Фантош

Он, Алек, что: оправдываться затеял?

Бросил открытую книжку вверх корешком и пошёл на кухню — ужинать. Питаться тем, что Эля наготовила.

И ведь пришёл парень от сестры, подумал Алек. С уроками помогал, что ли? Или, наоборот, это она ему долгий волос чесала?

Интересное дело. Сама Гаянэ взяла за моду стричься коротко — наверное, чтобы друзья-каратисты скальп случайно не ободрали. А Зорик, едва вулканическая деятельность на физиономии поостыла, так сразу чуть ли не косы отпустил. По примеру древних монголов. Чёрные, жёсткие и до лопаток. То есть, конечно, по большей части распущенные и слегка волнистые — в ту самую старину это ведь тоже косой называлось.

Какие-то вечные мозговые помехи мешают, сокрушился Алексей. Не удержишь надолго ни одну мысль.

Так, значит, о книгах. Дети внезапно и не ко времени увлеклись кумиром отцовой молодости: братьями Стругацкими, Борисом и Аркадием. Повлиял фильм про дона Румату Ярмольника, барона Пампу дон Бау и прочих не весьма благородных донов и далеко не подлых простолюдинов, его тогда как раз озвучили по всей форме. Потом брат и сестрица взялись за Тарковского — «Сталкер», культовая лента дедовских времён. За всего Тарковского — и «стругацкого», и «лемовского» и своего собственного. Как только мозги им не переклинило…

А гораздо позже сын и дочка завели себе целую серию покетбуков с клеймом «АБС» на корешке, которые валялись где ни попадя: мягкие обложки, серая бумага, почеркушки и пометы на полях. Обменивались экземплярами и, кажется, развёрнутыми мнениями, которые записывали на отдельных листах и использовали в качестве закладок. Даже начали писать свои собственные истории как бы поверх чужих — любимая игра умненьких ребятишек. Называется фанфикшн. Хотя — далеко не ребятишек. И не умненьких — изощрённо умных.

Как обнаружилось спустя несколько лет.

Писали дети не то чтобы хорошо: вменяемо. Но не настолько, чтобы отца заинтересовать. В литературном плане, разумеется. В житейском я был тогда слеп и не видел самого главного, думал Алексей.

Того, зачем это всё писалось.

И того, что рукописные, перегнутые пополам странички формата А4 — на самом деле тайная переписка.

Первая из обнаруженных записей была написана явно рукой Зорикто, вложена в «Жука в муравейнике» и называлась «Планета Азавад». С неким трудом Алексей сообразил, что название — отклик на события в Ливии, уже подёрнутые мхом. Когда племя туарегов, поддержавшее диктатора, пожелало в отплату получить независимость и именно так назвало свою автономную республику.

Воспринималась хитроумно написанная повесть как попытка реванша, «стругацкий след» был прискорбно мал, издёвка над достославным и всесильным КОМКОНом — казалась плакатной. И в то же время ведь чувствовалось в ней кое-что небывалое. Тоска по земле обетованной, что ли?

«Зажрались молодые, — проворчал Алексей, унося вкладыш к себе в кабинет. — Вольностей им в родном дому не хватает». Всё-таки решил прочитать и разобраться, пока дети пропадают на прогулке. Есть у него право родителя или нет, в самом деле?

И вот что открылось его глазам:

«Планета Азавад лежит вдали от проезжих дорог и столбовых трасс, и КОМПОН поначалу никак не мог уяснить себе, что с ней, собственно, этакое сделать. КОМПОН — Космический Отряд Милитаризованной Полиции Особого Назначения. В простоте души называемый Космической Оперой, а его члены, среди которых тогда числился и я, — космооперами.

