Диалог с лунным человеком

— Может быть, вы мне это докажете? Впрочем, как? Ведь на Орре не знают чувств.

— Ты прав. К счастью, мы берем во внимание лишь то, что есть на самом деле. Но нам ничего не стоит зеркально отразить и твое видение.

— Отразить — не значит пережить. Я разгадаю жалкий обман в ту же минуту.

И тут он впервые увидел, как они смеются. Их сотрясал хохот.

Они стали совсем похожи на людей.

— Вы не обманете меня! — закричал он в бешенстве. — Я готов спорить, что разгадаю любую уловку. Все равно мы одинаковы — слышите? Одинаковы — вы и я!

Они внезапно перестали смеяться. Зенит почувствовал — или догадался? — как токи взаимопонимания пронизали стоящих перед ним, словно они что-то обдумывали и на что-то решались.

— Хорошо, — медленно сказал, наконец, Главный (кстати, почему Зенит решил, что он главный? Главных не было. Перед ним стояло трое равных). — Мы тоже готовы пойти на риск. Ты прорвался на Орру случайно; мы должны были задержать капсулу, но дальше нам оставалось уже только убить тебя, а ведь мы еще никогда не убивали себе подобных! Мы не желаем землянам зла, нам надо лишь, чтобы ты вернулся на свою ракету и молчал обо всем, что увидел. Мы хотим остаться тайной для Земли. Но едва ли можно заставить тебя насильно выполнить наше требование. Ты смел. К тому же, едва ты покинешь Орру, ничто уже не будет угрожать тебе и ты сможешь обмануть нас, ведь так? Остается одно: ты должен сделать это добровольно. Если ты дашь слово, ты сдержишь его?

— Если дам, то сдержу, — осторожно произнес Зенит, лихорадочно обдумывая, какую западню они ему сейчас расставят? Мирные беседы кончились, начиналось нечто огромное, от чего зависит ближайшее будущее двух миров. — Так что же вы предлагаете?

— Мы докажем тебе, что мы совсем другие, отличные от вас. То, что тебе будет представляться правдой, окажется имитацией, но ты этого не заметишь. Не разгадаешь до последнего мгновения. У тебя не возникнет даже тени подозрения. Ты будешь уверен, что опираешься на камень, — а под тобой пустота. Ты согласен?

Зенит беспомощно моргнул. Он уже опирался на пустоту! Полумрак, пронизанный фиолетовыми и багровыми отблесками, вдруг представился ему кошмарным сновидением. И эти гибкие, подобно голубым водорослям, колеблемые фигуры, которые из-за странных оптических искажений здешней атмосферы временами совсем исчезали из поля его зрения; их голоса, которые слышались то близко, то переходили на другой диапазон, к которому он глух, — все вдруг заново смутило и обескуражило его.

Но он постарался (в который уже раз!) взять себя в руки.

— Согласен. Игра так игра. Чем вы меня будете искушать?

Они зашевелились с заметным облегчением.

— Ты сказал, что более всего ценишь риск, любовь и справедливость? Мы докажем абсурдность любого из этих понятий. Можешь выбирать сам.

— Любовь, — быстро сказал Зенит.

Он вспомнил земных девушек: они тоже хитрили, завлекая его притворством, но в конце концов неизменно попадались в собственную ловушку.

Любовь нельзя подделать, она простодушна, как пятилетний ребенок. В некий волшебный миг что-то меняется в человеческом сердце — и возникает любовь.

— Хорошо, — сказал Главный. — Ты выбрал. Мы позовем девушку Орры.

Неизвестно, как они это сделали, но полусвет сгустился овальным пятном, и, будто из воздуха, возникла новая голубая тень. Она приближалась. Зенит сразу понял, что это женщина, было в ней что-то, отличавшее ее от других орритян. Она двигалась мягко, волосы ее были длинны. Ах, как ему захотелось яркого солнечного света, чтоб разглядеть ту, которая должна его обмануть. Значит, в космосе все-таки были женщины!

Орритянская дева остановилась поодаль, не приближаясь.

— Человек Земли, — торжественно начал Главный. — Мы заключаем между тобой и нами договор. Вот женщина, которую ты можешь назвать любым земным именем. Ее подлинного имени тебе знать не надо. Да у нее и нет еще взрослого имени, она только вступила в жизнь. Болото, на которое ты опустился, — ее земля. У нее нет пары, а сын ее матери недавно погиб. Поэтому она сможет прокормить тебя все то время, пока будет длиться договор. Шестьдесят раз по земному счету ты увидишь ту дальнюю звезду. Запомни ее — это твой маятник. А затем ты покинешь нас.

— Но как же вы надеетесь, что я поверю этой девушке, если заранее знаю, что она солжет?

