Диалог с лунным человеком

— Я рада сделать тебе приятное, — медленно сказала она.

Как всегда, поначалу голос ее звучал принужденно, резковато, но к концу фразы стал мягким и теплым, будто зажженная восковая свечка, глубоко трогая и умиляя Зенита.

— Вот теперь ты такая, какой я хотел бы видеть тебя всегда!

— Я такая, какой ты хочешь меня видеть.

Облако еще не совсем покинуло ее, но простодушный поцелуй Зенита разгладил тень.

* * *

Прошло, наверное, очень много времени, пока Зенит однажды не увидел первый земной сон. Ему привиделся лес, который после снегопада стал черно-белым. На плоских еловых подносах лежали снежные пряники — их только что слепили в узорных формочках и выложили по ветвям. Сизые тени тянулись от стволов. Молодой снег излучал такую радость, что Зенит дышал и не мог надышаться.

Он проснулся с улыбкой, которая, однако, погасла, как луч, потому что из одного сна он вернулся в другой: яви не было. Плотный сумрак царил над Оррой. Ничто не изменялось здесь, разве что пузырчатые ложа опадали, как пустые меха, едва их покинешь. Бирбалы тоже не было. Он никогда не знал, куда она исчезает. Может быть, она всегда невидимо находилась поблизости. А может, у нее шла своя особая жизнь? Ведь орритяне должны были много работать, чтобы, подобно атлантам, поддерживать свой магнитный свод небес. Зенит ничего не знал об этом.

Он просто в раздражении водил глазами по сторонам, лениво размышляя о том, что встреча взглядами очень важна во время разговора. Глаза как бы подают сигнал к остановке или смене тона. Но он редко видел Бирбалу отчетливо. Чаще едва различал смутную голубоватую тень, и тогда разговор принимал односторонний, спотыкающийся характер. То бессловесное подсознательное общение, которое постоянно происходит между любящими на Земле, здесь обескураживало Зенита. Он чувствовал свою обнаженность, Бирбала видела его всего целиком, до извилин мозга, а он ловил руками пустоту…

Понемногу он стал понимать, что полный контакт с Бирбалой невозможен хотя бы потому, что мышление орритян подчиняется иной логике. Наша логика основана на показаниях пяти чувств. Земляне привыкли к определенной последовательности: сначала увидеть, потом осмыслить и действовать.

Чувства обитателей Орры вели к совсем другой постепенности, хотя она, безусловно, существовала. Но для землянина все их действия выглядели чудом. Зенит не мог никак освоиться, например, с тем, что на Орре не существовало счета: то есть единица не прибавлялась к единице. Группировка величин сводилась к каким-то таинственным для него манипуляциям, скорее похожим на извлечение корня и возведение в степень. Сложно? И да, и нет. У него не было к этому ключа, вот и все. Бирбала тоже не умела объяснить ему этого.

Иногда ему казалось, что его специально оставили на попечении молоденькой девушки, изолировав от остальных орритян, потому что он одним своим присутствием мог заронить в них нежелательные надежды… Что, если здесь кипела борьба и хитроумная ловушка Главного заключалась лишь в том, чтобы принудить его самого к бездействию?

И уже раз подумав об этом, он не мог остановиться. В его душу закралось сомнение: так ли он поступил с самого начала, как подобает землянину? Ему все чаще представлялась теперь ракета, их великолепный корабль, который до сих пор безнадежно кружил над Оррой, подобно птице, потерявшей птенца. Он знал, что ни командир Янтарь, ни радиолокационный инженер Июнь, ни биоэлектроник Снег не захотят вернуться на Землю без него. Наверное, они уже не раз пробовали повторить прыжок Зенита, но их капсулы, как мячики, отскакивали обратно — и они не могли понять, куда же делся тогда Зенит?

А он выбрался между тем по знакомым переходам из-под тусклого пузыря, и синяя мгла над болотом, осененная звездами, как когда-то давным-давно, туго запеленала его.

Невидимая Орра была велика, больше Земли. И все-таки он дождался, задрав голову, когда по небосклону в очередном витке проползла золотая пчела… Товарищи ждали его. Какое счастье!