До нашего пришествия этот чёртов Азавад представлял собой всего-навсего круглую каменюку солидных размеров с ледяными шапками на полюсах. Самая малость горько-солёной океанской водицы, омывающей по краям два континента. Континенты сложены из песка и окатышей, соединены узкой перепонкой и насквозь поросли манным деревом. Это вроде гигантского тамариска: помните Книгу Исхода? Только комочки беловатой смолы были размером с рыхлую фасолину. Иногда на этой застывшей иллюстрации митоза попадались фуниковые пальмы — длиннющие метёлки для несуществующих облаков. Их плоды высыхали и отделялись от ложноножки, едва достигнув молочной спелости, а потом сомнамбулически перекатывались по пышущей жаром равнине, тщетно надеясь выпустить из себя корень. У некоторых, вообще-то, получалось стать на прикол до ближайшего самума и даже выродить из себя десяток ленточных листов. Таким семенам обычно удавалось выжить и даже заселить собой бесхозные пространства в виде выветренных горных хребтов и крутых вымоин, по которым в лучшие для планеты времена сходил грязевый сель. Павшие трупы пальм и тамарисков сами по себе расчленялись на папирус, луб и дрова, а также служили кормлению и произволу бродячих скарабеев-древоточцев. Склеенные животной слюной шары из опилок пригождались для костров — их золой были усеяны все караванные тропы. За всем этим безобразием тянулись подобия земных гусениц, змеек и бескрылых дракончиков, которые поедали манку и перезрелые фуники, умягчали, удобряли и рыхлили почву для растений, а также работали высокобелковым кормом ради тех своих подшефных, которые пошустрей. То есть двуногих, обладающих явно выраженным логическим разумом и неотчётливо родоплеменной структурой. Они, как понимаете, тут были тоже, но подвизались на вторых ролях.

Итак, прямоходящие человеки двигались вслед за разнообразной едой, которая сбивалась в отряды самозащиты, но без большого успеха. Некоторые змейки, правда, отличались крайней ядовитостью, лекарственные червяки пребольно кусали, а мигрирующая смолка и перекати-семечки были практически несъедобны для здешних царей природы.

Впрочем, царей — это слишком сильно сказано. Священных войн азавадцы почти не вели, только затевали по границам кочевий ритуальные схватки, чтобы дать полюбоваться на них своим женщинам. Уйма раненых с обеих сторон, один-два трупа и жирная свадебная обжираловка под конец. Дамы, которые по сути всем заправляли (дополнительный штрих к картине общего варварства), выбирали себе спутников жизни, руководствуясь личным вкусом и не взирая ни на эндогамию с экзогамией, ни на богатство и харизматичность претендента, но лишь на красоту и отвагу. Муж переходил в племя жены, усиливая его; так что народ, выказавший себя наиболее храбрым, был в выигрыше далеко не всегда. Торговать было нечем: съестное в равной мере доступно всем и в той же степени неприглядно, а что до одежды и утвари — каждое племя производило для себя абсолютно всё, что необходимо, украшало мощным этническим орнаментом и чуралось не своего колдовства. Женщины рожали на открытом воздухе и очень легко. Млекопитающие азавадцы на поверку оказались яйцекладущими, скорлупа была не известковой и не кожистой, а из тонкого, крепкого и одновременно дырчатого минерала: вроде кварца-волосатика, скрещённого с вулканической пемзой. И очень крепкой. Высиживать такие плоды было делом какой-нибудь одной старухи, ни на что более не пригодной, однако от рождения имеющей высокий статус. Ходили слухи, что её мудрость могло облегчить крайне трудоёмкий и болезненный процесс взламывания скорлупы, который одолевали лишь самые крепкие и жизнеспособные из детёнышей.

Вот такая простая и незатейливая жизнь…

Оттого здесь уж которое тысячелетие не возникало никаких оград, городищ и, соответственно, городов. Кроме передвижных палаточных каре, что возводились в единый миг и с таким расчетом, чтобы внутри было можно укрыться от палящего ветра не одним женщинам с детишками, но и некоторым воинам из тех, кто постарше. Ну, и загонов для полудикого скота, пока он таковым оставался. Недолго — ибо стратегические залежи урановых руд способствовали разнообразным мутациям, в основном полезным и перспективным.