— А разве вся твоя жизнь до этого не была прикрытой ложью? — вопросом на вопрос возразил Главный. — Она солжет тебе в такой же мере, как и ты ей. Но не будем больше об этом. У нас в запасе мало времени: только пока то созвездие не опустится к горизонту. Мы все голодны, да и хотелось еще расспросить тебя о твоем полете; теперь между нами все ясно, нам не к чему враждовать. Так как ты будешь называть девушку Орры?

— Бирбала, — наобум сказал Зенит.

Сочетание звуков показалось ему комически-нелепым, под стать той буффонаде, которая совершалась вокруг него.

— Бирбала, ты нас накормишь? — мягко спросил Главный в пространство.

И она тотчас возникла перед ним, словно невидимо перескочила отделявшее их пространство. Мужчины двинулись за нею.

Нельзя сказать, что это была пещера. Но как иначе назвать жилище, высеченное в скале? Они спускались по пологому склону. Никакого намека на лестницу. Зенит тронул рукой стену галереи— она была сыра и тверда, но не клочковата, как дикий камень. Наконец они очутились в круглом зале, будто вступили во внутренность прозрачного пузыря; над головой светились звезды, но смутно, расплываясь, перепархивая с места на место, как светляки. Зенит устал, ноги плохо держали его, голова гудела.

Бирбала подавала на вытянутых ладонях, как на подносах, ровные квадратики мха. Они их ели. Да, это единственный вид растительности на Орре! Мох был богат белком и углеводами, но рос медленно в скудном свете звезд — столетия по земному времени, — поэтому участки были поделены между обитателями планеты, и само число орритян никогда не уменьшалось и не увеличивалось…

Настал миг, когда Главный и его спутники удалились.

— Живи. Радуйся. Исследуй, — проговорили они уже гораздо приветливее, чем раньше.

Стоило им исчезнуть, как странные превращения произошли с прозрачным пузырем. Только что это был круглый зал, и вдруг то ли сжались стены, снизился потолок, то ли изменилось освещение, но если б можно было проникнуть человеку в чашечку цветка, то Зенит как раз и находился в чем-то подобном.

Они остались вдвоем. Под пристальным взглядом Бирбала потупилась и отошла в сторону, но как-то странно — отделяясь от пола, словно парила по воздуху.

— Как ты двигаешься? — спросил он, невольно смущаясь. — Ну вот сейчас, по вертикали.

Она остановилась.

— Не знаю. Это так просто. Я вижу силовые потоки, настраиваюсь на ту же самую частоту и поднимаюсь.

В первые минуты ее голос был еще лишен индивидуальности. Она отвечала быстро, охотно, но безлико.

— Как по лестнице? — спросил Зенит.

— Как по упругой волне.

— Но ведь такая настройка требует времени и, наверное, чрезвычайно сложна?

Она слегка покачала головой.

— Разве ты замечаешь, как сужаются кровеносные сосуды? Большую часть жизненных движений и вы и мы производим бессознательно. Но если тебе неприятно, я могу ходить горизонтально. Я попробую.

Она с наивной осторожностью прошлась взад и вперед, словно по одной досочке. И обратила к нему вопросительно свои бирюзовые глаза, составленные из мелких хрусталиков, как ягода малина с голубыми косточками — ее узкое неземное лицо поразило его! Ведь красота — это совсем не подобие нам. Красота — соразмерность частей. И еще — отблеск внутреннего света, степень одухотворенности, которая превышает нашу собственную.

— Ты прелесть, Бирбала! — воскликнул он. — Ты самая милая девушка, какая только может существовать в галактике! Но как ты могла, — страдая проговорил он, — как ты согласилась на эту подлую комедию? На какую-то шутовскую поддельную любовь… Не ты же ее придумала?

— Именно я! — Бирбала смотрела на него открытым сияющим взглядом. — А как было сделать иначе, чтобы ты остался со мной?

— Тебя ведь не было, когда мы говорили.

— Нет. Я была совсем близко. Ты просто не замечал.

— Ты увидела меня тогда в первый раз?

— Да нет же! Я нашла тебя.

— Разве это была ты? Ты тащила меня через болото?!

Она чуть склонила голову. Этот земной жест показался ему чрезвычайно трогательным.

— Это все неправда! — вскричал он, опомнившись. — Меня предупредили, что каждое твое слово окажется ложью. Да и можно ли полюбить человека, которого ты видела всего полчаса!

— Полчаса? — Она мысленно что-то посчитала. — Я живу на свете по-земному двадцать оборотов планеты. И десять оборотов хотела встретить такого, как ты. А ты говоришь полчаса!..

* * *

Как назвать жизнь, которая началась с той минуты для Зенита? Она не имела ни прошлого, ни будущего, как сновидение, но подобно сновидению наполнялась до предела сама собою. Бирбала не понимала, что такое красота; как дикарь или ребенок, она просто жила в окружающем.

— Какой я тебе кажусь? — спрашивала она с любопытством.

— Ты голубая. Твоя кожа как тень на льду. Иногда мне чудится, что твои руки подобны синему стеклу — так они прозрачны! Хорошо, что на Орре не бывает яркого света, значит, я не потеряю тебя насовсем, ты не исчезнешь.

