Боевой вестник

— Нет!

— Известно ли капитану и каждому находящемуся на корабле, что за утайку истины и обман императорского лоцмана, по закону Тассирии, злоумышленник может быть обращен в рабство или казнен?

— Чего? — удивился Мортигорн.

— Известно! — кивнул Вистлер и тихо обратился к Уильяму: — Молодой господин, рот прикройте лучше, да поплотнее.

— Что за важные персоны с вами? — продолжал вельможа.

— Наследный принц Гринвельда Леон Эверрет — посланник его величества, и сопровождающие его высокородные особы в количестве трех человек.

— И они прибыли на этом? — усмехнулся лоцман, обводя взглядом галеру.

— Представь себе. И у этого есть имя — «Соленый ветер».

— Следуйте за нами. Мы укажем вам пристань. И приготовьте ваш левиафан к досмотру. Ежели на борту есть женщины в непотребном виде, пусть приведут себя в порядок, или убирать им всю ночь слоновий навоз.

Досмотр был не слишком утомителен, однако до его окончания сходить на берег не разрешалось. Видимо, за это время вельможа успел оповестить местные власти о прибытии королевских посланников: когда Леон в окружении своих спутников спустился по сходням, их уже ждали четыре роскошных одноместных паланкина с носильщиками — для прибывших и пара мулов со скучающими взглядами и юными босоногими погонщиками — для поклажи. Также для сопровождения прибыли четыре десятка пеших воинов с большими прямоугольными щитами и короткими копьями. А вот одежда их была скудна: сандалии, бронзовые наколенники на голых ногах, легкая туника с кожаным нагрудником, а вместо шлемов — обычные шелковые платки золотистого цвета, держащиеся на голове при помощи бронзовых обручей. На узких поясах висели короткие кинжалы с широким лезвием.

Жаркое южное солнце сделало всех этих людей невероятно смуглыми, по меркам Гринвельда. Глаза воинов были обведены черной краской — наверное, для зашиты зрения от слепящего солнечного блеска.

Носильщики довольно быстро передвигались по улочкам Эль-Тассира, неся паланкины с высокими гостями. По обе стороны в ногу бежали воины, хором выкрикивая в такт шагам что-то вроде «чанг» или «кланх». Горожане покорно расступались, пропуская процессию. Выглядывая из-за занавески, принц Леон понял, отчего не прислали за ними конный экипаж или колесницы: улочки были чрезмерно узки, и даже всаднику было бы трудно проехать, никого не покалечив в густой толпе людей, диковинно и непривычно одетых, громко говорящих на незнакомом, крикливом и гортанном языке. Иные прохожие, казалось, были просто завернуты в перекинутую через плечо простыню. Всюду и все торговали чем попало: даже из окон свешивались связки разнообразных товаров. Висели густые запахи — людского пота, глины, спелых плодов, горячих лепешек и… мочи… Часто на перекрестках попадались бронзовые вазы, и Леон не сразу понял, для чего они, пока не увидел, как двое мужчин, совершенно не стесняясь, мочатся в них. Однако запахов конского дерьма и нечистот, как в Белой Гавани, здесь не ощущалось: коней тут не было, а нечистоты жители не выплескивали из окон. Кажется, кто-то говорил, что сточные канавы в Эль-Тассире прорыли задолго до того, как до этого додумались в Артогно.

Ближе к центру, где здания были крупней, улицы также стали пошире, но толпа не уменьшилась, только одежды стали побогаче. Появились паланкины и двухколесные одноместные повозки, которые тянул человек.

Императорский дворец находился на вершине большого холма с пологими склонами. Со стороны улиц все его великолепие скрывала высокая стена, такая толстая, что внутри нее можно было разместить жилища стражи. С внутренней стороны дворца в стене имелись даже окна, тогда как с внешней — только узкие бойницы для лучников вверху. Улицы вокруг стены были наиболее просторными и широкими, городские здания и чертог правителя разделяло не меньше ста шагов. Двор резиденции императора был огромен, от массивных золоченых ворот к подножию величественного дворца вела кирпичная дорожка. От палящего солнца ее укрывали огромные листья странных деревьев; Леон когда-то видел подобные на картинках и знал, что они называются «пальмы». За ними скрывались отделанные мрамором прямоугольные бассейны с чистейшей водой, где резвились пестрые рыбки самых причудливых видов и расцветки.

