Диалог с лунным человеком

— Я тебя вижу, — произнесла она обычное приветствие Табунды смело и вместе с тем скромно.

Короткая юбка из растительных волокон говорила о том, что она ещё не вышла из подросткового возраста, хотя она и опустила завязку несколько ниже талии, чтобы казаться взрослей. Кожа нежно золотилась на её обнажённом животе.

— Я — Гева, женщина твоего племени, и принесла сучья для очага.

Так как он молчал, она продолжала:

— Племя ушло дальше. Я примяла траву и оставила клок волос, все думают, что меня сожрала пантера. Я не спрашиваю, где Лилит, которую ты увёл из племени. Мужчина поступает, как ему хочется. Я пришла, чтоб остаться с тобой, если ты разрешишь. Если же нет — пойду догонять людей Табунды. Лишь прошу тебя, дай мне немного мяса на дорогу и дротик, чтоб я могла обороняться от зверей.

Она умолкла и стояла, покорно опустив ресницы, словно для того, чтоб он мог рассмотреть её без помех.

Понемногу он начал припоминать: она была первым ребёнком в племени, который родился с жёлтыми волосами. Все смотрели на это, как на диковинку.

Теперь волосы её стали длинными, она перевязывала их травяным шнурком. Они покрывали лопатки; плечи и грудь оставались обнажёнными.

Гева выглядела более крепкой и рослой, чем Лилит, хотя была моложе её. Крепки были руки, которые она смиренно опустила вдоль тела, и ноги, по щиколотку ушедшие в ромашку и дикий укроп; он пахнул после дождя так опьяняюще!

Полные губы Гевы чуть улыбались, а когда она подняла глаза, Одам увидел, что они не серые и удлинённые, как у Лилит, а круглые и голубые.

— Ты велишь мне уйти! — проговорила Гева жалобно.

— Можешь остаться. — Одам отвёл взгляд в сторону. Что-то застряло в его горле. Только сейчас он понял окончательно; прошлое — прошло! Демоны, вложившие в Лилит другое, дерзкое сердце, больше никогда уже не вернут её ему.

Но и он не будет одинок. Перед ним стояла коротконожка Гева, дочь родного племени, во всём послушная его законам.

И он коротко, как подобает мужчине, кивком приказал ей следовать за собой в пещеру.

Вначале, оставшись один, Одам почувствовал только облегчение. Ум его, взбудораженный многими непонятными явлениями, мог отдохнуть.

Исчезли лаолитяне; выветрился металлический запах, который они оставляли на вещах, прикасаясь к ним. Молодая трава скрыла вмятины от улетевших навсегда огромных серых яиц. Жизнь вернулась в прежнюю колею: день неизбежно сменялся тьмой ночи.

Одам строгал свои дротики и старательно наносил на них изломанные чёрточки — символы удачной охоты, хотя они и не были похожи на тех прекрасных могучих зверей с красными рогами, которые выходили из-под пальцев Лилит. Одам жил в молчании: охотился, разжигал костры, рубил каменным топором деревья.

В поисках зверей он уходил всё дальше и дальше. В этом нет ничего удивительного; если существовать одной охотой, участок должен быть огромным. Да к тому же Одама никто ведь не ждал в пещере, чтоб ему захотелось поскорее вернуться. И не возвращаться можно было сколько угодно…

Одно время он пристрастился к соку белены. Почему людей всегда привлекало опьянение? Им нужно бы отвлечься, убежать от самих себя? Но чаще Одам сидел с удой, смотрел на воду и предавался мечтам. Они были направлены не в будущее, а в прошлое; ведь то, что позади человека или впереди него, одинаково принадлежит вечности. Река была неширока, и деревья отражались целиком — от берега до берега. При тишине в полдень на воде шла своя жизнь: расходились круги от дафний, водомерки обегали вверенные им угодья. Там, где стоял берестяной поплавок, выглянуло солнце, серебряное от туч. Круг на воде засверкал, залучился, а поплавок исчез не то от света, не то рыба потянула. Очнувшись, Одам дёрнул удилище. Его звал издалека поющий голос Гевы, которому не свойственны были чистые чёткие звучания утраченного голоса Лилит.

