Боевой вестник

— Да мне тоже не до смеха, Билли, как подумаю, о чем ты мечтаешь! Ладно, не дуйся, будто девка. А вот ты, Фатис, для евнуха уж больно много знаешь о возможностях нормальных… ну и не очень нормальных… но не оскопленных мужчин.

— Я же ученый, мой господин. Я книги читал. Разные.

— Ну, коль уж ты ученый, так и поведай нам, отчего правитель ваш молчит и не шевелится почти на своем престоле?

— В понимании тассирийцев он подобен богам. — Евнух развел руками. — По преданию, он получил от предков божественную кровь. Следовательно, должен вести себя не так, как простые смертные, во всяком случае, во время важных государственных церемоний. В непринужденной обстановке он держится как обычный человек: разговаривает, улыбается. Но сейчас в Эль-Тассир прибыли высокие гости, и он должен предстать перед ними, как велит церемониал.

— А что за высокие гости? — спросил Мортигорн.

— Две старухи, кожа да кости, — пошутил Нордвуд. — Билли, тебе голову не слишком напекло? О нас речь.

— Ах… да…

— Ну так что, Фатис, — Леон снова обратился к рабу, — он должен отличаться от всех смертных. Значит ли это, что император считается бессмертным?

— Да, «богоподобный» значит и «бессмертный». Правда, все предыдущие императоры покинули наш бренный мир — иные в столетнем возрасте, иные совсем юными. Стать на деле бессмертным никому пока не удалось.

— Мой наставник говаривал как-то, что за каждым утверждением бредет мрачная тень и неустанно бормочет: «Но…»

Леон поймал себя на мысли, что в очередной раз вспоминает поучительные речи лорда Вэйлорда: сначала про стрелу и слово, теперь это. А еще никак не могла забыться сцена с яблоком, угодившим Мортигорну в лоб. К чему бы это? Неужто он и впрямь скучает по угрюмому волку?

— Верно говорил ваш наставник, мой господин. — Кергелен расплылся в улыбке, покачав головой. — В каждую ясность некое «но» способно внести сумятицу. И здесь можно сказать, что все императоры до Шерегеша оказались смертными. Но! Это не значит, что и его ждет та же участь.

— И ты веришь в это? — Принц усмехнулся.

— Я не говорю о своих убеждениях и вере. Я говорю о принципах мышления тассирийцев. Если прежний император оказался смертным, это не значит, что смертен и нынешний.

Леон ничего не ответил и вернулся к вину и еде, думая, до чего странные эти тассирийцы, и наблюдая за гибкими танцовщицами и музыкантами. В центре зала пестрели яркие шелка, переливающиеся в свете факелов. Музыканты играли не переставая, переходя от одной мелодии к другой, а девушки исполняли то быстрые, полные жизни праздничные танцы, то медленные и плавные, позволяющие передохнуть, но не менее чарующие и даже манящие.

Уставший с дороги принц жевал и думал, с каким удовольствием вернется в отведенные покои и завалится спать. Казалось, он готов проспать пару дней: слишком утомило и плавание, сопровождаемое непрерывной тошнотой, и знакомство с новым миром, столь непохожим на Гринвельд. Загоревшие под палящим солнцем люди в легких диковинных одеждах, совсем другие дома, иная речь и даже запахи. Благо, устроители пира догадались подать гостям в основном привычные им блюда, чтобы дать время приспособиться к местной кухне. Даже беседа с ученым рабом и источаемые Уильямом Мортигорном глупости более не забавляли принца.

Вдруг странное чувство заставило его вновь поднять глаза на женщин: казалось, он упустил что-то важное. Но что?

Вот на вершине усеченной ступенчатой пирамиды сидят императорские жены, полукольцом окружая своего господина. На ступенях наложницы, в самом низу — троица с розовыми вуалями. Леон взглянул в глаза той, что была посередине, и его будто пронзила стрела. Это были не просто глаза — огромные черные жемчужины или кабрийские алмазы… Или нет, драгоценные камни — лишь тлен, и каждый поймет это, стоит взглянуть в эти очи… И она смотрела в его сторону! Принца поглотила бездна черных глаз, что глубже океана Предела и притягательнее пения сирен!