Заниматься прогрессорством среди здешних неедяк казалось на первый взгляд невозможным. Народ, по виду вполне гуманоидный и даже симпатичный, отличался таким неистовым свободолюбием, что готов был ходить нагишом и подыхать с голоду, лишь бы не потреблять ничего привозного. Не наблюдалось у него и сколько-либо значительной культурной почвы, годной, чтобы возвести на ней фундамент под более или менее пристойную цивилизацию. Племена кочевали по своим многолетним кругам, отграниченным от других территорий умеренно живописными горами, зыбучими солончаками и озёрами крупной гальки. Галька имела скверное обыкновение перемешиваться подспудным течением, при случае затягивая внутрь целые караваны жителей вместе с их верховыми мегари, вьючными дромедас и хрупкими викуне — источником тонкой пряжи.

Только вот не надо думать, что мегари и прочие — это нечто вроде четырехлапых лошадей или безгорбых верблюдов с хвостом вдоль по тыловой части и копытцами на задних ногах. Скорее это рабы гуманоидов, обладающие зачаточным разумом. Одна из экспедиций КОМПОНа доказала это, похитив и допросив парочку скотов. Двуногий оказался настолько разумен, что пошёл на компромисс ради того, чтобы спасти своего четвероногого подчинённого, который от великого в кавычках ума погрыз, заплевал и до смерти залягал уйму народа, пытаясь отбить хозяина. Кажется, он был ещё детёнышем вскормлен матерью нашего теперешнего пленника.

Вот после того инцидента и получения обширной информации решено было наотрез остановить миграцию пищи. По спецзаказу КОМПОНА в ведущих биологических лабораториях Земли геном манны и пальметт был расшифрован, хромосомы — подвергнуты операции. Тамариск хирургически скрестили с саксаулом, а финик — со среднеазиатской дыней-торпедой, добавив к обоим коктейлям ген мишки-коала (чтобы мохнатые плоды не страдали от жажды, в том числе и жажды к перемене мест, и безвылазно сидели на своём личном эвкалипте), а также вытяжку стволовых клеток: для бурного роста и размножения.

Получили гибриды и заронили вожделеющее семя неподалеку от мест, где на тот день и час пребывали непокорные народы. И уселись на родную Землю: ждать взрыва клеточного ядра.

Там все КОМПОНовцы как один изучали язык и менталитет азавадцев. Посылали зонды на орбиту, но не на поверхность. Наблюдали за экспериментом издалека — нас предупредили, что никак нельзя до времени нарушить его девственность.

Так прошло семь земных и семьдесят семь азавадских лет. Пространство, близкое к субсветовым скоростям — штука относительная, однако. И загадочная.

…Уже из космоса мы увидели пёстрое и изумрудное цветение планеты, покров с оттенком жизни, который затянул древние раны. Возвышались новые горные хребты и вершины — здания, дворцы или, возможно, деревья вроде секвой? На том месте, где ночью, притушив забортные дюзы, садились корабли полицейского государства в государстве, чётко вырисовывалось подобие меловой спирали. Это указывало на то, что нас ожидали загодя.

На сей раз мы сели в лужу среди бела дня. Не успело нас притянуть к влажной и травянистой почве, сплошь покрытой мелкими озерцами, как на условно безопасном расстоянии от корабля столпился разношёрстный народ.

В самом деле разношёрстный. И в буквальном смысле.