Приход Гевы мало что изменил в жизни Одама. Конечно, он не мог не видеть, что она домовита, упорна, любяща. Теперь утром возле очага всегда лежали сухие сучья клёна и орешника: они горят ровно, без искр, а вечером рой мошкары Гева отгоняла дымящими корнями сосны. Она ловко орудовала крепкими зубами — добавочным инструментом в ремесленном наборе, расщепляла кости, перекусывала прутья. Звёзды не пугали и не притягивали её, как Лилит; когда на небосклоне появлялось знакомое созвездие, она знала, что время идти на поиски муравьиных личинок.

Гева оказалась усердной женой. Но то, что в Лилит было красотой и прямодушием, в ней становилось лукавством и прельщением. Одам это видел. Как много он видел теперь!

Вокруг Гевы кипел сам воздух; она двигалась проворно и принимала решения скоропалительно. С самого начала она почуяла присутствие враждебной тени и вступила с нею в борьбу.

Ей казалось, что Лилит бродит вокруг; Гева ведь не понимала, что можно просто уйти. Несмотря на то что ей иногда приходилось вместе с племенем преодолевать большие пространства, она не замечала этих пространств. Вместе с нею катился её мирок, заключённый в кожуру, как семечко растения. Если Лилит жива, она должна вернуться на единственную обитаемую землю! Вот и приходилось подстерегать её появление днём и ночью. Ловить моменты, когда она вторгалась с ветром или присаживалась у костра подсушить волосы.

Гева безошибочно угадывала даже мимолётное присутствие соперницы по пустому взгляду Одама, по его внезапно вялым движениям. А женщина не должна лишать мужчину силы; она должна наделять его ею! Конечно, если это настоящая женщина.

Гева рассматривала подолгу деревянную утварь: грубые плошки и подносы, берестяные кузова и чашечки для питья. Они были разукрашены резьбой. Бледные цвета глины вперемешку с ярким соком ягод, следы острых "рисующих камней" на любом куске дерева или камня, который мог как-то пригодиться в хозяйстве, — целая груда сокровищ, беспечно брошенных на чужие руки!

Гева боролась с желанием покидать их в огонь. Но ей не изменяла природная проницательность: вещь, как и человек, живёт гораздо длительнее в памяти. Она впивалась взглядом насторожившейся рыси в эти узоры, в краски — и понемногу ненависть обострила её зрачки и трепет соперничества передался пальцам.

Однажды Одам застал Геву за растиранием цветных глин с жиром. Это удивило его. Чудом Лилит, оказывается, владела другая женщина?

Он недоверчиво присел рядом. Гева, не поднимая синих ресниц, наносила узоры на жбан. Она продвинулась в своём тайном ученичестве, потому что уже не повторяла рисунков. Собственные узоры возникали под её пальцами. Они были проще и словно плотнее прилипали к жбану.

О силе искусства нельзя судить по тем жалким остаткам, которые с торжеством извлекают из праха тысячелетий археологи. Искусство всегда пробуждало способность увидеть в окружающем нечто такое, что наполняет сердце безотчётным ощущением блаженства. А современник Одама умел воспринимать произведение искусства ещё полнее — как бы всеми органами чувств!

— Я знаю, какой сок надо выжать, чтоб получился такой цвет. — Одам коснулся одного из старых сосудов.

— Ты мне покажешь, — отозвалась Гева, не прерывая работа. — Но посмотри: разве этот цвет не красивее? — И свежая карминная черта возникла на каменной палитре.

— Красивее, — сознался Одам, одним этим словом вознаграждая её за всё.

И вдруг Гева бессознательным движением, сосредоточенно и легко, провела мизинцем над верхней губой, очерчивая её. Это был жест Лилит, одной Лилит! Словно обворовали мёртвую!

Но Одам ошибся: Гева просто смахнула капельку пота.

Потеряв интерес к живописи, он поднялся на ослабевших ногах, и Гева вновь ощутила присутствие тени…

Так шло длинное время, которого не умели считать.

Однажды за кустами мелькнуло что-то чёрно-синее, как жаркая сажа. Одам сильно вздрогнул. На мгновение ему показалось, что это волосы Лилит. Он даже не подумал, как же ему теперь быть, если у него уже Гева и дети, а Лилит вернулась? Сердце его по-молодому вздрогнуло; небо и земля обрели прежние краски; всё изменилось вдруг — и это только оттого, что пахнуло дуновением юности и любви. Даже такой короткой и скудной, какой была она у Одама!

Он стоял не шевелясь, будто всё ещё ожидая. Но сбоку вынырнула желтоволосая Гева. Она подозрительно обежала взглядом недвижные кусты.