Все красоты двора императора еще предстояло разглядеть позже. А пока четверо приезжих сидели в просторном зале, предназначенном, видимо, для пиршеств. Высоким гостям уже показали их апартаменты в северной башне (наверное, чтобы поближе к дому), дали помыться с дороги и снабдили массой различной одежды, вполне привычного покроя, но из легких тканей, более подходящих для жаркого климата. Конечно, перед всем этим проверили печать королевского посланника, подтвержденную печатью самого Хлодвига, дабы не было никаких сомнений в том, что за персоны прибыли в Эль-Тассир. Все это дало хозяевам достаточно времени, чтобы подготовить в честь гостей роскошный пир.

Вдоль двух стен огромного квадратного зала с высоким потолком шли великолепные колонны с искусной резьбой, между которыми виднелись небольшие узкие окна. Снаружи настала ночь, зал освещали факелы, укрепленные на колоннах. Стены и потолок были покрыты яркой росписью с тщательно выписанными деталями. На противоположной от входа стене были изображены сцены охоты на короля пеших драконов — гигантского ящера, передвигающегося на двух ногах. Длинный массивный хвост уравновешивал поданное вперед туловище с крохотными, словно недоразвитыми передними лапами, пасть была полна ужасающих зубов. Говорили, что далеко на юге, в землях пеших драконов, подобных чудовищ великое множество, хотя в это трудно было поверить. Даже король пеших драконов, именуемый тиранодраконом, был далеко не самым крупным представителем этих жутких тварей.

Пол зала был устлан гигантским ковром искусной работы. Почти в центре, чуть ближе к входу, располагалось место для почетных гостей — длинная низкая скамья, заставленная различными блюдами и кувшинами с питьем. Такие же протянулись и вдоль колонн, для прочих гостей, а вот сидеть приходилось на полу, точнее, на мягких и пестрых шелковых подушках с бахромой.

Для самого императора предназначалось особое место — большая ступенчатая усеченная пирамида из черного мрамора. Лицевую сторону ступеней покрывала красная ковровая дорожка, послушно повторяющая все изгибы. По краям ступеней, через одну, стояли стражники в серебряных кирасах на голое тело и юбках из полос выделанной кожи пеших драконов. Головы их украшали небольшие шлемы, защищающие темя, затылок и часть шеи. Черный шелк прикрывал лицо, оставляя на виду лишь обведенные черным глаза. В самом низу были стражники с длинными копьями и большими щитами, прямыми снизу и закругленными вверху, с изображением головы тиранодракона. Выше стояли стражники без щитов, сжимая в опущенных руках оружие странного вида: два изогнутых полумесяцами клинка, нацеленных в противоположные стороны и соединенных общей рукоятью под двуручный хват. Принц Леон с недоумением смотрел на это диковинное оружие, силясь понять, как вообще им можно биться, не рискуя себе же что-нибудь отрезать. Может, это просто для красоты?

На вершине усеченной пирамиды, среди больших и мягких красных подушек с золотым и серебряным шитьем, сидел, скрестив ноги, сам император Тассир Шерегеш Двенадцатый — пятидесятилетний толстяк в белой тунике с красным орнаментом и широким ожерельем из золота и драгоценных камней. Ладони правителя покоились на коленях, каждый из толстых и коротких пальцев был украшен перстнем. Лицо белое от пудры, глаза обведены черным, причем над бровями, в нижней части лба, была проведена черная линия, будто третья бровь. Голову украшал широкий фамильный парик, переходящий вместе с титулом императора из поколения в поколение. Похоже, он был сделан из волоса черного единорога. Сверху корона в виде золотого обруча с торчащими вверх посеребренными зубами пешего дракона. С равнодушным лицом император смотрел будто в никуда, как человек, отдыхающий в тени дерева, равнодушен к копошению среди травинок муравьев и сверчков.

Принц Леон размотал темно-зеленый атлас, в который был завернут подарок от короля Гринвельда, и застыл перед подножием пирамиды. Справа находился невысокий человек в пурпурной тунике с узорами в виде перламутровых цветов, источающий сильный запах лаванды и жасмина. Он был лыс и тучен. Руки сложены на животе, ладони прятались в просторных и длинных рукавах. На груди висела прямоугольная бронзовая табличка с письменами. Настоящие брови он каким-то образом ликвидировал, а вместо них, чуть повыше, черной краской были нарисованы другие, в виде полумесяцев. Однако, несмотря на свой комичный вид, толстяк вовсе не был шутом. В его задачи входило переводить императору речи высоких гостей.