Внезапно дыхание стеснилось: он вспомнил Бирбалу. "Я остаюсь с ней, ребята. Я не вернусь". Он следил за уходящим кораблем так, словно и в самом деле, услышав это, его покидают навеки…

— Ты вернешься, — сказала Бирбала. — Срок окончился. Ты вернешься.

— Какой срок? — Зенит обернулся с убитым видом. — Это ты, Бирбала?

И поскольку она была последнее, что у него оставалось, спрятал лицо на ее голубоватом плече. Но она освободилась от объятий. Она отодвинулась от него и стала еще больше похожа на льдинку, готовую вот-вот растаять.

— Разве ты не смотрел на свой маятник, — спросила она четким граммофонным голосом, — на ту зеленую звезду? И не считал по-земному шестьдесят оборотов Орры? Срок исполнился. Договор окончен.

— Что ты говоришь?.. — с удивлением вскричал он. — О чем ты, Бирбала?

— Меня зовут Оан. Это значит: Исполнившая. Я исполнила. Прощай.

Она стала отделяться от почвы, будто перышко, подхваченное током воздуха. Но он одним прыжком догнал ее и схватил за руку.

— Постой. Это ужасно. Я ничего не понимаю. Я обидел тебя? Ты меня разлюбила? Я был груб?

— Нет. О, нет!

И все-таки что-то дрогнуло в ее ледяных чертах. Не делая уже попыток покинуть его, она так и застыла, слегка приподнявшись над землей.

— Неужели ты все забыл? — В ее голосе опять появились человеческие интонации упрека и сомнения. — Когда ты спустился на Орру, мы заключили между тобой и нами договор…

— Замолчи! — с силой воскликнул он. — Я знаю только, что ты меня любила. И что я люблю тебя.

Она покачала головой, как научилась этому от него.

— Я не любила тебя.

— Никогда? Ни одной минуты?! — Он начал раскачиваться, как от сильной боли. — Скажи, что это неправда, Бирбала… Оан… скажи мне!

Она молчала. Он затих, опустился на пепельно-серую-землю и, тупо глядя перед собой, пальцами перебирал жесткие вздутия мха. Он не смотрел в ее сторону, но она не уходила и стояла рядом, словно в нерешительности.

— Но ведь и ты не любил меня, — сказала она с усилием. Он резко вскинул голову. Странно, как отчетливо видит он теперь ее лицо! Бирюзовые глаза, составленные из многих долек, и узкий овал, похожий на серп месяца, излучающего внутреннее свечение.

— Ты тоже ведь не любил, — повторила она почти с прежней мягкостью.

Его затрясло от негодования.

— Ты выросла в лживом мире. Я прощаю тебя, — сказал он наконец. — Орра наделила вас нищими душами. И не тебе судить о человеческом сердце.

— Я тоже прощаю тебя, — сказала Оан. — Вы, люди, страдаете счастливой неспособностью понять других. Разве ты искал во мне что-нибудь иное, чем лишь слепок земной женщины? Тебя охватывала неприязнь, когда я на мгновение становилась сама собой.

— И ты притворялась!

— Потому, что именно этого ты и хотел. Вспомни, тебя раздражал мой подлинный вид, мои движения… Ты выведывал как можно хитрее подробности о наших машинах, о способе хранить и собирать информацию… Почему ты никогда не спросил меня обо мне самой? Чего я хотела, о чем могла мечтать? Чего хотим мы все на Орре? Ты относился к нам или как к идолам, пока не мог нас понять, или как к зверюшкам, если вдруг чувствовал в чем-то свое превосходство.

— Значит, ты никогда, никогда не любила меня?.. — горестно пробормотал он.

— Я могла тебя полюбить. Однажды.

Он вскинул голову с надеждой.

— Когда это было?

— Когда я несла тебя через болото и впервые услышала твой голос… Это мы, молодые, потребовали, чтоб тебя не выкинули обратно в космос. Старшие убеждали нас, будто между островами Вселенной нельзя перебросить мостов. Но мы не хотели этому верить: ты казался так похож на нас! Когда ты впервые улыбнулся и протянул мне руку, я чуть не заплакала от радости. Я сама не знала до этого, что умею смеяться или плакать. Ведь Орра — суровая планета. Нам очень трудно выжить, Зенит, и мы одиноки.