Всех мыслимых лошадиных, верблюжьих и ламьих мастей. Среди кентавров, чьи рукастые торсы были совершенно голы и очень мускулисты, невзирая на высокую грудь с янтарными, как морошка, сосками, попадались и двуного-двурукие, поросшие редким пушком подростки. Головные волосы и те, и другие забирали в прическу «конский хвост», другой хвост, конский по определению и очень пышный, драпировался вокруг бёдер, боков и ягодиц. Ну и крупа, натурально. На окраине скопления наблюдались четырехконечные и шестиконечные особи чуть помельче размером (впрочем, стоило бы сделать скидку на перспективу), с нежной, слегка курчавой порослью вдоль плоского корпуса, пухлым тёмно-вишнёвым ртом, крупными резцами и узкими, чуткими щелями черничных ноздрей. Сорная шерсть на тазовых мускулах и животе сих прелестных созданий загустилась до такой степени, что определить их пол было не по силам никому из нас. Кое-кто держал на руках или в подобии младенческой сбруи из мягких ремешков зелёнчатых собачек со смышлёными глазами и живым узколистым мехом, которые заливисто хохотали в ответ на реплики матери или отца.

И у всех как на подбор были очень яркие, фосфоресцирующие зрачки цвета весенней травы…

Немного погодя до нас дошло. Высокоумные генетики Земли не учли того, что здешняя жизнь с самого начала смешивала всё со всем, а межвидовые перегородки были куда тоньше и проницаемей, чем у нас, — даже в том, что касалось четырёх древних биологических царств…

Нет, надо было быть полнейшим идиотом, чтобы остаться в привычных рамках и не понять: азавадец — это и человек, и животное, и растение, и даже, пожалуй, совсем немного самоцвет. Всё сразу. Поэтому наследственное вещество и обратилось в чистой воды гремучую ртуть.

А тогда от толпы отделилось ровно столько азавадцев разнообразного вида и кроя, сколько было космооперов на борту. Гибкие и неожиданно цепкие, словно терновник, пальцы ухватились за наши станнеры с плазмоганами, поворачивая дула к безропотному небу, и певучий, донельзя миролюбивый голос пропел:

— Как мы долго ждали, чтобы выразить вам, о чужаки, свою благодарность! По вашему наущению земля наша стала местом сытости и довольства, быстротекущих вод и благоуханных рощ. Нет отныне повода для кровавых разногласий и половой вражды. Нет рабов и хозяев, высших и низших. Горы сравнялись вышиной с деревьями, деревья же — с горами, как говорится в наших легендах о Светлой Звезде Запределья. Так позвольте же нам отблагодарить вас напоследок!

Нет, не подумайте ничего ужасного. Обыкновенный космопортский разгул с вином, мясом и бабами, причём все три ипостаси одного большого удовольствия как-то сразу перемешались. Собственно говоря, отличить тамошнее вино от воды, мясо от хлеба, а женщин от мужчин оказалось с самого начала трудненько, однако на сугубом нашем удовольствии сие никак не отразилось. Разве что в ногах попервоначалу путались.

И в гривах.

И в терминологии.

Дело в том, что капитан с некоего бодуна придумал для азавадцев новое самоназвание и всё уговаривал их принять его к сведению: джойстеры, Люди Радости. Термин немножко напоминает про ликом некрасивых и добреньких внутри джокеров, персонажей сериала «Дикие Карты», ну, который под знаком того самого Джорджа Мартина. Но хуже оттого не становится. А если кто из вас употребит по этому поводу словцо «гей», происходящий от столь же весёлого названия, — вмиг набью ему морду, не посмотрю, что я немножко беременный…

Ох. Это вообще-то не факт: обычные женские тесты на нас не срабатывают — генетика неподходящая. И в любом случае не повод для радости, от какого ты корня её ни производи. Как и то, что экипаж следующего космопёрского корабля, который осмелился лишь робко покружить вдоль орбиты, растянутой, как мой пояс, увидел внизу прежние пески, лишь слегка подёрнутые оазисами, каменистые равнины и злобно оскаленные горные хребты.