— Ваше величество! — Леон протянул Тассиру искусной работы меч из темной корсарской стали с золотыми узорными прожилками, с навершием из мамонтовой кости и изумрудами и рубинами на гарде. — Я — наследный принц королевства Гринвельд, Леон Эверрет.

Лысый с нарисованными бровями перевел это, затем шепнул:

— Мой господин, я все перевел, как положено, но впредь прошу вас обращаться к Тассиру Шерегешу «ваше божественное величество».

— Хорошо, буду знать, — тихо отозвался Леон и продолжил уже громко, чтобы его слышали все в зале: — По воле моего отца и короля Гринвельда Хлодвига Эверрета Четвертого, а также по велению долга и древних традиций моего народа, я подношу этот подарок вашему божественному величеству, в знак дружбы и лелея надежду на вечный и прочный мир между нашими государствами. Такой подарок является знаком наших мирных намерений и предназначен убедить ваше божественное величество в том, что Гринвельд никогда не поднимет первым меч на Тассирию. Также по древним традициям нашего народа, сие оружие изготовлено из переплавленных вражеских клинков, добытых как трофеи последней войны. Это сталь корсаров Странствующего королевства и кость с Мамонтова острова. И теперь это гринвельдский меч, символ доблести и силы наших рыцарей. Последним, кто держал его в руках, был мой отец, король Хлодвиг Эверрет Четвертый. Согласно нашей традиции, дарящий должен вручить его лично в руки адресату, а до того ничья рука не смеет его коснуться. Так позвольте же мне, наследнику гринвельдского престола, в знак нашей вечной дружбы вложить в ваши руки это оружие.

Лысый все это перевел, затем наступила тишина. Император не ответил. Даже не шелохнулся, лишь моргнул пару раз. И то утешенье — значит, живой.

— Чего он молчит? — шепнул переводчику Леон.

— Видите ли, — лысый заискивающе улыбался, — у вас свои традиции, у нас свои. Вот и молчит.

— Что мне теперь делать?

— Дело в том, мой господин, что мы попали в неловкую ситуацию.

— Как прикажешь тебя понимать? — Леон нахмурился, к тому же он устал держать меч на вытянутых руках.

— По нашим законам, никто не имеет права входить на пирамиду его божественного величества. Во всяком случае, пока он там сидит.

— А стражники?

— Это безмолвные. Они тени императора, на них священный обет. Если правитель умрет, они последуют за ним, умертвив себя. Следовательно, им можно входить на пирамиду.

— Как же быть?

— Возложите меч на первую ступень.

— Ты не понял меня. Этот меч никто не имеет права трогать, кроме меня и вашего правителя. Таков обычай.

— Не беспокойтесь, мой господин. Меч будет лежать на ступени, и никто его не тронет. А когда пир в вашу честь закончится, император его заберет, отметив подарок благословенным касанием своей десницы.

— Тогда растолкуй всем, и своему владыке в том числе, что никому нельзя трогать меч после меня, кроме императора. Иначе королевский подарок будет обесчещен.

— Я все сделаю. — Переводчик поклонился. — Не извольте беспокоиться, мой господин.

Леон, которому порядком надоело стоять с вытянутыми руками, подошел к подножию пирамиды и возложил меч на третью ступень — куда смог дотянуться.

— И сообщи всем, что если кто-то тронет меч раньше императора, то император должен будет отрубить ему руки, — мрачно бросил он переводчику, направляясь к своему месту у трапезной скамьи.

Последнее он выдумал буквально только что: не удержался от злой шутки при виде столь нелепых местных обычаев. Усевшись на место, правда, пожалел об этом: ведь не угадаешь, какие последствия это здесь будет иметь. Но, как говаривал некогда Вэйлорд, слово что стрела — выпустил, не поймаешь. И подобно стреле, оно может ранить, убить, а то и просто пролететь мимо. Лучше уж мимо. Но эти тассирийцы любой мелочи склонны придавать чересчур большое значение.

— Мне вот любопытно, они очень расстроятся, если узнают, что люди давно изобрели стол и стулья? — пробормотал Кристан Брекенридж. Ему никак не удавалось расположиться поудобнее, и он все ерзал на подушках.