— Что ты увидел там? — пронзительно закричала она.

— Мне показалось… чёрные волосы, — словно просыпаясь, пробормотал Одам. И тотчас спохватился, что этого не следовало говорить.

Лицо Гевы плаксиво исказилось, лишь глаза сухо блестели. Она кинулась к кустам и ударила в остервенении по самой их гуще. В просвете торопливо мелькнуло округлое тело приручённого ею павлина. Тёмным звёздным небом раскинулся хвост. Царственная птица удирала во все лопатки.

Гева стояла подбоченившись и зло хохотала вслед. Нет здесь Лилит! И нет её проклятых волос, которые колдовством опутывают чужих мужчин, а потом мерещатся им всю жизнь! Нет и не будет!

Одам, сгорбившись, уходил прочь. Гева не окликала его. Теперь, когда она осталась одна, возбуждение покинуло её. Она почувствовала себя несчастной и словно выпотрошенной. Значит, до сих пор приходится опасаться возвращения этой неродихи?! Ей стало горько. Но она сжала губы нецелованные губы древней женщины — и пошла заниматься своим делом; готовить пищу и нянчить детей. О чём может грустить жена охотника Табунды? Её удел — терпение.

А Одам углубился в пронизанный солнцем редкий лесок, который вырос на месте прежнего пепелища. Чистые сухие травы лежали под ногами, и стройные тени стволов пересекали их. Одам переступал через призрачный частокол с таким усилием, словно карабкался в гору, хотя местность была ровная.

Странное состояние овладело, им. Будто он забыл все годы, прожитые с Гевой, забыл и самое Геву, находящуюся от него на расстоянии всего двухсот шагов, но зато ярко и отчётливо помнил Лилит. Особенно то, как он завоевал её, отбил у всего племени, а затем они ушли, обуянные молодым бесстрашием, и жили вдвоём в каменистых предгорьях в пещере, которую он давно уже покинул. Они были как первые люди на земле. Некому было наставлять их. Сейчас Одаму казалось, что он был так же смел и решителен, как и Лилит, даже поднимался вместе с нею в серых больших яйцах лаолитян — и в глазах его не было страха.

Да! Тогда он дышал полной грудью, и время шло быстро. А сейчас он осуждён жить не живя и не умирая умирать…

Но понемногу печаль о Лилит принимала форму не острой тоски, когда он не знал, куда себя деть и к чему приспособить, чтобы отвлечься, а, наоборот, стала родом внутреннего тепла. Одам вступил в тот возраст, когда самое жгучее чувство перестаёт быть самодовлеющим. Для него наступила пора созидания. Жажда работы поглощала всё! Он сделался ровнее и добрее к Геве. Далёкий блуждающий огонёк уже не палил, а озарял изнутри, постепенно проясняя разум. Он тоже хотел знать! И не только знать, но и воплощать.

Сосредоточенно, задумчиво целыми часами он вертел в руках кусок дерева или камня, вспоминая, что говорила ему Лилит о снарядах лаолитян, а его подрастающие мальчишки сидели на корточках вокруг, ловя каждое движение круглыми глазами Гевы. Четверо из них были темноволосы.

Седеющий Одам выглядел светлее своего старшего сына: у того волосы были блестящи и черны, как антрацит! На солнце они искрились, подобно снеговой вершине; есть такой накал света, когда противоположности как бы сливаются.

В этом юноше было что-то от молодого настороженного пса; ноздри его искали потерянный след. Глаза, серые и глубоко запавшие, как у совёнка, зорко смотрели вперёд. Пройдёт совсем немного времени, и в них отразится преобразившийся мир. Один раз они блеснули слезами восторга: отец рассказывал о небесных летающих яйцах.

— Посреди, — говорил Одам, — находился тяжёлый ящик, и он-то был источником силы. От этого ящика сила шла в два больших подвижных ствола на противоположных концах. Они имели два ряда отверстий, направленных сверху вниз. Сила ударялась о землю, и яйцо двигалось от этих толчков.

Сыновья слушали, раскрыв рты, в любую минуту готовые сорваться с места на поиски тайн. Удивление никогда не покинет мир! Как бы ни оберегалась Гева, детей у неё уведёт Лилит. И так будет всегда. Малодушные вернутся под материнское крыло с полдороги: к оглядкам, к оговорам… Но уже дети их детей вырвутся из кокона.