Сильно забилось сердце. Она смотрит на него! Может, прикрыть глаз двумя пальцами, как говорил Кергелен? Но тогда всем станет ясно, что он взирает на женщин тассирийского владыки. А если нет? Если украдкой смотреть в ее глаза, и пусть это длится вечность? Нельзя! Они здесь заморские гости, и пир в их честь. Все внимание приковано к ним, и он сейчас оскорбляет самого императора. Это не останется незамеченным!

Леон опустил голову и торопливо наполнил рог вином. Отвести глаза от ее взора казалось мучением. Принц сделал большой глоток, затем уставился в блюдо с виноградом, ягоды которого то и дело брал своими изнеженными пальцами оскопленный раб. Сделав глубокий вдох, Леон снова уставился на танцовщиц и музыкантов. И теперь заиграли гюрначи на своих дудках, чьи звуки напоминают плач. Но так не могло плакать ни одно живое существо — лишь сердце или душа. И непреодолимая сила заставила принца обратить взор туда, к ступеням пирамиды. Вон лежит подаренный им меч, а двумя ступенями выше видны обутые в сандалии ножки, выглядывающие из-под подола девичьего платья. Рука Леона медленно поднялась, два пальца прикрыли правый глаз. А вот и они… бездонные, бесконечные… Ее глаза. И они все еще смотрят на него. А каков ее лик? Что скрывается за этой розовой вуалью? Как же это жестоко — прятать ее лицо и мучить желанием утонуть в этих глазах.

— Долго, мой господин. Слишком долго, — послышался тихий голос Кергелена.

Леон отдернул руку и повернулся в его сторону.

— Простите, мой господин, но я обязан был это сказать, — продолжал раб, неторопливо поедая виноград и глядя на яства.

— Фатис, расскажи мне побольше о ваших обычаях.

— С превеликой радостью, мой господин. Что именно вы хотите услышать?

— Все, что угодно. Но только постарайся увлечь меня своим рассказом, дабы я не заскучал.

— Как вам будет угодно, мой господин. — Раб слегка поклонился.

* * *

Ночь тиха и гнетет духотой. Даже близость моря не сильно спасает. В Артогно в жаркие ночи ласково веял легкий ветерок со Слезной бухты, но здесь нет вовсе никакого ветра. Зато звезды казались ярче и ближе. Леон стоял у широкого окна, отодвинув занавесь, и глядел на двор резиденции императора, на высокую стену вокруг. Во дворе было светло от множества факелов. Город за стенами покоился в безмолвии. Принц поднес к устам серебряный кубок с вином и отпил немного. После пира еще гудело в голове. На ближайшую пару лет этот чужой и странный мир станет его домом. Но стоит ли печалиться? Благо, здесь он не один. С ним три соотечественника, которые, наверное, уже спят в своих покоях. Или так же стоят у окна, с тоской вспоминая покинутый дом.

Спать не хотелось совершенно. В Гринвельде он часто возвращался в свои покои под утро, а в это время еще предавался удовольствиям или только ехал шагом в сторону дворца, в окружении верных охранителей, по улицам столицы, не таким узким, как здесь.

Но нечто отвлекало от тоски по дому: щемило сердце, на память приходили черные, сказочно красивые глаза, не дававшие ему покоя на пиру. И что сейчас тревожит его больше: тоска или это наваждение?

Колокольчик над дверью издал тихий звон: видимо, кто-то дернул за плетеный шнур снаружи.

— Войдите! — крикнул Леон, отвернувшись от окна.

Видимо, кто-то из его спутников не выдержал тоски и одиночества в первую ночь на чужой земле. По дороге морская болезнь не давала тосковать.