— Про столы и стулья они знают. Просто здесь принято именно так, — отозвался принц, полулежа.

— А мне нормально, — пожал плечами Нордвуд, жуя что-то с блюда.

Переводчик тем временем громко вещал. По окончании его речи император Шерегеш, в гордом одиночестве сидевший на вершине своей пирамиды, хлопнул в ладоши, и вся собравшаяся знать зааплодировала. Лысый переводчик, придерживая волочащуюся по полу тунику, приблизился к Леону и уселся по правую руку.

— Его божественное величество хлопком своих царственных рук объявил вам благодарность за ценный подарок, — тихо сказал он и сунул в рот крупную ягоду винограда. Теперь принц заметил, что ногти на руках лысого окрашены в черный цвет.

«О боги, и мне в этой обители безумцев предстоит пробыть еще два года», — подумал он и поморщился.

— Как звать тебя и отчего ты сел с нами, а не с другими вельможами вашей империи? — спросил Леон.

— Мое имя Фатис Кергелен. Я назначен переводчиком при вашем высочестве, мой господин. И разве не видно, что я не вельможа?

— И как это должно быть видно? На тебе роскошный наряд… Как мне кажется…

— Видите ли, мой господин, я не ношу парик. Рабам это запрещено.

— Рабам? — удивился Леон.

— Да, мой господин. И к тому же у меня на шее бэйрек. Бирка. На ней написанное: «Фатис Кергелен. Пхекешчитэ». «Пхекеш» — это императорский советник. «Читэ» — значит раб. Из этой бирки следует, что я раб императорского советника.

— Вижу слово «раб», — кивнул Харольд. — Я немного знаю язык, но сомневался, что правильно понял надпись.

— Вы не ошиблись, господин, — улыбнулся Фатис. — Я раб. И рабы носят бэйрек, чтобы каждый знал, кто их хозяин. И не носят париков.

— Что-то ты уж больно ухоженный для раба. — Леон усмехнулся. — И руки твои чрезмерно нежны. Даже мои грубее, а я принц.

— Мой господин, вы владеете мечом и тренируетесь неустанно, я полагаю. Ездите верхом на коне…

— На кобыле, — послышался смешок Мортигорна.

— Билли, ешь молча, — бросил в его сторону принц.

— А я, — продолжал Кергелен, — раб верховного императорского советника, к тому же ученый. Таким рабам завидуют тысячи вольных простолюдинов. Едва ли мне придется держать в руках что-то более тяжелое, нежели книга, наполненная научными знаниями.

Пустующие места в зале стали заполняться людьми. Двое жилистых мужчин в набедренных повязках и плащах из драконьих шкур одновременно преклонили колени перед пирамидой и, держа перед собой небольшие факелы, выдохнули столбы огня, перекрестившиеся в трех футах над ними. Затем они так же быстро удалились, а места вдоль стен заняли многочисленные мужчины и женщины в пестрых и достаточно открытых нарядах, с различными музыкальными инструментами. Двенадцать девушек в прозрачных шелках стали слаженно хлопать в ладоши, музыканты, подхватив ритм, наполнили зал чарующими звуками ситар, тамбуринов, бонго, длинных труб с широкими раструбами, именуемых кюрна, и бубнов с крохотными колокольчиками. Покачивая бедрами, дюжина девиц неторопливо выступила к центру зала, продолжая похлопывать в такт музыке, потом закружилась в необыкновенно красивом танце. Гости загалдели, кто-то радостно аплодировал танцовщицам и музыкантам. Из кувшинов полилось вино, наполняя отделанные золотом и серебром рога. Возникло еще два десятка женщин в сказочных платьях, с розовыми или белыми вуалями, оставляющими открытыми лишь глаза. Десять женщин взобрались на пирамиду и расселись вокруг императора, прочие, в том числе троица с розовыми вуалями, остались на ступенях между безмолвными стражами.

— Ты же говорил, что на пирамиду никому нельзя? — обратился к Фатису недоумевающий Леон.

— Совершенно верно, мой господин, — кивнул Кергелен. — Но это пхекешнэри и читэнэри.

— И что сие значит?

— Постой, «нэри» — значит «женщина»? — вмешался Харольд.

