Фантош

— Я не боюсь боли. Главное — никто из взрослых не сможет помешать мне сделать то, что хочу.

Но она боялась. Волна безумно жаркого ветра, которую гонит перед собой Волна. Многотонная тяжесть воздуха, которая срывает мясо с костей и плющит сами кости. Похоже на то, как жгут ведьм, или ещё круче?

— Не боюсь.

Но пальцы сами собой нащупали футляр с муаллакой, подвешенной на тонком шнурке.

— Девочка, ты что — хочешь выпилить себя из реала?

Откуда-то Камилл знал жаргон столетней давности.

— Из этого, — качнула головой сначала назад, потом вперёд. — Вон в тот.

На самом деле Кахине всего-навсего хотелось до последнего любоваться песком и ликом старца. Заворожить себя так, чтоб не почувствовать ни боли, ни страха. Но обратный кивок указал на вторую картину. На море.

На истинное море.

От неожиданности девушка вцепилась в руку, что как раз легла ей на плечо. И почувствовала скрип гальки под ногами, плеск жидкого стекла. Увидела переплетение тысяч голосов, визгливых и басовитых.

Двойная стена рывком ушла за спину. Широкая солнечная дорожка цвета луны пролегла по маслянистым волнам. Какой-то некрупный зверь доплеснул до мелководья и не очень уверенно встал на махровые плавники. Потоптался на мягких лапах, разбрасывая во все стороны самоцветы. Вдалеке выныривали и взлетали к зениту живые, атласисто сверкающие дуги, скрещиваясь саблями.

— Целакант, — сказал Камилл своим скрипучим голосом. — Дельфины.

— Камилл, ты не можешь обойтись без этикеток?

— Да?

— Без ярлыков. Без классификаций. Без того, чтобы сразу начать резать на удобоваримые ломтики.

Кахина запахнула воротник ярко-изумрудного плаща — с моря дул ветер, упорный и тёплый, отворачивал полы, показывая золотистую изнанку.

— Вот ещё одна попытка классификации. Волна уже дошла до нас обоих, сомкнула ладони, и это предсмертный бред.

Отчего-то девушке стало смешно.

— Ты думаешь — это смерть? А если перед нами — огромная купель. Вселенская родилка. Камилл, ты говорил, что проходил через грань и знаешь. Те, прошлые разы, было так же?

— Нет.

Гулкий рёв ударил в перепонки, как в барабан. Огромная туша, белоснежная, как новорожденный айсберг, грузно всплыла из воды и направилась к берегу.

— Айсберги не бывают такими чистыми, — сказал Камилл.

— А киты бывают такие огромные? — рассмеялась Кахина. — И большеглазые?

— Какие синие глаза У девочки моей, Они восходят, как гроза, Из облачных зыбей. Светил дневных расчислен ход, Ночных — неисчислим, Но та, кто молнию метнёт, Пусть спутника средь них найдёт И породнится с ним.

— Сумасшедшие стихи, — сказал Камилл.

— Ну да. Как та рыба, что сидела на дереве, — на полном серьёзе ответила девушка.

Туша раскрыла пасть, похожую на пещеру, выстланную алым бархатом, и до крайности мелодично запела, трепеща языком, слишком малым для такой глотки.

Внезапно откуда-то снизу беззвучно выхлестнули огромные щупальца с присосками — каждое словно тарелка, — обвились вокруг туловища кашалота и, клубясь, повлекли в глубину.

— Камилл, это ж я это подманила, — ахнула Кахина. — Я иду.

Она мигом сбросила свой плащ и осталась нагишом.

— Мы не знаем законов, по которым устроен этот мир, не понимаем, как на него можно воздействовать, — сказал Камилл ей в спину.

— От… женщин не требуют муруввы. В отличие от мужчин, — донеслось до него из-под слоя воды подобие мысли.

— От них требуют разума, — ответил он.

— И полного отсутствия героики, — ответили уже издалека.

А потом связь прервалась. Камилл подумал — и сел где стоял.