Понимаете, этим парнишам потребовалось не только отвязаться от нас конкретно. Не просто вогнать землянам в задницу хворь, которой мы заразили их планету, тем жутко рискованным способом, коим, по слухам, на Земле избавлялись от сифилиса. В смысле передать как эстафету. Скорее всего, азавадцы честно стремились одарить нас земным и неземным блаженством в одном флаконе.

Потому что я сошёл с трапа первым и лицезрел своих нехило округлившихся коллег со стороны, будто незнакомцев. Они были как на подбор смуглые и золотоглазые, будто марсиане Брэдбери, и в их квадратных от непрестанного изумления зрачках плескалось хмельное изумрудное море».

Прочитав, Алексей выпрямился и долго размышлял. Ну и стиль — сплошная игра словес, ещё и цитату из американца приплёл. Кажется, нашего десятиклассника следовало бы готовить не в электронщики, а в филологи — хотя не дай Бог развратится ещё более. Они там, в университетах, все из себя такие толерантные, что хоть плюнь и разотри. Особенно в возрождённой Высшей школе культурологии, что при «Кульке», то бишь Университете Российской Культуры. Студенты с преподавателями взаимно ручкаются, курят на улице свои косячки, ну и уважение к чужой ментальности практикуют.

— Откуда ты знаешь про ВШК? — спросила супруга, когда он развернул перед ней своё авторитетное мнение.

— Откуда — от верблюда, — сострил он. — В «Голосе Москвы» выложено.

Ну, в общем, он согласился с Элей, что это всё пустые разговоры. Конечно, наш даровитый мальчик с первого захода в любой вуз поступит, даже и забесплатно, но в армии все равно год служить. Вот где его окоротят во всех смыслах, подумал с некоторым злорадством. И характер, и долгую волосню.

А чем характер пасынка ему не угодил — сам не понимал тогда. Но на всякий случай сразу же положил томик с закладкой ровно туда, где взял, и начал следить за событиями.

Следующей в очереди на фанфик оказалась «Далёкая Радуга». Текст записки был выведен на принт, опечатки густо исправлены от руки, и только поэтому Алекс узнал руку Гаянки: почерк у неё был и оставался прескверный. Назывался текстик «Девочка и Камилл» и представлял собой иной вариант финальных событий.

«Справа, шагах в двадцати от грузового трюма крошки «Тариэля», стояли угрюмые юноши и девушки пятнадцати-шестнадцати лет, а перед ними расхаживал, заложив руки за спину, не менее угрюмый Пишта.

— Считайте, что это экзамен, — говорил он. — Поменьше думайте о себе и побольше о других. Ну и что же, что вам стыдно? Возьмите себя в руки, пересильте это чувство.

— Разве оно не базовое? — смутно донеслось из рядов. — И вообще — взрослые дети должны быть поддержкой родителям. В данном случае моральной.

— Это что за гнилая демагогия? — сказал Горбовский ещё на пути к месту действия. — Как тебя, девочка — Кахина, правильно? Тогда вот что. Во-первых, ни у кого из вас нет права голоса, потому что вы ещё не кончили школу. И во-вторых, нужно иметь совесть. Правда, вы ещё молоды и рвётесь на геройские подвиги, но дело-то в том, что здесь вы не нужны, а на «Тариэле» и далее на «Стреле» нужны. Мне страшно подумать, что там будет в инерционном полёте. Мне нужно по два старших на каждую каюту к дошкольникам, по крайней мере три ловкие девочки для яслей и помогать женщинам с новорожденными. Короче говоря, вот где от вас потребуется подвиг.

— Представьте, что каждая из родильниц принесла двойню или тройню, — ответила Кахина. — А мы не стремимся к подвигу. И мы не профессионалы.

Конец фразы покрыл глухой ропот.

— А ну, тихо там! Мне воспользоваться своим правом капитана? — сказал Горбовский. — Но, главное, напрягитесь и попробуйте представить себе, как будут чувствовать себя эти профи, если они займут ваши места на корабле. Игры кончились, мальчики и девочки, перед вами жизнь, какой она бывает иногда. А теперь простите, я занят. В утешение могу сказать только одно: в корабль вы войдёте последними. Всё!

