более восприимчивы к получению знаний именно в такой манере (я считаю себя одним из них). Для нашего человеческого мозга компьютер, возможно, является творением неестественным, как, впрочем, и математика.

Я не отношу себя к «урожденным» математикам, то есть говорю на языке математики не как на родном языке, а с иностранным акцентом. Сами по себе математические изыски меня не интересуют, увлекает только их применение, в то время как истинного математика занимает совершенствование математической науки (через теоремы и доказательства). Я неспособен концентрироваться на расшифровке отдельного уравнения, если не мотивирован реальной проблемой (и толикой жадности). Большую часть своих познаний я получил, занимаясь торговлей производными инструментами. Именно опционы подтолкнули меня к изучению вероятностной математики. Точно также и многие маниакальные игроки обладали бы посредственными знаниями, если бы в силу своей страсти к игре и жадности не приобрели замечательные навыки подсчета карт.

Другую аналогию можно провести с грамматикой, которая, в отличие от математики, более понятна и менее скучна. Есть специалисты, которые занимаются грамматикой исключительно для пользы грамматики, и есть те, кто старается исключить ошибки при письме. Мы же больше заинтересованы применением математического инструмента, чем непосредственно самим инструментом. Математиками рождаются, но никогда не становятся, точно также как и физиками. Я не забочусь об «элегантности» решения и «качестве» математики, которую использую, если удается получить правильный вывод. Я обращаюсь к методам Монте-Карло всякий раз, когда это возможно. Ведь они позволяют сделать работу и, помимо прочего, более наглядны, что дает возможность использовать их в книге в качестве примеров.

Действительно, вероятность ― это интроспективная область вопросов, поскольку затрагивает целый комплекс наук, а в особенности ― математику. Невозможно оценить качество знаний, которые мы накапливаем, без допущения доли случайности в процессе их получения и нейтрализации аргументов в пользу случайного совпадения, которое могло просочиться при построении теории. В науке вероятность и информация рассматриваются в одинаковой манере. Буквально каждый большой мыслитель интересовался вероятностью, а большинство из них одержимо ею. Два самых больших ума, по моему мнению, ― Эйнштейн и Кейнс начали свои интеллектуальные путешествия с изучения теории вероятности. Эйнштейн написал свою главную работу в 1905 году, в ней он первым исследовал в вероятностных терминах последовательность случайных событий, а именно, эволюцию задержанных частиц в стационарной жидкости. Его работа по теории броуновского движения может быть использована как основа для теорий случайных блужданий, применяемых в финансовом моделировании. Что касается Кейнса, то для образованного человека он, скорее, ― не политический экономист, на которого любят указывать одетые в твид левые, а автор авторитетного, интроспективного и мощного Трактата о вероятности. Прежде чем окунуться в темную область политической экономии, Кейнс был вероятностником. У него были и другие интересные признаки (он «взорвался» после достижения чрезмерного богатства ― понимание людьми вероятности не сказывается на их поведении).

Читатель может предположить, что следующим шагом после такого вероятностного самоанализа, должно стать вовлечение философии, в особенности раздела философии, занимающегося знанием как таковым. Его называют эпистемологией или методологией, философией науки. Популяризацией занимаются такие люди как Карл Поппер и Джордж Сорос. Мы не будем затрагивать эту тему до поры, до времени.

Развлечение на моем чердаке

Создание истории

В начале девяностых, подобно многим моим друзьям, я увлекся самостоятельным конструированием различных генераторов Монте-Карло, волнуясь при этом от мысли, что я создаю историю как демиург. Генерация виртуальных историй и наблюдение отклонений (дисперсии) между различными результатами может быть очень увлекательным занятием. Такая дисперсия показывает степень сопротивления случайности. Я постоянно убеждаюсь в чрезвычайно удачливом выборе карьеры. Один из привлекательных аспектов моей профессии количественного опционного трейдера заключается в том, что 95 % моего рабочего дня остаются свободными, чтобы думать, читать и исследовать (заниматься в тренажерном зале, на лыжных спусках, или, что более эффективно, ― на скамье в парке). У меня есть также хорошо оборудованный чердак для работы.

Достижения компьютерной революции для нас заключались не в потоке сообщений по электронной почте и не в доступе к форумам для дискуссий. Ценность этих достижений для нас ― появление быстрых процессоров, способных к генерации миллиона выборочных траекторий в минуту. Вспомните, я никогда не рассматривал себя иначе как в качестве «невосторженного решателя» уравнений, и редко проявлял мастерство в этом вопросе. Я отличался способностями к составлению уравнений, а не их решению. Когда мой инструмент позволил решать наиболее сложные из уравнений с минимальными усилиями, лишь немногие задачи остались вне досягаемости.