— Как это всё несерьёзно, — сказал в пустоту, наполненную разноцветными бликами. Подобия высоких испанских гребней поднимались оттуда и опадали кленовым листом, из бездны воздвигались ажурные решётки и хрупкие пизанские башни, распрямлялись и погружались в водоворот. Невероятной красоты водные конкреции возникали и тут же растворялись в солёной прозрачности.

Сколько он тут пробыл — потом никто не мог для него вычислить. Страха не было никакого, радость не имела под собой оснований, но и обычная меланхолия грозилась его оставить.

Левиафан вынырнул из воды. Кахина сидела на его круглой спине, поджав ноги и распустив по плечам кудри, и ликующе махала берегу сразу двумя руками. Плечи и грудь были покрыты ярко-алыми метками, кровь текла по бокам зверя, смешиваясь с океаном. Соль к соли.

— Не бойся, дядюшка. Это были влюблённые. Это от их радости на мне следы поцелуев. «Губы» и «рана» не одно ли слово на французском? — крикнула она издалека.

— Что там внизу? — закричал он в ответ. Каждый звук тотчас становился круглой жемчужиной и катился по тихим волнам.

— Города из кораллов. Живые цветы и деревья. И ничто не давит, будто ты житель всех водных горизонтов зараз. Говорили, в том мире ты был неуязвим. Не хочешь проверить себя в этом?

Но он, напротив, попятился. Сделал шаг, другой — и оказался в мире умирающей Радуги.

— Я знал, что вы здесь, Леонид, — сообщил Камилл. — Я искал вас.

— Здравствуйте, Камилл, — пробормотал Горбовский. — Наверное, это очень скучно — всё знать.

— Есть вещи и поскучнее, — сказал Камилл. — Например, жить и умирать попеременно.

— Как дела на том свете? — спросил Горбовский.

— Там темно, — сказал Камилл. Он помолчал. — Но иногда бывают до странности светлые видения. Сегодня я умирал и воскресал четырежды. Каждый раз было очень больно.

— Четырежды. Рекорд.

— То, чего я хотел, никак не получается. Стоять на пороге, не осмеливаясь войти, — даже для меня пытка. А ведь хлопок двух ладоней может и не состояться.

— Камилл, скажите мне правду. Вы человек? Я уже никому не успею рассказать.

— Я последний из Чертовой Дюжины. Опыт не удался, Леонид. Вместо состояния «Хочешь, но не можешь», состояние «можешь, но не хочешь». Это невыносимо тоскливо — мочь и не хотеть.

— Не могу судить, Камилл. Для такого, наверное, богом надо быть. И чтобы судить, и чтобы испытать на себе.

— Зачем богом? Просто одной удивительной девочкой, которая, похоже, может всё — оттого что не хочет ничего. Хотя её теперь, пожалуй, не спросишь.

Горбовский приподнялся из своего шезлонга. В лицо ударил горячий воздух.

— О чем вы? Как такое может быть?

— Сам не могу разобраться. Впрочем, у нас имеется минут пять. Вставайте и пошли — те две картины, пожалуй, ещё не перевернуло злым ветром.

Они почти бежали. Сзади горстка отважных входила в море под горделивый распев о воде, стоящей по грудь. Но в голове у обоих, Горбовского и Камилла, почему-то звенело совсем иное:

Какие синие глаза У девочки моей…»

— Типичное стругацкоборчество, — сказал Алексей вслух. — Искажение текста по типу «Я знаю, как надо».

«Хотя ведь сами братья не выдержали характера — отменили конец света на отдельно взятой планете, — добавил позже в качестве оправдания. — И Горбовский им потом пригодился, и Камилл… И, кажется, Пишта — впрочем, о Пиште не помню. В общем, мечта чувствительной детки — чтобы все герои остались целы».

Тоже, кстати, сплав и мешанина, пришло ему в голову, когда он уже подложил книжку туда, где была. Как его? Гоголь-моголь. Кадала-мадала. Ирландское рагу. Картины ведь явно того самого Дондурова. Вон, в гостиной почти такие же висят. Борьба спрута с кашалотом, бобра с ослом, добра со злом… Либо Лавкрафт, либо подражатели. Навряд ли Гая с Зориком снизошли до классики скорее всего, фильм «Дагон» скачали. Или как там его. О преемнике достопочтенного Ктулху.