«А я — последней из последних», — подумала Кахина.

На секунду остановилась в проёме и оглянулась на Горбовского, мотнув из стороны в сторону чёрной гривой:

— Не помещаюсь.

— Ты похудеешь — пообещал Горбовский и, взяв за обтянутые зеленоватой курточкой плечи, аккуратно впихнул в толпу на той стороне. Тонкие руки попытались было упереться в края люка и в грудь, на миг Горбовскому показалось, что внутри грудной клетки или корабля нечто хрупнуло, но никто не заорал — и слава аллаху.

Тяжёлая плита грузового люка бесшумно выдвинулась из паза в обивке и поползла.

Горбовский отступил от комингса. Вдруг он вспомнил:

— Ай! А письмо?

Опустил глаза. В нагрудном кармане письма не было, в боковом тоже. По закону подлости письмо обнаружилось во внутреннем кармане. Горбовский сунул его Кахине и поспешно отдёрнул руку. Люк закрылся.

Что-то было не так во всём этом.

«Прежде всего — в цветах, — подумал он. — Галлюцинирую на старости лет».

А подлое воображение услужливо рисовало ему образ маленькой, но вполне зрелой женщины, удивительно изящной и стройной. Седина в золотых волосах, прекрасное, словно окаменевшее лицо, одна рука… Свободная от документа кисть рефлекторно легла на живот — такое женственное движение.

С целью защитить нерождённое дитя.

Горбовский потряс головой.

— В небесах закрылись люки, — пробормотал он под нос считалку своего раннего детства, — оказалось, это глюки. Как такое возможно?

Кахина могла бы просветить его насчёт люков и их возможностей. Но ей было конкретно не до того. Нужно было побыстрее отползти от корпуса, пока Роберт не хватился своей жены, а Леонид — отошёл от наведенного морока и разобрался с впечатлениями. И, пожалуй, сбросить маскировку. Женщина имохаг устроила бы всё изящней, но она, Кахи, полукровка. Совсем необученная. Не надо было маме жениться на Габриэле. Не надо оставлять его одного на Радуге, хотя это прекрасно, что мама родит брата Кахины там, на тёплой и светлой Земле.

Достойный счёт. Я одна против двух, подумала девочка. Нет, трёх. Та тёмная Евгения, которая проникла в люк из-за своего сына, подвигла Кахину сделать для светлой то, что сделано. Как говорил Леонид? Право капитана? Ни один мужчина не смеет диктовать свою волю женщине имохаг. Так было всегда.

Но ты не женщина. Ты глупая трусливая девчонка, — сказала она себе. — Если бы пропавший отец пришёл к кораблю и хорошенько на тебя надавил, ты бы уже тряслась внутри, как миленькая. В этой позорной свалке. В трюме битком набитого невольничьего корабля. Или, в лучшем случае, рыдала у папочки в объятиях, а остальные родители отворачивали от вас глаза. В неподдельном возмущении, ага.

Сказать Роберту или сам до всего дойдёт?

— Я трус и преступник, — говорил в это время Роберт. — Я даже, наверное, хуже, потому что считаю, что всё делал правильно. И когда оставил Габри, детей и аэробус, и когда позволил обезумевшей Танюшке войти в корабль.

— Трусов и преступников не бывает, — ответил Горбовский. — Я скорее поверю в человека, который способен воскреснуть, чем в человека, способного совершить преступление.

Но оба они не знали всего.