Толпа зорглубсов на чердаке

Увлечение генератором Монте-Карло привело меня к нескольким интересным приключениям. В то время как мои коллеги были погружены в новости, объявления центрального банка, сообщения о доходах, экономические прогнозы, спортивные результаты и, не в последнюю очередь, офисные интриги, я начал играть с генератором в областях, пограничных с финансовой вероятностью. Для меня как любителя областью исследований такого рода стала эволюционная биология, поскольку привлекательна универсальность ее выводов и возможность их применения на финансовых рынках. Я начал моделировать популяции животных по имени зорглубсы, быстро мутирующих в зависимости от климатических изменений, и пришел к самым неожиданным заключениям (о некоторых из них я расскажу в Главе 5). Как любитель, убегающий от скуки деловой жизни, я ставил перед собой цель просто развить интуицию, причем любительскую, которая далека от чрезмерно детальной искушенности профессионального исследователя. Я также играл с молекулярной биологией, генерируя случайные появления раковых клеток, и стал свидетелем некоторых удивительных аспектов их развития. Естественно, аналогом популяций зорглубсов должны были стать модели популяций «идиотичных быков», «стремительных медведей» и «осторожных» трейдеров при различных рыночных режимах, например, при бумах и крахах, а также исследование их краткосрочных и долгосрочных перспектив. При таких исходных данных трейдеры «идиотичных быков», которые богатеют от повышения котировок, использовали бы доходы на покупку большего количества активов, поднимая цены, до, в конце концов, их разгрома. Медвежьи трейдеры, тем не менее, редко переживали крах при буме на рынке. Мои модели показывали, что в действительности почти никто в конечном счете не делает деньги: медведей прихлопывают словно мух при повышении, а быков в конце концов вырезают с исчезновением бумажной прибыли. Но я обратил внимание на одно исключение: некоторые из тех, кто торговал опционами (я назвал их покупатели опциона) оставались на плаву, и я хотел быть одним из них. Как им это удалось? Дело в том, что они покупали страховку от «взрыва», поэтому могли спокойно спать по ночам, зная, что если их карьере что-то и угрожает, то это не будет следствием результата отдельного дня.

Если тон этой книги покажется склонным к культуре дарвинизма и эволюционного мышления, то происходит это не от формального обучения естествознанию, а является следствием эволюционного способа мышления, которым я овладел благодаря моим симуляторам Монте-Карло.

Должен сказать: я перерос желание производить случайные выборочные траектории. Каждый раз, когда я хочу исследовать какую-либо идею, благодаря моим опытам с генератором Монте-Карло на протяжении ряда лет, я больше не могу визуализировать реализованный результат без того, чтобы не сослаться на нереализованный. Я называю это «подводить итог под историями». Такое выражение я позаимствовал у колоритного физика Ричарда Фейнмана, который применил подобные методы в исследовании динамики частиц.

Использование метода Монте-Карло для создания и «переделывания» истории напомнило мне об экспериментальных новеллах (так называемые новые новеллы) такого автора, как Алаин Роббе-Гриллет, популярного в 1960-х и 1970-х. Там одна и та же глава была переписана автором несколько раз, каждый раз он изменял какие-то места, подобно новой выборочной траектории. Так или иначе, автор становился свободным от прошлой ситуации, которую сам же помогал создавать, и позволял себе менять линию повествования задним числом.

Отрицание истории

Еще одна мысль об истории, возникшая благодаря методу Монте-Карло. Мудрость таких классических историй как история Солона, подталкивает меня к тому, чтобы провести больше времени в компании классических историков. Даже в том случае, если история, подобно предупреждению Солона, получила подтверждение временем. Однако это идет против природы. Ведь изучение истории, на самом деле, ничему нас ― людей, не учит ― это факт, виднный невооруженным глазом. Возьмите, например, бесконечные повторения одинаково развивающихся бумов и крахов на современных финансовых рынках. Под историями я понимаю события, анекдоты, если угодно, но не историческое теоретизирование с историзмом большого масштаба, который стремится интерпретировать события в соответствии с теориями, основанными при раскрытии некоторых законов развития Истории. Например, гегельянство или псевдонаучный историзм, ведущие к таким заключениям как Конец Истории (они псевдонаучны, потому что вытягивают теории из прошлых событий без учета того, что такие комбинации событий могли бы явиться результатом случайности, и нет никакого способа проверить требования теории в управляемом эксперименте [10] ). Это просто уровень моей восприимчивости, воздействующий на способ моего отношения к прошлым событиям. Будучи способным лучше заимствовать идеи других и усиливать их, хотелось бы исправить умственный дефект, который, кажется, блокирует мою способность учиться у других. Это уважение к старшим, я хотел бы его развивать, укрепляя благоговение, которое инстинктивно чувствую при виде людей с седыми волосами. Однако в жизни трейдера, где возраст и успех несколько разведены, оно разрушилось. На самом деле, у меня есть два пути изучения уроков истории: из прошлого, читая книги старших, и будущего, благодаря моей игрушке Монте-Карло.

