Диалог с лунным человеком

Под ногами почва пружинила, и похоже, что от тяжести его тела на поверхность выступала влага. Он нагнулся, чтоб пощупать руками почву, как слепец. "Трясина?" — подумал он, хотя это было земное слово и оно не подходило.

Вокруг все колыхалось, как при головокружении. Ничего не видно, и все качается. Бездействие становилось невыносимым. Главный рычаг человеческой жизни — это энергия; лишиться энергии — все равно, что выпустить из самого себя дух, как из детского шара. Зенит рванул из-за пояса осветительную люминесцентную трубку. Прямой белый луч прорубил воздух.

Он увидел пепельно-синюю мочажину под подошвами, плотную, шевелящуюся, как ноздреватое тесто, а дальше внезапные пики кристаллов, нервно направленные остриями к звездам. Они были похожи на темные каменные стелы, выточенные людьми или природой. Луч прочертил по ним огненные знаки и снова вернулся к ноздреватому болоту: оно дышало и двигалось.

"Похоже, что я завяз", — подумал Зенит, подавляя ужас. Он резко обернулся и скользнул лучом по капсуле: так и есть! Основание ее всасывалось на глазах. Зенит с усилием сделал один неверный шаг, споткнулся обо что-то невидимое и упал.

"Я умираю, — пронеслось в меркнущем сознании. — Конец полету — и ничего не узнал. Как жалко!"

Но с его телом продолжало что-то происходить. Его приподняли. Под него подсунули нечто твердое и узкое и, как на салазках, поволокли.

На секунду он разомкнул веки, увидел успокоительные звезды, сонм ярких, трепещущих, несомненно существующих миров, и, спасаясь от обморока, крикнул (или прошептал?):

— Кто здесь? Здесь кто-нибудь есть?

— Здесь есть, — ответили ему.

Он не мог понять — было ли это голосом или слова просто родились в его сознании? Веки сомкнулись.

Когда он очнулся, то увидел, что лежит навзничь и над ним горят уже не звезды, а другие, более мелкие и теплые огни, рассеянные по высокому своду, который, однако, имеет конец и не может быть поэтому небом.

Опять его охватил животный страх перед непонятным, как маленькое ракообразное, привыкшее жить в полосе прибоя и вдруг очутившееся посреди пустынь… Когда человек отрывается от Земли, дело не столько в новизне, представшей его взору, сколько в том, за какое время он успевает вобрать эту новизну в себя, ассимилировать ее и, следовательно, какие ощущения и мысли возникнут у него тогда?

"Если дать захлестнуть себя бесконтрольным чувствам, — подумал Зенит, — я потеряю внутренний компас и тогда наверняка погибну. Нет, надо оставаться самим собой. Быть равнодушным ко всему. Впечатления должны лишь скользить по моей мозговой коре, а чему я дам доступ внутрь, это уж мое дело!"

Заключив такой странный договор с самим собой, Зенит проснулся окончательно и, приподнявшись на локте, осмотрелся.

Сумрак казался более прозрачным и светлым, чем в момент приземления капсулы, возможно, это было закрытое помещение. Он предположил так по спокойствию окружающего воздуха, а также потому, что надо же было что-нибудь предположить! Пещера? Праздничный зал? Тюремная камера? Гостиница?

Мелкие огни по своду едва ли служили светильниками: слишком тусклы, нерационально. "А если это решето? — снова прорвалась глупая смятенная мысль. — Обыкновенное решето, которым накрыли до поры до времени козявку, то есть меня? И сказка о Гулливере существует на самом деле здесь, в космосе? Прекратить! — прикрикнул сам на себя. — Гулливер был изрядным плутом и не дал бы застать себя врасплох".

Эта пустяковая мысль вернула ему самообладание. Зенит был молодым и, в общем, тщеславным человеком. Многие его поступки вертелись вокруг стержня самоутверждения. Более зрелый уравновешенный мужчина, — например, командир Янтарь или электронобиолог Снег, — возможно, подходил бы ко всему с иными мерками. Но бывает, что дерзость и неведение выигрывают там, где пасует опыт. Недаром легче всего к новизне привыкают дети: они легко переходят от предмета к предмету, ни на чем не задерживаясь, но словно впитывая их в себя.