— Да, — переводчик кивнул, — вы правы. Пхекеш-нэри — это жена императора. Вам покажется странным, наверное, что здесь слово «пхекеш», означающее титул советника, но уж таковы наши обычаи. А читэнэри — это наложницы императора. Им можно на пирамиду, ибо они не только к царственному месту имеют доступ, но и, как вы догадываетесь, к императорскому телу.

— Двадцать жен? — удивился Уильям Мортигорн.

— Нет, господин. Десять жен и десять наложниц.

— Силен ваш богоподобный, — усмехнулся Леон. — К чему ему еще наложницы, коль столько жен?

— Видите ли, мой господин. — Кергелен заулыбался, потирая ладонью мясистый подбородок. — Жена императора — это титул. Жены рожают наследников и кормят их своей грудью. И целуют детей императора. Следовательно, эти груди и губы не подлежат некоторым… как бы сказать… вольностям, к которым мужчины склонны в постели. Император не бросит свое семя на грудь жене и не будет принуждать жену принять его плоть устами, которыми она целует его детей. А вот наложницы… С ними можно все, что с женами не дозволено.

— Толково придумано, — хмыкнул Нордвуд, жуя. — Верно, принц?

— Да уж, весьма изобретательны наши добрые друзья. — Леон покачал головой, тихо смеясь. — Ну а что он как истукан сидит? Он вообще говорящий у вас?

Кергелен нахмурился слегка и крякнул, проглотив виноградину.

— Мой господин, вы простите мне мою дерзость, но я обязан напомнить, что император Тассирии недаром зовется богоподобным. Я, как ученый человек, понимаю, что неразумно ждать от приезжих той же почтительности, что и от тассирийцев, однако вам не следует нарушать внешние приличия. Будут сложности, если кто-то услышит подобные ваши суждения.

— А ты не донесешь? — Леон внимательно посмотрел на раба.

— К чему мне это, мой господин? Вы иноземцы и почетные гости. Я не собираюсь на вас доносить, но мне следует объяснять вам наши порядки, дабы не случилось досадных недоразумений. И… Еще, мой господин, я попрошу не бросать такие дерзкие взгляды на женщин императора. Это может показаться оскорбительным.

— Да, но зачем они тогда появляются в столь людном месте?

— А для чего люди надевают роскошные наряды и украшают себя драгоценностями? Ради тщеславия и похвальбы своим богатством. Смотреть на них можно, но очень недолго и не с таким блеском глаз, будто у льва перед львицей, с коим вы сейчас смотрели на них. И при этом полагается прикрыть слегка один глаз двумя пальцами: это чтобы его божественное величество знал, кто в данный миг взирает на его женщин.

— Что ж, полезные сведения. — Леон кивнул. — Однако ты сейчас смотрел на них достаточно долго и не прикрывал один глаз.

— Совершенно верно, мой господин. — Кергелен снова заулыбался. — Мой взгляд на женщину никоим образом не может оскорбить мужчину, ею обладающего.

— Почему так?

— Я оскопленный еще в детстве.

Нордвуд едва не подавился вином, пролив на грудь, и с изумлением, как и остальные трое, уставился на Фатиса.

— Тебе яйца отрезали?! — выдохнул он.

— Копье тоже, если вам так это интересно, — невозмутимо ответил евнух и усмехнулся.

— Раб, да еще оскопленный, — жалостливо пробормотал молодой Брекенридж. — И как тебе живется-то?

— Вы разве слышали от меня сетования и жалобы на жизнь?

— Нет, но… тебе это не мешает?

— Мне, господин, теперь вообще ничего не мешает, — засмеялся Фатис. — К тому же я ученый. А ученый человек будет мудрей, когда его разум не затуманивается мыслями о женщинах, мальчиках…

— Ясно. — Кристан поморщился.

— Ослицах, овцах…

— Да я все понял!

— И рукоблудии, — закончил свои пояснения евнух.

Теперь поморщились все, кроме Уильяма Мортигорна. Тот выглядел задумчивым.

— А почему у тебя рукоблудие идет после овец? — выдавил он, видимо, очень мучивший его вопрос.

Все обернулись к нему.

— А у тебя, значит, сначала рукоблудие, а потом овцы? Да, Билли? — с серьезным видом спросил Леон.

Все, кроме раба, расхохотались. Кергелен лишь прикрыл лицо ладонью, пряча слащавую улыбку.

— Это не смешно, принц! — воскликнул обиженный Уильям.