Эта мысль так довлела над всеми прочими, что, выйдя в гостиную, Алексей спросил жену:

— Как по-твоему, нам не стоило бы купить домашний кинотеатр?

Эля чуть удивлённо посмотрела на него:

— Все компьютеры с неплохим разрешением. И звук можно сделать объёмный, если надо.

— Может, я хочу устраивать семейные просмотры по выходным.

Улыбнулась:

— Сам ведь говорил на днях, что дорого.

— Для единения малой ячейки общества ничего не жаль.

Ляпнул — и сам пожалел: впервые признался не одному себе, что неладно в доме. Пока ещё эти неполадки лишь чуточку заметны.

«Сводить старушку снова в тот самый ресторан, — подумал. — Хотя удивится, наверное».

А Эля тем временем говорила:

— От телевизора мы давно отказались — излучает прямо в мозг, минуя зоны логического контроля. Почти что транскраниальный магнитный стимулятор. Теперь ты хочешь того же, но в куда большем объёме.

— Я тебе не медик, дорогая. Со мной надо говорить на общепонятном языке. Будь проще — и люди к тебе потянутся.

Сказал — и сразу подумал, что лишнее. Не потому, что жена изменилась в лице, а из-за того, что не изменилась вовсе.

Добавил торопливо:

— Я не настаиваю. Но дети у нас даровитые, тянутся к любого рода знаниям, так можно и развлечениями их побаловать. Финансы позволяют.

— Не забывай, нам придётся их учить. Уже сейчас.

— Гаянке так необходим этот её бойцовский клуб? Только храбрей от этого становится и безрассудней. Всё меньше этих… сдерживающих моментов и начал. Ну, я понимаю — иначе компьютерная зависимость засосёт.

Спросил — и не получил ответа вообще.

Знала ли жена, что Алексей начал выслеживать детей? Знала ли сама о попытках Гаи и Зорика сочинять? Обыкновенно такими вещами хвастаются прилюдно, думал он. Так что я вовсе не шпионю.

Но дети, по всей видимости, думали иначе. Ни один, ни другая не показали, что заметили отцовы визиты. Может быть, и вправду не обратили внимания. Однако томики мэтров перестали валяться где попало, почеркушки аккуратно почистили ластиком, а уж закладок в них и вовсе не оставалось. Впрочем, дети взрослели, становились аккуратнее. Если и была разница в талантах, то сгладилась — финишную ленточку оба готовились пересечь в один и тот же год, уже было договорено, что после восьмого класса Гаянэ поступит в элитный колледж восточных единоборств с изучением языков: японского, корейского, кажется, даже арабского. В пятнадцать лет девочка по-прежнему ненавидела юбки, но в обычной униформе — клёши от колена, приталенная «этническая» блуза, короткий плащ или полушубок — выглядела куда более женственной, чем в них. В школе — ещё ученица, дома и на улице — уже барышня. И слава всем святым, что могла за себя постоять. Это прямо-таки было у неё на лице написано. Никакого синдрома жертвы и провокации насилия, ни в коем случае. Скорее уж это относилось к Зорику, который неизменно шествовал рядом с сестрой: неожиданно вытянувшийся вверх, тонкокостный, гибкий, в вечных своих окулярах — на контактные линзы не соглашался, потому что неудобны. «Боится, что от толчка наземь выпадут, или не хочет казаться большей девчонкой, чем и так есть?» — думал Алексей про пасынка. В куклы Зорикто вроде как больше не играл — достиг незримого уровня мастерства и остановился. Зато себя начал одевать почти изысканно: во всё чёрное и длинное плюс шарф до самых ушей, закрывающий рот и подбородок. Волосы стянуты широкой резинкой или вольно распущены по плечам даже в мороз: разве что вязаную полоску на лоб и уши натянет.