Оставив до времени без разгадки слабо светящийся свод, Зенит принялся ощупывать свое ложе. Более всего оно походило на мыльный пузырь, наполненный теплым воздухом. Он надавил пальцем, потом кулаком — пленка оказалась эластичной, упругой, нервущейся. Он приподнялся, опустил ноги, нащупал твердое, поводил подошвой, выпрямился и, сделав шаг, радостно ощутил возвратившуюся бодрость мышц. Ради осторожности он не отдалился более чем на два шага, только протянул руку — и тотчас наткнулся на что-то невидимое, но, как ему показалось, шевелящееся.

С его губ сорвался крик невольного испуга. Одним прыжком Зенит отскочил назад, где было его ложе — единственно знакомое и безопасное местечко под этим тусклым куполом.

Но ложа не было. Оно исчезло.

— Спокойно, — вслух произнес Зенит, чувствуя, как по вискам потек холодный пот. — Пощупаю еще и найду. Просто здесь темно. Шаг вперед, шаг назад. Шаг влево и вправо.

Он производил свои манипуляции уже со сдержанной яростью, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Дурацкая система, ни капли света, — бормотал он с вызовом. — Ага. Уже нечто.

Он опустился на корточки и нащупал груду сухих пленок. Они были еще теплыми.

— Похоже, что из моей постели выпустили воздух. Лежание по графику! Не очень гостеприимно.

Пустые пленки под его руками стали вновь пухнуть и наполняться теплым газом, пока не возникло что-то похожее па мягкий пень. Зенит поспешно сел на него. И в ту же секунду вокруг началась световая фантасмагория. В полутьме возникали блики разной яркости. Одни были дрожаще-синими, другие — черно-фиолетовыми, третьи — розовыми.

Сам не зная, почему, Зенит вслух называл цвета. Когда гасло, он кричал:

— Не вижу! — и топал ногами от нетерпения.

Если вспышки не имели к нему никакого отношения, он немногое терял. Но ему хотелось заявить о своем присутствии, и если это игра, то показать смышленость, с ходу включившись в нее. Ничему не удивляться — такую программу он себе задал и не намерен был отступать.

Вспышки остановились на ровном беловатом свете. Он медленно крепчал, освещая все большее пространство вокруг. Но Зенит не успел оглядеться. Нечто — сначала туманное, подобное дневной луне — стало явно материализоваться перед ним. Это был человек или что-то очень на него похожее. Зенит отказывался анализировать. Его захлестнула волна радости. Братья по разуму? Мыслящие существа? К черту! Просто живое, понимающее, с руками и ногами. Самый безысходный ужас, ужас полного одиночества, оставил его. Он вытер мокрые глаза. В его обрадованной улыбке самый придирчивый электронный мозг не мог бы найти ни малейшего намека на коварство.

Их было трое, и они подчинились щедрому жесту землянина, протянувшего к ним обе руки. Всему, что случилось в дальнейшем, он был обязан именно этим первым мгновениям, когда простосердечие разбило их настороженность.

Потом они сидели перед ним на таких же мыльных пеньках с пульсирующей внутри теплой жидкостью, и их голоса то ускользали от его слуха, потому что уходили за пределы частот, воспринимаемых барабанной перепонкой, то звучали ясно, со странными модуляциями, которые он, однако, схватывал и понимал на лету, как по наитию угадывают чужую мысль. Хотя, разумеется, это требовало большого напряжения. Впрочем, им тоже нужно было употребить усилие, чтобы вникнуть в смысл ответной речи…

— Как называешь ты свою, странствующую в космосе, несветящуюся планету? — спросили его.

— Земля, — ответил он с готовностью. — А ваша?

— Орра.

— Орра? — Зенит пытался точно повторить диковинное слово. — Почему Орра?

— А почему Земля? — резонно возразили ему.

Они приглядывались друг к другу с острым чувством интереса и взаимной опасности. Паузы между словами были столь длительны, что сердце Зенита могло бы наверняка лопнуть от напряжения, если б он позволил себе сейчас хоть чуточку пофантазировать. Ведь способность к вымыслу может удесятерить любое чувство. Именно воображение делает нас неистово счастливыми или глубоко несчастными, тогда как реальный повод бывает настолько незначителен, что другой человек ограничится при тех же обстоятельствах легкой досадой или улыбкой.