Одам забирался со всей оравой на целый день подальше от дома, и там на мелкой ли реке, где они спускали на воду выдолбленную лодку, прибивая борта деревянными гвоздями (утлое начало кораблестроения!), или высоко в горах, где бездонное небо веяло синими искрами, а в изломах гор сияла тень, — он всем находил дело для рук. Теперь он уже никогда не чувствовал одиночества: рядом с ним была его работа.

Настал день, когда Одам с Гевой и подросшими сыновьями вернулись в племя; им было чему научить Табунду. Единственное, что он донёс от Лилит, были узоры голубых глин на его праще, хотя их делала уже Гева. Стиснув зубы, она скоблила, скрёбла жёлтую кость или белый камень — и её умение переняли многие. Не всё ли равно, кто был первым? Об этом помнил только старый Одам. По вечерам он пристрастился смотреть на звёзды. В тишине следил, как они всходили и двигались по небосклону. А задрёмывая, слышал свой собственный далёкий голос из тех времён, когда цветы цветут ярче, а вода плещется звонче: "Почему ты стоишь так тихо, о Лилит?" — "Я хочу понять голос ночи". — "Зачем тебе ночь? У нас есть очаг с тёплыми углями, мы только что съели мясо и печёные плоды. Что ты видишь, Лилит?" — "Я вижу, как дышат клубы тумана, белые хвосты тянутся по траве. День устал, он ложится спать. Но что делается там, за туманом, когда наступает ночь? Я пойду и раздвину его руками…"

Яблоко этого года

Там не было женщин. Они это знали. И однако все вокруг им хотелось называть женскими именами.

С тех пор как третья космическая скорость вырвала их из Солнечной системы, в черной щели раскрытого неба постоянно виднелось неподвижное серебро звезд. Они грезили о странной планете — если это была планета! — куда нацелен вектор движения, и о добавочной спирали Млечного Пути, которая стала вдруг отсюда видна, как дорога на Земле, скрытая раньше холмами. Бледный туман был неизмеримо далек, но хотелось думать, что созвездия невиданных рисунков уже приближаются и они вошли в новый рукав галактики.

Тогда-то и начинали пестреть женские имена; их произносили так, словно звали кого-то… А Зенит наносил названия на небесную карту.

Конечно, эта карта была фантастической. Как и многое из того, что он делал. Он слушал музыку и находил в ней не звуки, как большинство людей, а слова: "Кровь пролита, кровь пролита…" — твердила виолончель. "А ведь можно подняться выше… Ты знаешь, как хорошо в небе?!"

Однажды в детстве он увидел сон: мир стал синим. И в нем летали три синие птицы. Они были синие-синие. И больше ничего не было — ни земли, ни воды, ни огня. Только синяя мгла и три птицы…

Зенит не был светочем знаний и не обладал тонким аналитическим умом. Но его охотно взяли в эту сложнейшую экспедицию. Собственно, его участие было как бы предрешено: спор мог идти о командире, о пилоте-вычислителе, об энергетике. В конце разговора неизменно добавлялось: "Ну, и, конечно, Зенит". Они могли бы прямо начать с Зенита. У него было удивительное чувство космоса, чувство внеземной координации, ощущение приборов как своего тела, — и все это знали. На Земле он мог нервничать или попадать впросак, но стоило ракете оторваться, как все менялось. Нормальное владение собственным телом каким-то таинственным образом переходило у него в ощущение окружающего. У него была особая космическая интуиция, которая до времени таилась в генетическом коде нелетающих предков, мгновенная ориентировка. В этом заключался его дар, который так трудно угадать среди десяти миллиардов землян и почти невозможно воспитать, ибо опыт — это все-таки не то же самое, что талант.

Куда же они летели?

Уже полстолетия назад ученые нащупали в окрестностях Солнечной системы некое несветящееся тело — предположительно остывшую красную карликовую планету, которая тем не менее давала сильные излучения в неоптических диапазона. Была высчитана ее орбита, возможная масса. Находясь невдалеке от Солнца, она никак не была с ним связана гравитационно. И это было все, что пока знали.

Полет первой автоматической станции два года поддерживал нетерпеливый энтузиазм землян: радиосигналы шли сквозь космический вакуум равномерно и точно. Казалось, уже вот-вот можно праздновать победу, как вдруг передатчик замолчал. Это было на самых подступах к темному карлику. Второй разведчик спустя несколько лет онемел на той же дистанции. И затем это повторялось несколько раз с раздражающей регулярностью часового механизма.