Он слушал ее со сжавшимся горлом и не понимал, что с ним творится. Если раньше он был уверен, что любит Бирбалу, потому что никто никогда не вызывал в нем подобного ощущения полноты счастья, то теперь, переполненный болью и раскаянием, он любил новую Оан намного сильней. Жадно и смиренно смотрел он на ее прекрасное лицо, в котором уже ничего не осталось от земной женщины. В эти последние минуты — потому что он знал, что они последние! — Зенит стремился запоздало проникнуть сквозь ее телесную оболочку, чтоб, если не понять, хотя бы ощутить: чей же образ суждено ему отныне лелеять в памяти?

И еще со стыдом он понял, что не выполнил высокой миссии человека. То простое испытание, которое назначили ему на Орре, — любовь, — оказалось вовсе не таким уж простым. Слепота, эгоизм, черствость — вот что он явил от лица человечества существам запредельного мира. Что же оставалось ему теперь, как не удалиться в молчании, похоронив позор на дне души? Нет, не он стал звездным Колумбом. Жди, Орра, других. Не ему суждено протянуть руку дружбы между двумя галактическими народами. Его тщеславные надежды умерли так тихо, что он не услышал даже их прощального вздоха.

Он стоял перед Оан посрамленный и страдающий.

— Ты уйдешь, — сказала она в ответ на его мысли. — Уйдешь так же, как и пришел: словно вспышка далекой звезды.

— Нет! — закричал он. — Я бездарен, глуп, я тупица! Последний дурак на Земле оказался бы, наверное, более к месту здесь, чем я. Но верь одному: я тебя люблю! Я бесконечно люблю тебя, Оан. Не прогоняй меня так. Оставь хотя бы надежду. Если я не буду верить, что когда-нибудь мы увидимся снова, мне незачем жить.

Он молил ее и плакал, и, должно быть, она плакала тоже, потому что лица их были прижаты друг к другу, а по щекам текли то горячие, то холодные струйки.

Наконец она отстранилась, хотя и не отняла своих рук.

— Ты слыхал, наверно, что раньше, когда над вашей планетой кружили сферические диски, там, где они опускались ненадолго, оставались вещественные следы?

Зенит с трудом собрался с мыслями.

— Да, — припомнил он. — Клубки спутанных нитей? Их еще называли "волосами ангелов". Но они так быстро исчезали, словно испарялись или таяли на солнце.

— Когда я смогу… Если мне удастся… — медленно сказала Оан. — Вдруг Орра захочет еще раз бросить взгляд сквозь междузвездные глубины на человечество? Тогда я пошлю тебе с ними весть.

— Но как я пойму ее? Множество ученых бились в лабораториях над остатками этих нитей, но так ничего и не разгадали.

Оан жестом отвела возражения.

— Достаточно будет взять в руки пучок — и дальше все случится само собой: ведь эта весть будет для тебя одного, никто другой не поймет ее.

— И я снова услышу твой голос?!

— У меня нет голоса. Но ты узнаешь то, что мне нужно будет передать.

Они медленно шли к болоту, где стояла его капсула.

— Знаешь, — сказал он, чтоб оттянуть еще на миг прощание. — Когда я был совсем маленьким, отец мне однажды сказал, что в каждом году для человека созревает одно райское яблоко, его главная радость. Все дело в том, чтоб увидеть это единственное яблоко между многими другими и сорвать его.

— Наверное, земные плоды похожи на звезды, — задумчиво сказала Оан, глядя вверх. — А на что похожи деревья?

* * *

Прошло не более десяти лет, и над Землей снова стали появляться странные сферические тела. Иногда они застывали неподвижно над каким-нибудь большим городом, словно внимательно всматриваясь в него, и тогда на площадях собирались огромные толпы, которые смотрели и перешептывались, потому что в двадцать пятом веке люди по-прежнему жаждали чудес.