Но у Зенита великолепно работали внутренние тормоза. Он был полон физиологического оптимизма в каждой своей клеточке: все неведомое вокруг входило в его сознание прежде всего под знаком плюс.

Вскоре он заметил, что большинство вопросов задает один из троих, — и тотчас назвал его про себя Главным.

— Чего вы хотите добиться на Земле? — проговорил тот. — В чем главная работа и главная цель людей?

Зенит перебирал в уме все наиболее эффектное, поражающее воображение. Идеи последнего столетия — плодородие в колбах… энергия недр… связь генетики с магнитным полем… выход в дальний космос… Нет, это повседневные дела! Потрясти может только чудо. А Зениту надо было именно вызвать трепет перед дерзостью человеческого интеллекта. И он сказал, словно бросил игральную кость с самым крупным числом:

— Бессмертие. Мы хотим добиться бессмертия для каждого. — И даже вздохнул от напряжения.

Какие-то обрывки замелькали в его памяти: древо познания добра и зла, философский камень средневековья, яростные поиски ученых двадцатого века "поломок старости" в гене… Да, пожалуй, это была единственная устойчивая мечта человечества. Она не зависела ни от идеологии, ни от степени образованности — все хотели продлить свой век!

Внезапно голос Главного отвлек его от захватывающего круговорота грез.

— Зачем? — спросили его. — Зачем вам бессмертие?

Зенит, не понимая, уставился на них.

И дальше пошло так: ему задавали вопросы, он отвечал. На некоторое время он вновь потерял устойчивость. Казалось, он присутствует на некоем судилище, где он — единственный свидетель Земли. Он не мог говорить неправду. Он готов был умереть за Землю, бестрепетно пойти ради нее на любое испытание, но — великий космос! — что, что он должен был отвечать, чтоб не навредить ей?!

Впрочем, спрашивали о самых простых вещах. Неизвестно только, какие выводы из ответов, они делали.

Велика ли плодовитость земных женщин? С каким минимумом знаний рождается младенец? Когда начинается обучение? Как долго длится активный период? Когда наступает старость? Вызвана смерть индивидуума разумной необходимостью или случайна? Чем объясняется потребность периодического выключения сознания и подвержены этому явлению все люди или такова особенность одного лишь Зенита?

В общем, вопросы казались бесхитростными и детски-прямолинейными. Но, должно быть, именно незамечаемые обычно стороны человеческого бытия чрезвычайно интересовали обитатетелей Орры. Они были серьезны и временами удивлены. Чтоб выиграть время и хоть что-нибудь разведать, Зенит сопровождал ответы наивным вопросом:

— А у вас не так?

Ему не отвечали.

— Вот ваш людской род, — сказал, наконец, Главный. — Он рождается беспомощным, ничто из знаний предыдущего поколения не переходит к следующему, каждая особь должна самостоятельно пройти путь от нуля. Обучение скудно: лишь узкую отрасль может освоить каждый отдельный человек; во всем остальном он остается невеждой до конца дней. Период обучения чрезвычайно длителен; в то время, когда ум наиболее гибок, вы вынуждены питаться лишь чужими крохами. Так называемый активный период биологически таким уже не является, он зажат между затянувшимся повзрослением и ранней старостью. Ваша молодежь эгоистична, а старики алчны и недоброжелательны. Человеческий организм в целом настолько несовершенен, что мышечная ткань периодически требует отключения, так же как и часть мозговых клеток. Неустойчивость вашей психики выражается в сумбуре сновидений. Но и период бодрствования похож на бред — он полон необязательных пустых желаний. Вы готовы слепо следовать любой эмоции: злобе, кровожадности, агрессии. Ваши войны…

— Я не говорил вам о войнах! — прервал запальчиво Зенит.

Главный отвел его протест легким нетерпеливым жестом.

— Откуда вы это знаете? — продолжал настаивать Зенит. — Вы не могли сделать подобного заключения из моих слов. Я даже в мыслях этого не держал!

.— Мы посылали наблюдателей, — неохотно отозвался Главный. — Десятки земных лет подряд.

Зенит хлопнул себя по лбу.

— Так значит, это были ваши летающие тарелки? — вскричал он, осененный догадкой.