Горячая печь

Как я упомянул выше, учиться у истории для нас неестественно. Мы имеем достаточно предпосылок полагать, что наше генетическое наследие как homo erectus [11] не одобряет передачу опыта. Банально, но дети учатся только на своих собственных ошибках. Они перестанут дотрагиваться до горячей печи только, когда обожгутся сами, и никакие предупреждения не заставят их быть осторожными. Взрослые также игнорируют чужой опыт. Исследованием этого феномена занимались пионеры поведенческой экономики Дэниел Канеман и Амос Тверски. Они изучали данные относительно поведения людей при определении рискованных курсов лечения. И я отметил за собой чрезвычайную небрежность в случае необходимости обнаружения и предотвращения заболевания, то есть я отказываюсь учесть свои риски из вероятностей, вычисленных для других, надеясь, что со мной подобного не произойдет. Это врожденное отрицание опыта других не ограничено только детьми или людьми, подобными мне. Отрицание опыта затрагивает в широком масштабе и деловую жизнь, касается инвесторов и людей, принимающих решения.

Все мои коллеги, кого я знал как отрицающих историю, эффектно «взорвались». Я должен еще поискать среди них того, кто избежал такой участи. Следует отметить замечательное сходство их подходов. Я заметил множество аналогий между теми, кто «взорвался» при крушении рынка акций в 1987, и теми, кто «сгорел» в плавильном котле Японии в 1990, теми, кто пострадал при разгроме рынка облигаций в 1994, и в России― в 1998 году. Сюда же можно отнести и тех, кто «взорвался», покупая Nasdaqовские акции в 2000. Они все оправдывались тем, что «времена различались» или «их рынок был отличен» и предлагали, по-видимому, выстроенные интеллектуальные аргументы (экономической природы), чтобы доказать свои постулаты. Они были неспособны принять опыт других, который можно было извлечь в свободном доступе для всех в каждом книжном магазине из книг, детализирующих крахи. Кроме этих обобщенных системных «взрывов», я видел сотни опционных трейдеров, вынужденных оставить свой бизнес после «взрыва» самым глупым образом, несмотря на предупреждения ветеранов (аналогия с ребенком, трогающим печь, или мое собственное отношение к обнаружению и предотвращению разнообразных болезней, которыми я могу заболеть). Каждый человек верит в собственную исключительность. Шок от случившегося и первый вопрос после установки диагноза: Почему я?

Можно обсуждать эту проблему под различными углами зрения. Эксперты называют проявление такого отрицания истории историческим детерминизмом. В двух словах, мы думаем, что знали бы, когда делается история; мы полагаем, что люди, которые, скажем, были свидетелями крушения рынка акций в 1929-ом, знали тогда, что они переживают острое историческое событие, и если бы такие события повторились, они бы знали о таких фактах. Жизнь для нас напоминает приключенческий кинофильм, когда мы заранее знаем, что кое-что важное должно случиться. Трудно представить, что люди, будучи свидетелями истории, не понимают в то время важности происходящего момента. Так или иначе, все уважение, которое мы можем испытывать к истории, не транслируется в способ нашей обработки настоящего.