Дверь открылась, вошла девушка, невысокая и стройная, держащая в руках медную масляную лампу с тусклым огоньком. Одета она была в легкую полотняную рубаху на бретелях, плотно прилегающую к телу. Длинные каштановые волосы были собраны на затылке и веером спадали по спине.

— Мой господин, доброй вам ночи, — на гринвельдском языке тонким голосом проговорила она, робко взглянув на принца большими миндалевидными карими глазами и поклонившись.

— Ты кто такая?

— Мое имя Шатиса, мой господин.

Принц только сейчас заметил на ее груди бронзовую табличку с буквами.

— Ты рабыня? — удивился Леон.

— Да, мой господин. — Она снова поклонилась. — Я придворная рабыня.

— Перестань уже повторять «мой господин» и кланяться.

— Как прикажет, мой господин. Простите…

— Зачем ты здесь в столь поздний час?

— Мне велено скрашивать одиночество королевского посланника. Мой… Простите, как мне к вам обращаться?

— Меня зовут Леон.

— Обращаться просто по имени к высокородному мужчине королевской крови? — Она удивленно и даже с испугом посмотрела на принца.

— Мои уши не отсохнут. И объясни мне, что значит «скрашивать одиночество»?

— Все, что угодно, Леон.

— То есть как? — Он неторопливо подошел к ней.

— Если вы пожелаете слушать сказки, я буду их рассказывать. Если вы хотите слушать песни, я буду вам петь. Если вы желаете массаж — я сделаю это. Или вы можете овладеть мной, если пожелаете.

Последние слова обдали жаром. Проклятье! И так душно! А тут она еще своей прелестью заставляет кровь просто кипеть!

— Это… В том смысле, что… — начал бормотать он, — ты уверена, что не ошиблась? Язык-то чужой для тебя.

— Ошиблась в чем, Леон?

— Ну, про овладеть… То есть я могу тебя раздеть, повалить на ложе и… ты вообще про совокупление говоришь?

— Конечно. — Она кивнула. — Вы можете обладать мной. Можете делать это грубо. Только нельзя причинять увечья, это запрещено.

— Делать это грубо? Тебе нравится грубо?

— Если молодой господин пожелает. — И Шатиса в очередной раз поклонилась.

— Ну а ты как любишь?

— Как будет угодно вам, Леон.

— Да нет же… Ну, я могу и грубо, но тебе это понравится?

— Все, что нравится моему господину, то есть вам.

— Вот дуреха, — пробормотал Леон. — Ты меня не поняла. Мне нравится делать то, что нравится женщине. Если что-то ей неприятно, я не буду этого делать.

— Мне приятно, когда мужчине хорошо…

— О боги, да как объяснить-то тебе эту простую истину?

— Вы сердитесь? Простите…

— Нет! — рявкнул Леон. — Глупое создание…

Он вернулся к окну и сделал глоток вина.

— Мы можем просто поболтать? — тихо спросил он, глядя во двор.

— Поболтать? Конечно… Только я не очень понимаю. Вы хотите, чтоб я вам поболтала? Или вы хотите меня поболтать? В какое место вы хотите меня поболтать?

— Тринадцатый, — тихо выругался Леон.

— Нет, мой господин. Мне семнадцать…

— Поговорить. Мы можем поговорить?

— А-ах! — Она улыбнулась, впервые за все время. — Конечно, Леон. Мы можем поговорить.

— А наши с тобой разговоры ты обязана доносить своему хозяину?

— Нет… Ну, только если вы не замышляете ничего дурного. К тому же теперь вы мой хозяин, на то время, пока вы находитесь здесь или пока я вам не надоем. Я — подарок вам.

— Я посланник мира. Что дурного я могу замыслить? И кажется, дары вручаются навсегда?

— Даже боги могут замыслить дурное, Леон. И подарки действительно дарятся навсегда. Но я особенный подарок. Такой могут поднести лишь боги и его божественное величество. А боги, как известно, отнимают больше, чем дают.