Трое орритян с интересом зафиксировали новый для них жест землянина. Главный пробормотал мимоходом:

— Сферические диски? О, они служили отвлекающим маневром. — Ему не хотелось задерживаться на пояснениях. — Итак, ваша цель — добиться бессмертия? Вы хотите длить и длить годы увядания, превратить свою планету в планету старцев?

— Конечно, нет! — Зенит даже засмеялся от возбуждения. Орритяне внезапно представились ему скопищем младенцев, на которых можно поглядывать свысока. — Бессмертие будет даровано людям в самом цветущем возрасте. По-земному это между тридцатью и сорока пятью годами. Когда человек уже все знает и еще все может.

Его явственно обдало током иронии.

— Возраст ложно направленной энергии, безумного честолюбия, неудовлетворенности и разочарований, которые постоянно обуревают человеческую душу, — именно этот возраст вы хотите сделать единственным на планете?! Ибо тогда-то и становится очевидным, что юношеские мечты неисполнимы, а зрелая трезвость еще не овладела разумом. Но ведь этот возраст хорош только тем, что скоро проходит!

Они долго молчали. Если только то, что Зенит считал молчанием, действительно было им! Орритяне могли в это время напряженно общаться между собой, а он ничего не слышал.

— Как вы узнали, где я опустился? — спросил Зенит. — Вы так быстро нашли меня. И почему вы пропустили капсулу?

— Это очень просто, — рассеянно пробормотал Главный. — Ракета пробила купол нашей атмосферы, в течение земного часа оставалась рваная дыра в открытый космос. В нее и проскочила капсула. Но когда уменьшилась электрическая плотность, мы блокировали чужеродное тело.

— Приборы не обнаружили никакой ионосферы на этом расстоянии, — оказал Зенит.

Ему показалось, что утерянное равновесие можно вернуть, если перевести разговор на технику: инженер всегда поймет инженера.

— В ракете слабые приборы. Да и какие это приборы! Стекло, железо…

— А у вас другие? — Зенит был уязвлен. — Интересно было бы взглянуть.

Орритяне покачали головами — или сделали какое-то другое движение, близкое по смыслу, отметая никчемную просьбу. Но Зенит настаивал, больно переживая их высокомерие.

— Я ваш пленник, чего вам бояться? Покажите мне ваши установки. Люди кажутся вам несовершенными, но у них есть одно качество: они хотят знать как можно больше. К тому же у нас на Земле в старину существовал обычай: осужденному перед казнью разрешали высказать последнее желание. И желание это выполнялось.

Про себя Зенит восхищался собственным мужеством: жажда познания до последнего удара пульса. Идеал космолетчика.

Но Главный нахмурился (Зенит воспринял его внутреннее движение именно так).

— Ты не осужден. Орра не лишила безвинно жизни еще ни одно существо.

— Тогда как же вы думаете поступить со мной? — И снова мысленно похвалил себя: так, без громких фраз, он дал понять, что его не удастся ни к чему принудить.

— Зачем же принуждать, — возразил Главный. — Возможно, ты поймешь сам…

— Что? — перебил Зенит. — Что я должен понять? Вы нас ненавидите? Боитесь? Почему?

* * *

— Но почему вы нас боитесь? — в нетерпении повторял Зенит. — Разве мы чем-нибудь выразили свою враждебность к другим живым существам? ("А вдруг они знают нашу историю? — подумал он, похолодев. — Китобойные флотилии, облавы на слонов, убийства дельфинов… Но нет, если они так проницательны, то должны понять, что дело не в злой воле человечества. Каждый раз люди подпадали под власть заблуждения. Это совсем не то, что творить ведая".) Так почему вы нас боитесь? — повторил он уже менее уверенно.

Те пожали плечами. Это был другой жест, но Зенит расшифровал его именно так.

— Мы боимся не вас. Не вашей техники и не вашего интеллекта. Мы просто не хотим вас. Галактика состоит из множества проявлений жизни. Но все они — как несообщающиеся сосуды. Мы живем на своем острове во Вселенной, вы — на своем. И так должно оставаться.

— Почему же?!

— Потому что есть инстинкты, которые нельзя переступить. Нас охватывает отвращение, когда мы наблюдаем вашу планету— копошащееся обилие живых существ. Людей так много, они наступают друг на друга… Это и породило в вас клубок противоречий: способность убивать и сострадание к жертве. Законом вашей натуры стали изменчивость и нелогичность.