Мой Солон

У меня есть другая причина серьезно воспринимать предупреждение Солона. Я возвращаюсь назад, к той же самой полосе земли в Восточном Средиземноморье, где свершалась история. Мои предки испытали моменты чрезвычайного богатства и смущающей бедности на протяжении жизни одного поколения, резкие перемены, которые людям вокруг меня, знающим лишь устойчивый и постепенный рост благосостояния, кажется невозможным (по крайней мере, во время писания книги). Окружающие меня либо не испытывали (пока) проблем в семье (за исключением Великой Депрессии), либо, скорее всего, не имеют достаточной исторической памяти. Но для людей моего сорта, восточно-средиземноморских православных греков и завоеванных граждан Восточного Рима, все обстоит так, как будто в наши души вшиты воспоминания о том грустном апрельском дне, приблизительно 500 лет назад, когда Константинополь, завоеванный турками, выпал из истории. И мы, разбросанные частицы мертвой империи, остались в исламском мире преуспевающим меньшинством с чрезвычайно хрупким богатством. Более того, я ярко помню образ моего достойного деда, бывшего представителя премьер-министра и сына представителя премьер-министра (кого я никогда не видел без костюма), потерявшего свое состояние во время Ливанской гражданской войны и живущего в бедной квартире в Афинах. Кстати, испытав разрушительные последствия войны, я нахожу недостойное обнищание гораздо более нежелательным, чем физическую опасность. Так или иначе, смерть с достоинством кажется мне более предпочтительной, чем жизнь дворника. Это есть одна из причин, почему я опасаюсь финансовых рисков гораздо больше, чем физических. Я уверен, что Крез больше волновался о потере своего королевства, чем опасался за свою жизнь.

Существует важный и нетривиальный аспект исторического мышления, возможно, более применимый к финансовым рынкам. Его суть: в отличие от многих наук, история не может экспериментировать. Но, так или иначе, в целом история достаточно коварна, чтобы со временем, в средне– или долгосрочной перспективе, предоставить возможные сценарии, «хоронящие плохого парня». Как часто говорят на рынке, плохие сделки догоняют вас. Вероятностные математики дают этому явлению причудливое название эргодичность. Это означает, что в грубом приближении при некоторых условиях очень долгие выборочные траектории становятся похожими друг на друга. Свойства очень, очень длинной выборочной траектории были бы подобны усредненным характеристикам более коротких траекторий, смоделированных генератором Монте-Карло. Если бы дворник из Главы 1, выигравший лотерею, жил бы 1000 лет, то не следует ожидать, что он выиграет большее количество лотерей. Те, кто был неудачлив в жизни, несмотря на свои навыки и умения, в конечном счете, поднимутся. Удачливый дурак мог бы извлечь выгоду из свалившейся на него удачи в жизни, но, в конечном итоге, при длинном пробеге он медленно бы снизошел до состояния менее удачливого идиота. Каждый возвратился бы к своим долгосрочным характеристикам.

Очищенное мышление в карманном компьютере

Горячие новости

Журналист ― мое несчастье появляется в этой книге в образе Джорджа Вилла, имеющего дело со случайными результатами. Я покажу, как моя игрушка Монте-Карло учила меня очищенному мышлению, под которым я подразумеваю мышление, основанное на окружающей информации, лишенной бессмысленного, но развлекающего беспорядка. Различие между шумом и информацией (шум имеет большее количество случайности) в этой книге имеет аналог в виде различия между журналистикой и историей. Чтобы быть компетентным, журналист должен рассматривать вопросы подобно историку и преуменьшать ценность информации, которую он предоставляет, говоря что-нибудь типа «сегодня рынок повысился, но эта информация ― немногого стоит, поскольку это произошло, главным образом, благодаря шуму». Он, безусловно, потерял бы свою работу, упрощая значимость информации. Мало того, что журналисту трудно думать подобно историку, но, увы, историк все больше становится похожим на журналиста.

Для идеи возраст ― это красота (пока преждевременно обсуждать математику этого вывода). Применимость предупреждения Солона к жизни в случайности, в отличие от противоположных выводов, поставляемых массовой культурой, укрепляет мою инстинктивную оценку преимущества очищенного мышления перед современным мышлением, независимо от его очевидной сложности. Это еще один повод накапливать древние тома около своей кровати (я признаюсь, что мне гораздо интереснее новости, которые я в настоящее время читаю, чем сплетни из высших слоев общества, найденные в Tatler, Paris Match и Vanity Fair, в дополнение к The Economist [12] ). Кроме благопристойности древней мысли в отличие от грубости свежих чернил, я потратил некоторое время на выражение в математике идеи наличия эволюционных аргументов и условной вероятности. Выживание идеи в противовес многим шумам показывает ее относительную силу. Шум, по крайней мере, некоторые его составляющие, могут быть отфильтрованы. С точки зрения математики, полученный результат означает, что некоторая новая информация более качественна, чем предыдущая, а не то, что усредненная новая информация вытесняет прошлую информацию. Этим можно объяснить, что в случае сомнений некоторые берут для себя за правило систематически отклонять новую идею, информацию или метод. Зачем?