Кахина положила правую руку на сокровенный амулет, чтобы собраться с силами. Хорошо, что женское письмо тифинаг знаем из людей только я и мама, подумала девочка. Ну, ещё лингвисты, знатоки всего мёртвого. Мама сочинила стихи не на языке имохаг и записала древними знаками странное:

Я разменяю солнечный динар На тысячу серебряных дирхемов И буду петь, как рыбка в полнолунье, Роняя кверху цепи жемчугов. Когда суровый кипарис весна Гирляндой из багряных роз овеет, Я замолчу, как соловей на круче Ночною безоглядною порой. Как летний зной на острие клинка, Звезда на месяце сияет несравненно: Так я в себе самом не скрою муку Из хляби водной нерождённых строк. Закалены в горниле чистом льда, На волю вырвутся отточенные бейты, Трубой победной огласив осенний путь, Как жеребцы, что пущены вдогон. Когда ж погаснет слов моих накал И перлами немого красноречья Нанижется на нитку золотую, Тогда настанет мой последний год.

Моё имя, как и стихи, от мамы. Кахина, древняя царица воительница племени имохаг.

Спасать детей — верное и простое решение. Они — земное бессмертие для людей. Спасать женщин — даже не решение, а долг.

На Радуге женщин ради них самих не спасали. Сама Кахина поменялась с лучшей из них лишь ради того, кто скрыт внутри. Ради батин.

Говорят, «синие рыцари» имохаг именно потому не смели открыть лиц ни перед кем, что опозорились, не сумев защитить своих повелительниц.

Это были напрасные мысли, которые ничего не могли изменить. Но от них лицо Кахины делалось совсем взрослым. Такая маскировка полезна.

Девушка, уже нисколько не скрываясь, двигалась по главной улице Столицы, вдоль которой художники расставили последние из своих картин. Отчего-то народу здесь было поменьше. Большинство собралось на морском берегу и не отводило глаз от двойной чернобархатной стены, поверху коронованной сиянием, которая сжималась вокруг маленького бледного солнца.

Здесь, в самом конце шеренги, находилось самое любимое, и Кахина хотела именно здесь встретить то, что неизбежно.

Два полотна рядом, написанные какими-то необыкновенными красками. Добытыми путём возгонки из невзрачных диких цветов Радуги, путём растирания в ступке — из глин и камней Радуги. Растворённые водой из глубин планеты.

Неправда, что до землян здесь не было ничего. Здесь была пустыня.

Такая, как на первом полотне. Равнина цвета ржавчины, на переднем плане — старческое лицо, мудрое и юморное. На заднем плане какие-то белесоватые силуэты. Отчего-то внизу художник написал: «Старик и море». По Хемингуэю?

Пустыня всегда кишит разнообразной жизнью. Почти всегда это дно первозданного океана.

Оттого на втором полотне, названном «Объяли меня дюны до души моей», океан простирался во всю ширь: лишь узкая кромка серой гальки отделяла его от внешнего наблюдателя. Внутренний наблюдатель был тоже: чуть сгорбившийся человек, по видимости пожилой, что сидел на гальке спиной к зрителям, и смотрел на воду. На первый взгляд море было неподвижным, как зеркало, и безжизненным, но постепенно вы начинали понимать, что оно по сути и было самой жизнью. Некими прозрачными существами разных видов и форм, которые лежат, плотно прижавшись друг к другу, будто яйца в кладке. А стоит вглядеться — переливаются из формы в форму и из одного цвета в другой.

— Живая радуга, — произнесли за спиной Кахины.

Она медленно обернулась и увидела Камилла. Его нелепый шлем, его вечно постное и угрюмое лицо и круглые немигающие глаза.

— Что ты тут делаешь, девочка?

— То же, что и все прочие, — ответила она с досадой. — Может быть, забудем напоследок это обращение?

Не «дядя Камилл». Даже не Камилл.

Но он все равно не отцепился.

— Я знаю, какой обмен ты произвела, — сказал мёртвым голосом.

— Наверное, это очень скучно — всё знать?

— Я так думаю, есть вещи и поинтереснее, — ответил Камилл. — Уходить, к примеру. Сегодня я уходил и приходил трижды. Каждый раз было очень больно.