— Кроме людей на Земле есть еще звери, — сказал Зенит с мстительным чувством. — Они тоже дышат, убивают и едят. А в воздухе летают птицы, некоторые из них хищные. В почве гнездятся насекомые. Каждый наш вдох и выдох извергает или поглощает миллионы бактерий. Земля населена гораздо плотнее, чем вы думаете.

Его слушали с возрастающим ужасом. Он вглядывался в полутьме в их голубоватые лица и вдруг лукаво усмехнулся.

— И все-таки вы похожи на меня, как братья. О, голубые мои братья!

— Что значит — голубые? — пробормотал кто-то, видимо, не вдумываясь в свой вопрос, но поглощенный всем услышанным.

— Такими я вас вижу, — небрежно отозвался Зенит. — Братья, не признающие нашего родства, — продолжал он, — а между тем вся разница между нами в том, что мы богаты, а вы бедны. У нас есть собственная горячая звезда и много света, а вы питаетесь крохами далеких излучений. Земля развивалась яростно, щедро, а Орра сжалась в своих потемках. Скажите, много ли на Орре видов живых существ и растений?

— Их нет, — отозвался тотчас один из орритян. Поспешный ответ вызвал неодобрение Главного, как чутко уловил Зенит. — Мы существуем одни. И так было от начала времен. Мы прошли всю эволюцию сами, ступень за ступенью. Мы да светящиеся насекомые, лишенные разума, но необходимые для обмена веществ в Благословенном Болоте, которое нас кормит, ибо у нас никогда не было другого источника пищи и кислорода.

— Вот видите! — торжествуя, подхватил Зенит. — Вам нужно было лишь выжить, а мы могли выбирать.

— Вы богаты, — с четкими граммофонными интонациями прервал его Главный, — но не тем, о чем ты сейчас говоришь. Не безумной, слепой растратой сил. Вы богаты своим магнитным полем: ваша планета, которую ты именуешь Землей, хотя у нас есть для нее иное название, изначально защищена от разъедающего вакуума космоса, от смертоносных звездных частиц. А знаешь ли ты, что, пока земные организмы могли предаваться беспорядочному размножению и знали лишь одну заботу — насытиться, Орра была оголена перед космосом? Поэтому на ней мог развиться единственный вид живых существ, и уже в стадии бактерии их первой заботой было создание вокруг каждого новорожденного собственного защитного поля. До того как появились органы зрения и слуха, наши прасущества обладали магнитными оболочками. Это была жизнь гигантов или богов, ибо каждый заключал в себе собственную вселенную. Первые шаги разума на Орре были направлены на то, чтоб объединить разрозненные существа, защищать себя и планету сообща. Мы создали два пола, свели их в пары, а опыт старшего поколения полностью передавали только что рожденным…

— Но как же, — пробормотал потрясенный Зенит, — как это можно сделать?.. Ведь такова работа самой природы!

— И все-таки не она, а мы создали Орре искусственный магнитный пояс, — гордо отозвался Главный. — Мы сделали это многие тысячелетия назад, и с тех пор неутомимо поддерживаем собственный свод небес.

— Люди могли бы помочь вам, — горячо сказал землянин. — Почему не бороться с космосом вместе? Поверьте, что прав я, а не вы. Все во Вселенной сближается. Разве законы притяжения не держат вас и нас на одной веревочке? Что вы можете мне возразить?

— Только то, — холодно ответил Главный, — что люди — ненадежные союзники. Вы живете в кругу иллюзий, и эти иллюзии заменяют вам реальность. Вы воображаете мосты через вечность там, где их нет. Мы уже подивились вашей слепоте: добившись бессмертия, вы были бы вынуждены вскоре искать обратный ход, то есть думать, как уничтожить это бессмертие. Потому что оно обременительно, бесцельно и для человека, и для планеты. Но оставим столь обширные масштабы. Что самым ценным, привлекательным кажется тебе в твоем собственном существовании? Ответь нам, пришелец.

— Риск, любовь и справедливость, — не раздумывая, сказал Зенит, — то, что нельзя подделать.

— Подделать можно все, — наставительно возразил Главный. — Иллюзии фальшивы. А те, что ты назвал, — простейшие из иллюзий.