Однако с тех пор, как завоевание космоса стало делом части человечества, его земным патриотизмом, никакая помеха не могла остановить надолго мысль и действие. Когда замолкают приборы, в космическую брешь бросается человек. Если существует только один вид разума, одинаковый для машины и для людей, — целеустремленный отбор информации, — то у человека он подкрепляется верой в Невозможное.

Машина свободна от власти чуда. По ней Вселенная вполне может оказаться замкнутой системой, где есть определенность и никаких неожиданностей, потому что возмущения приходят только извне. Но человек знал свое: не стоит отрицать чудеса мира — они существуют! Если объяснять шаровую молнию только электричеством, то это лишь значит на место одной загадки поставить несколько новых, ибо мы до сих пор не знаем, что такое электричество. А если и узнаем в скором будущем, то это будет лишь означать, что недоуменных вопросов станет больше.

Когда-то безмерно радовались: Гераклит сказал, что мир состоит из атомов! Но ведь это никак не упростило дела. Именно атомы увлекли нас в такие пучины домыслов, в такие сумрачные и пустынные пространства микромира, где от частицы до частицы расстояния те же, что и от звезды до звезды. С атомами мы начисто потеряли основную ориентировку человека: близко — далеко, много — мало.

…Если лететь так долго, тоже начинало казаться, что естественное состояние материи — это пустота и молчание Вселенной.

Но их было четверо, они ощущали себя четырьмя посланцами Земли и не собирались отступать. Кроме Зенита из тысяч добровольцев штурм темного карлика был доверен еще троим, их звали Янтарь, Июнь, Снег. Странные имена, не правда ли? Но ведь это предрассудок, будто имена собственные живучи. Едва переползая частоколы двух-трех веков, они неизбежно умирают вместе с прежними верованиями, со сменой наречий, с переселением народов. Где Добрыни, Несвяты? А ведь мы почти помним их в лицо.

Земля по-прежнему оставалась жемчужиной среди планет Солнечной системы, но на ней произошло столько перемен, что было бы утомительно даже перечислять их. Все стало другим. Кроме, разве, человеческого сердца.

Итак, поисковый корабль пронизывал таинственные космические пустоты, превратившись в небесный болид, до тех пор, пока невидимый, но ощущаемый приборами темный карлик не приблизился на расстояние вытянутой руки. О, разумеется, гиперболической руки! И все-таки они подошли к самому порогу тайны. Земля ответила на ликующий рапорт предостережением: приближался барьер, гасивший все прежние радиосигналы, если к теперь…

Больше они уже ничего не слышали. Они проскочили барьер и погрузились в молчание. Корабль был невредим. Он благополучно сменил третью космическую скорость на вторую и, не приближаясь к потухшему маленькому солнцу, стал описывать круги, пока экипаж собирался с мыслями.

Удивительно, что все оставалось в исправности! Осциллографы чертили успокаивающие зигзаги; выкинутые за борт антенны не могли нащупать ничего существенно нового. Кроме магнитного поля. Да, у карлика, как и у Земли, было магнитное поле. Первая ниточка родства.

Командир Янтарь принял решение оторваться от притяжения планеты и вернуться вновь в открытый космос. У них хватало горючего для любого маневра.

Корабль налился свинцом, меняя скорость, — и тотчас рация приняла взволнованный голос Земли: "Где вы? Где вы?"

"Где ты, сын неба?" — пробормотал про себя Зенит, любивший старинные книги.

Они перечислили показатели приборов до загадочного барьера и после него. Радиоволны летели долго. Радио — ненадежная связь на таких расстояниях. "Мы будем искать", — сказали они Земле. "Ищите", — ответили им наконец.

Потекли изнурительные часы и недели. Едва корабль пропарывал невидимую стену, как приборы поражала глухота. Возвращались на прежнюю дальнюю орбиту — слабый голос по-цыплячьи пищал в наушниках: Земля недоумевала, Земля не знала, что посоветовать.

Янтарь вновь бросал корабль на таран. Барьер беззвучно расступался перед твердым телом ракеты — будто свинец перед нейтрино, — но зато оказывался непроницаемым для бесплотных радиоколебаний. Какие пути избрать еще? Где искать ход? О, как нужен был сейчас в экипаже гений! Ведь гений — это, в конце концов, просто тот, чей мозг работает более интенсивно, пробует все новые комбинации, меняет между ними связь — пока внезапно не рождается отгадка.