Аргумент в пользу «новых вещей» и даже более «новых новых вещей» заключается в следующем. Взгляните на драматические изменения, которые были вызваны достижениями новых технологий, например изобретение автомобиля, самолета, телефона и персонального компьютера. Обыватель, лишенный вероятностного мышления, будет полагать, что все новые технологии и изобретения каким-то образом революционизировали нашу жизнь. Но ответ не столь очевиден, поскольку мы видим и считаем только победителей, исключив проигравших. Также ошибочно утверждение, что актеры и писатели сплошь богачи. Придерживающиеся такого мнения игнорируют тот факт, что в большинстве своем актеры работают официантами, и, удачно оказываясь миловиднее писателей, обычно подают французское жаркое в Макдоналдсе. Неудачники? Субботние газеты публикуют списки множества новых патентов на изобретения, которые могут коренным образом изменить нашу жизнь. Люди имеют склонность заключать, что, если некоторые изобретения революционизировали нашу жизнь, то они хороши, и мы должны предпочесть новое старому. У меня противоположное мнение. Возможная цена отсутствия «новых новых вещей», подобных самолету и автомобилю, очень мала в сравнении с терниями, которые следовало пройти, чтобы добраться к этим драгоценным зернам (предполагая, что они привнесли некоторый прогресс в нашу жизнь, в чем я частенько сомневаюсь).

Теперь тот же самый аргумент применим к информации. Ведь проблема оценки информации не в том, что она бывает полезной и необходимой, а в том, что она отвлекает, а зачастую вообще бывает излишней, даже вредной. Так, весьма сомнительна ценность слишком частых новостных выпусков. Я считаю, что предпочтительнее фильтровать новости и снижать частоту наблюдения. Такой подход позволит избежать влияния средств массовой информации на сознание любого человека, вовлеченного в принятие решений в условиях неопределенности исхода. Если и есть что-то ценное в шуме массы «срочных» новостей, обстреливающих нас со всех сторон, то это можно сравнить с иголкой в стоге сена. Люди не понимают, что средствам массовой информации платят за наше внимание. Для журналиста молчание редко ценнее любого слова.

Иногда при посадке на поезд до Нью-Йорка в 6.42 я с изумлением смотрел на хмурых деловых людей ― жителей пригородов (которые, казалось, предпочли бы оказаться в другом месте), погруженных в чтение «Уолл Стрит джорнал». Газета доводила информацию о новостях тех компаний, которые на момент написания книги, вероятно, уже вышли из бизнеса. На самом деле, трудно установить, кажутся ли деловые люди депрессивными из-за того, что читают газету, или людям в состоянии депрессии свойственно читать газету, либо живущие вне своей природной среды обитания читают газету и выглядят сонными и депрессивными. В начале моей карьеры такое сосредоточение на шуме задевало бы меня. Ведь я считал бы такую информацию статистически несущественной для формирования любого значимого заключения. В настоящее время я смотрю на это с восхищением, более того, я счастлив видеть столь массовый характер такого идиотского способа принятия решений и предсказуемую реакцию в инвестиционных распоряжениях этих людей. Другими словами, в том, что в настоящее время люди читают такие материалы, я вижу страховку для моего интересного бизнеса ― опционной торговли от дурачков, подкидываемых случайностью.

Вернувшийся Шиллер

Неоднократно свои мысли об отрицательной стоимости информации для общества в целом высказывал Роберт Шиллер. И не только на финансовых рынках. В его работе 1981 года может быть впервые математически сформулирована интроспекция способов обращения общества с информацией в целом. Шиллер отметил в своей статье в 1981 году волатильность рынков и решил, что если цена акции есть ожидаемая стоимость «чего-нибудь» (скажем, дисконтированный денежный поток корпорации), то рыночные цены ― это слишком волатильный способ оценки относительно материальных проявлений этого «чего-нибудь» (он использовал дивиденды как заменитель). Цены колеблются значительно больше, чем фундаментальные параметры, которые они, как предполагается, отражают. Ведь цены чересчур явно реагируют на хорошие новости, они или повышаются либо падают слишком низко без любой видимой причины. Разница в волатильности между ценами и информацией означает, что кое-что из «рациональных ожиданий» не работает. Цены не отражали рационально долгосрочную стоимость ценных бумаг, промахиваясь в любом направлении. Рынки вынуждены быть неправильными. В связи с этим Шиллер объявил, что рынки не столь эффективны, как устанавливает финансовая теория. В двух словах, эффективность рынка означает, что цены должны приспособиться ко всей доступной информации и быть полностью непредсказуемыми, чтобы препятствовать в получении прибыли. Интересно, что по некоему странному совпадению именно это предположение Шиллера было опровергнуто Джорджем Виллом в предыдущей главе.