— Как странно. — Она слегка наклоняла голову. Ее фосфорические волосы на миг скрывали лицо, и он видел лишь легкую одуванчиковую завесу. — Никак не могу привыкнуть к мысли, что мир можно видеть иначе. Я же совсем не такая. Но, должно быть, и такая, если ты видишь меня так.

Она дотронулась до его щеки, провела пальцем по твердому подбородку.

— Мы так похожи и такие разные.

— Разве это страшно? Когда нас двое, то весь мир вокруг теряет значение. Человечество — это ты и я, галактика — ты и я. И самый крошечный фотон света — ты и я. Пока мы рядом, нам нечего бояться.

Бирбала встала и, сжав голубоватые руки, отошла прочь.

— Бирбала! — крикнул он в пустоту. — Где ты? Я тебя не вижу.

Она появлялась вновь, но как бы уже с другим лицом. Он смотрел на нее и ощущал внутреннее стеснение, непонятную отчужденность, которая длилась не больше мига. Словно отозвавшись на его немой призыв, тембр голоса Бирбалы изменялся. Зенит узнавал с облегчением те знакомые интонации, которые сводили его с ума. Она любила его, в этом не могло быть сомнения! Каждый звук ее голоса пел и трепетал, в нем чувствовалось биение сердца. Плохие мысли уходили, как тень.

— О, моя милая, — покаянно шептал он. — Я готов снова избороздить Вселенную, лишь бы только найти тебя. Мне было бы не страшно ходить по звездам босиком, как по угольям.

— Ты безрассуден, — отвечала она. — Ты родился так близко от звезды, что она влила в тебя свое плазменное свечение. Расскажи мне, как вы чувствуете ее луч на своей коже?

Тогда он обнимал ее и тесно прижимал к груди. Его горячее дыхание, будто струя пара, било в голубоватое тело.

— Солнце еще горячее, — бормотал он. — От него расцветает мир. Оно как любовь. Я люблю тебя!

— Я люблю тебя, — отвечала она.

И это волшебное эхо звучало в нем подобно праздничному колоколу так долго, пока не затихал порыв страсти.

— Тебе никогда не бывает грустно, Бирбала? — спрашивал он.

— Грустно? Отчего?

— Оттого, что мы не можем жить вечно, что время необратимо даже в вашем монотонном мире. Что ты и я состаримся и наша любовь угаснет.

— У нас не старятся, — тихо сказала она. — Мы просто умираем. Это так хорошо!

— Хорошо?!

— Да. Ведь устав, ты засыпаешь? Ты всегда так спокойно засыпаешь. Мы тоже засыпаем, только это случается один раз.

— Но я знаю, что следующим утром проснусь!

Она пожала плечами.

— На Орре нет утра. Здесь ничего не следует друг за другом, но все существует в единстве. Я не могу найти, потерять и найти вновь. То, что уходит, уже не возвращается. Но ведь и ничего не уходит!

— И ты знаешь, когда ты умрешь? — испуганно спросил он.

— Конечно. Когда мои сын и дочь станут взрослыми настолько, чтобы самим иметь детей.

— У тебя есть сын и дочь?!

— Нет. Но когда они родятся у меня.

— Когда родятся наши сын и дочь… А если будут оба мальчика?..

Она улыбнулась снисходительно.

— Так не случается. Ты снова забыл, что мы живем на Орре, не на Земле.

— Вы знаете все заранее, как боги!

— Мы знаем заранее, — печально подтвердила она.

Однажды, потрясенный, он воскликнул:

— Ты не дышишь?

В самом деле, грудь ее не вздымалась, как у всякой земной женщины, от волнения. А ведь вечный ритм человеческого дыхания подобен шелесту трав и движению волн… Он роднит, он умиротворяет.

— Ты не дышишь, — горестно повторял он, невольно отводя глаза. Нечто похожее на отвращение ко всему, отличному от земного естества, шевельнулось в его душе.

Но Бирбала слегка коснулась его пальцев, будто обволокла волной своего обаяния.

— Конечно, дышу, — отозвалась она так беззаботно, что он с надеждой вскинул взгляд. — Я дышу кожей. Ты тоже дышишь кожей, но у землян это вспомогательный тип дыхания, а у нас основной, вот и все.

"Вот и все, — с облегчением повторил про себя Зенит, чувствуя, как вновь в его груди воскресает доверие. — Она такая же, как я. Как хорошо!"

— Я такая же, как ты, — сказала Бирбала, не разжимая губ и не произнося ни звука.

— Знаешь, — сказал он виновато, — мне было бы удобнее, приятнее даже, если б ты говорила всегда вслух.

Она неприметно вздохнула. То есть не так вздохнула, как земные женщины носом и грудью — ведь она в самом деле не дышала в нашем понимании этого слова, — но какое-то внутреннее движение тронуло ее черты.