Они ненавидели друг друга за то, что между ними не было гения! И особенным балластом им представлялся сейчас Зенит, человек без особых знаний. Где его хваленый дар? В чем этот дар заключается?

Зенит был измучен, раздражен не меньше остальных. И все-таки именно его осенила мысль, пугающая своей простотой: он предложил в одиночку спуститься в атмосферу карлика, и, если удастся, даже на его поверхность. Предполагая, конечно, что атмосфера и поверхность существуют.

— Наша Вселенная состоит из частиц, — сказал он. — Должно быть, в такой же мере дальний космос наполняют излучения и поля. Но пусть ими займутся другие. Нас послали разведать определенное небесное тело. Так узнаем, из чего оно состоит.

Четверка собралась на совет. Они жаждали открытий с такой страстью, что доводы благоразумия отступали. После долгого однообразия полета им надо было во что бы то ни стало вдохнуть глоток Небывалого.

Спор разгорелся лишь об одном: кому спускаться? Ни слова об опасностях; даже в обычном состоянии мужчины остерегаются унижать себя боязнью, а здесь, в герметически запаянном снаряде, по кругам Вселенной носилась четверка одержимых.

Они спорили яростно, даже кичились друг перед другом наградами: это подтверждало право каждого на риск. Зенит вновь оказался в последних. Он стал опасаться, что идея ускользнет из его рук. А ведь в воображении он уже совершал свой смертельный прыжок, ощущая его кожей, нервами, клетками мозга…

— Хорошо, — сказал командир, опомнившись первым. — Если мы не можем договориться, остается два выхода. Первый: выбрать арбитром Землю…

— Нет, нет! — дружно и испуганно закричали все. — А вдруг нам запретят? И потом это так долго!

— Тогда жребий.

Трое звездолетчиков потупились. В таком решении было что-то легковесное, игрушечное, недостойное разумных существ. Они смущенно усмехались. Оказалось, что ни шапки, ни монеты — никаких атрибутов, чтобы по-древнему вопросить судьбу. Пришлось угадывать те сотни километров, которые замедленно пролетал корабль за неравные промежутки времени, пока каждый по очереди сидел зажмурившись. И — ах! — как же они опростоволосились! Они — опытные, точные. Но что поделать: с ними был Зенит — тот самый, который, казалось, кочевал вместе с Землей четыре миллиарда лет по океану Вселенной, и космос стал продолжением его собственного тела.

— Будем справедливы, — сказали они, вздыхая. — Это идея его.

* * *

…Прыжок казался бесконечным. Вместо того чтобы убыстряться, он становился все медленнее.

Зенит не отрывал глаз от показателей приборов. Вскоре они дали отрадную картину атмосферы, насыщенной азотом и кислородом. Он посмотрел на показатели другого прибора и ахнул: воздух чист, как на полюсе. Температура? Она была приемлемой для теплокровного существа. Радиация, давление атмосфер? В норме. Может быть, вместо ада он попадет прямо в рай?

Толчок капсулы развеял еще одно сомнение: темный карлик был тверд, у него существовала почва! Зениту не терпелось выбраться наружу. В капсуле был крошечный промежуточный отсек, Зенит торопливо миновал его и безбоязненно отодвинул наружную дверь. "Великолепно, что я здесь один, — подумал он вскользь. — Замучили запретами!"

Он выпрыгнул. И замер, не сделав больше ни шага: его обступила плотная синяя мгла. Еудто очутился в детском сне. Но земные сны защищены явью, а Зенит чувствовал лишь ошеломление и обезоруженность. Ему хотелось протереть глаза. Задыхаясь, он отбросил скафандр, и тот, утеряв внутреннее давление, съежился и повис за плечами, как мешок.

Зенит быстро, коротко дышал. Воздух сумеречной планеты был похож на душную, сырую, безветренную ночь, но в то же время какие-то внезапные струйки свежести заставляли ежиться.

Он не мог придумать никакого эпитета тому, что видел вокруг. Необыкновенно? Удивительно? Чуждо. Только это слово и подходило. Сравнения являются тогда, когда есть аналоги. Но как было свыкнуться с призрачной темнотой? Он все время задирал голову, чтоб увидеть звездное небо — кусок отчизны.