— Ах ты, богохульница. — Леон улыбнулся. — Небось и бранные слова выкрикиваешь в постели?

— Простите, я что-то не так сказала?

— А почему у жен и наложниц императора лица прикрыты? Мне просто любопытно. У нас вот совсем другие обычаи. Коль уж я посланник в вашей империи, мне надлежит знать ваши порядки.

Леону очень хотелось знать побольше о той наложнице, и он надеялся, что такой вопрос не вызовет подозрений.

— Потому что они собственность императора. Они не всегда прикрывают лица, но на пышных церемониях так полагается. Есть пиры, где император и его женщины трапезничают. А есть такие, где они только предстают перед простыми смертными во всем величии. На таких они с вуалями.

— А отчего у всех вуали одного цвета, а у трех — розовые?

— Это мильнэри читэнэри.

— Что такое читэнэри, я уже понял. Наложница. А мильнэри?

— Девственница.

— Вот как? — удивленно хмыкнул принц. — И как же наложница остается девственницей? Я думал, наложницы предназначены для таких целей, которые невинности шансов не оставляют.

— Все так, Леон, но они должны пройти обучение, прежде чем возлечь с правителем.

— Любопытно. И что же это за обучение?

— Видите ли, господин, мужчины воюют, строят, мастерят, изобретают… Женщинам же должно украшать их жизнь. Иначе к чему им воевать, строить, изобретать и мастерить? Одни женщины постоянно что-то требуют. Кричат на своих мужчин. Упрекают их. Но… Если они умеют быть женщиной, им ничего не придется просить у своих мужчин. Те сами готовы будут дать им все, что угодно, лишь бы удержать такую женщину.

— Надобно ли правителю удерживать наложницу? Она и так в его власти.

— Верно, господин. Но это не значит, что она не должна уметь быть женщиной. — Шатиса поставила лампу на большую тумбу, украшенную малахитом и полупрозрачными синими камнями. — Ее походка может быть как у коровы, движения как у слона, взгляд ослиный, а голос жабий. А может быть иначе.

Она вдруг с легкостью сделала оборот, грациозно разведя руками, отчего подол одеяния изящно взметнулся. Веер волос также очертил круг и вернулся на место, слегка покачиваясь за спиной. Она взглянула на Леона глазами робкой хищницы.

— Может быть совсем иначе, — томно произнесла она, движениями рук подражая танцу кобры. — Ее походка может быть как у лани, движения — как чарующий танец змеи. Взгляд ее может манить, обещая неземное наслаждение и заставляя забыть обо всем. А голос может затмить даже пение сирен.

Леон с изумлением глядел на преображение рабыни, превратившейся вдруг в саму богиню Мию, в чьей власти страсть и обольщение.

— Она может предугадывать его желания, — продолжала Шатиса. — Предвосхищать каждый шаг. Читать его по глазам. По изгибу рта. По дыханию. Принимать его таким, каков он есть, и любить то, что она ему дает. Искать удовольствие в его удовольствии, а не думать только о своем. Ведь когда удовольствие обоюдное, оно становится сильнее во сто крат. А что может быть лучше удовольствия? Только стократное удовольствие…

Принц даже не заметил, как она приблизилась к нему почти вплотную, и теперь ее ладони почти касались его груди.

— Она будет уметь прикасаться к нему, не прикасаясь, от чего он будет счастлив. Она должна уметь подпевать его желанию своим и покорять так, как не способно целое воинство. Она увидит его уставшим и окружит такой нежностью и лаской, что после этого мужчина почувствует себя способным свернуть горы. Он будет полон сил, а она доведет его до такого изнеможения, что у него будет работать всего один мускул. Он стойкий и непоколебимый воин, а она будет знать такие сокровенные места его тела, через которые при помощи одного только языка способна будет вызвать из его суровых глаз потоки слез блаженства.

— Да чтоб мне… тринадцатого встретить… — тяжело дыша, пробормотал Леон. — И этому… их учат?..