Жена, не Эля, а чётко «Эльвира Зиновьевна», отдалилась от кухонного станка, препоручив его детям: готовили они нисколько не хуже. Ирина вновь стала захаживать к ним в дом, но уже на правах бескорыстного друга семьи. Может, и перепадало ей наличности, кто разберёт, — домашние в связи с занятостью наукой и ремёслами не раз поручали ей продать-купить. Алексея не посвящали — мужчине это не должно быть интересно, с какой-то непривычно лёгкой интонацией говорила супруга. Иногда сам супруг удивлялся, как его занесло в эту семью. Но лямку тянул безропотно. Однажды спросил было: «А Зорик что — не мужчина?» Благоразумно воздержался. Зорик был — просто уже в силу того, что был. Ещё меньше своей сестры вписывающийся в какие-либо рамки. По крайней мере, рамки тех прошлых времён, которые Алексей понимал. Когда он пожаловался на это — не семейным, оказавшейся рядом Ирине, — то получил в ответ:

— Мальчик успешно социализуется. Кажется, после окончания собирается заняться компьютерным и практическим дизайном.

— Я считал, ему прямая дорога в университет.

— Одно другому не помеха. Вы же не будете против, если ваш пасынок заработает на дальнейшее образование?

Отчего после долгих лет прозвучало это «пасынок»? И почему он, Алексей, безропотно такое проглотил?

Он был терпелив. Слишком терпелив и слишком долго занимал выжидательную позицию.

Пока не обнаружил очередное послание в книге. Даже несколько таких. Причём похоже было, что их выложили на отцово посмотрение специально. С оттенком «на, подавись, наконец», внезапно понял Алек. И специально улучив момент, когда он остался дома один. Такое случалось в последние годы всё чаще и тем более летом, во время отпусков — дела в его НИИ шли по отлаженной колее.

Алексей забрал всю стопку с торчащими на обрезе вложениями более светлого цвета — так ему навсегда и запомнилось: бежево-серая бумага дешёвых изданий и плотная белая для принтеров, сложенная вдвойне.

Первым открылось ему творение пасынка. Снова по мотивам одноименного деда, как и предыдущий рассказец, и вложенное аккурат в ту же книжку великих братьев. Называлось «Султан и его Валиде» — он ещё ухмыльнулся неожиданно восточному колориту, который появился у Стругацких разве что однажды. Снова романтические мечтания большой детки в штанах. И тихонько смеялся, пока читал. Пока не уяснил себе, что это ответ на предыдущую, Гаянкину историю: вариант или продолжение.

«…Два полотна рядом, написанные какими-то необыкновенными красками. Добытыми путём возгонки из невзрачных диких цветов Радуги, путём растирания в ступке — из глин и камней Радуги. Растворённые водой из глубин планеты.

Неправда, что до землян здесь не было ничего. Здесь была пустыня.

Такая, как на первом полотне. Равнина цвета ржавчины, на переднем плане — старческое лицо, мудрое и юморное, с оттенком какой-то непререкаемой юности. Отчего-то внизу художник написал: «Старик и море». По Хемингуэю?

Кахина присела на корточки, чтобы увидеть.

Невольничий корабль, пьяный корабль за спиной стартует с мёртвой Радуги почти беззвучно. Унося в своём нутре рабов долга, оставив здесь свои грёзы о межзвёздных пространствах, об ужасах и красотах чужих планет. Вывалив наружу свои сокровища, показав самурайскую искренность.

Пьяный корабль.

Пьяный от непомерной любви, протрезвевший от её гибели мальчик по имени Артюр бросил писать стихи, когда был чуть старше самой Кахины, и отплыл в Африку. Египет, Эфиопия, Йемен. «Путник в башмаках, подбитых ветром» торгует кофе, пряностями, шкурами и оружием. Не поэзия: возможно, её дикое подобие? Возвратившись на родину, не умеет жить дальше: долго и мучительно умирает от гангрены.

Его стихи не включены в школьную программу здесь, на далёкой Радуге. Не запрещены — просто считались напрасной тратой времени для тех учеников, кого хотели пустить по технологиям. Но караванные пути Рембо пересеклись с путями другого поэта, русского. Кахина умела тянуть за паутины Большого Всепланетного Информатория и по изменяющемуся ритму колебаний выискивать желанную добычу.

Николай Гумилёв был в Африке по крайней мере дважды. Он написал печальную повесть о путнике из сердца пустыни, о белом верблюде для девственной невесты-жрицы. Впрочем, со школьниками говорили не о прозе, лишь о его поэзии.