Но иногда диск пролетал почти невидимо и опускался где-нибудь на лесном пустыре или на острове, далеко от жилья. Случалось, что чабаны находили в горах прилипшие к камням пучки "волос ангела". Уже через несколько часов радио и телевидение оповещали мир об очередной диковинке.

И тогда рано поседевший, давно живущий в уединении человек, как бы далеко он ни находился, мчался на самых быстроходных ракетопланах и электромобилях к пустынному месту, задыхаясь, взбирался по осыпям, брал в дрожащие руки остатки спутанного клубка, в отчаянии глядя, как тонкие волокна исчезают на его ладонях…

— Это еще не моя весть, — непонятно говорил он окружающим. И, спотыкаясь, уходил прочь.

Дочь Ноя[1]

В стране Годд жил человек по имени Ной, называемый также Нойахом или Нухом. Он был вдов, а сыновья его холосты. Единственная дочь Сахарь, подраставшая в отчем доме, с колыбели была просватана за соседского сына. Дом Нуха, сложенный из грубо обтесанных камней, обширный двор с хлевом и водопойной колодой возле него в жаркую пору дня прикрывало тенью большое ореховое дерево. Все это Нух обнес высокой оградой.

Земля, подобно покорному волу, далеко ушла по небесной дороге вслед за своим поводырем — Солнцем в сторону созвездия Лебедя, и там, где была она во времена Ноя, нынче лишь первоначальная чернота космоса — вот как это было давно! Но будущее и прошлое расположены во Вселенной слишком, тесно. Настоящее лишь линия между ними. А линия не имеет толщины.

Если представить людскую речь в виде пышного куста, то первоначально она была всего лишь ростком в слабой оболочке. Человек учился обозначать обиходные понятия. Он произносил, прижимая язык к нёбу, "карпо" — и это означало намерение сорвать плод. А могло относиться и к минувшему действию, ибо грамматических различий еще не существовало. Человек говорил "дзуке" — собираю растения и "гоке" — иду по следу зверя, "виця" — бросаю в него дротик. Легко угадать по словарному запасу, чем занимались соплеменники столь неречистого говоруна и где они жили. Так было вначале.

К тому времени, когда родился Ной (вернее, Нойах или Нух), цивилизация далеко продвинулась вперед. Люди страны Годд уже ковали металл, сеяли злаки и давили виноград. (Лоза древнее человеческого рода! Она устилала голые пустоши и обвивала первые деревья.) Появились искусства. Музыкальным инструментом служила не только примитивная лютня с жильными струнами, но и медные кимвалы — две плоские чаши, которыми ритмично ударяли друг о друга, а также цевница, составленная из нескольких дудочек разного тона. Люди имели одежду для работы и особую, тканую, для праздника. У одних одежда была прочна и многоцветна, а у других ветха, замызганна, едва прикрывала тело. В общем, страна Годд мало отличалась от других стран, хотя вовсе не была средоточием земель, а представляла собой всего лишь ложбину на краю обитаемого мира. Вокруг теснились горы в солнечной дымке трав, растекались узкие пашни, засеянные ячменем, просом и пшеницей, за выступы скал цеплялись кусты цветущего шиповника, а ореховые заросли переходили в горный лес. Высоко в горах лежало круглое озеро, не имевшее стока. Говорят, оно возникло от сильных дождей при землетрясении и с тех пор не мелело, нависая грозящим оком над долиной.

Случалось, что бедняки, которым всегда не хватает хлеба, взывали к поднебесному водоему, словно к божеству, моля его излиться, чтобы покарать обидчиков. Но и самый отчаянный крикун прикусывал язык, представив въяве грозную кару…

Страна Годд простиралась на длину трехдневного пути. Начало ее смыкалось с зубчатой стеной горного хребта, за которым лежал морской берег. Оттуда изредка набегали отряды воинов с острыми камышовыми копьями. Грудь они заслоняли плетеным щитом. Иногда ратники проходили мимо без вреда, требуя лишь пищи, но случалось, что угоняли окот и обижали женщин. После этого, однако, жизнь годдитов возвращалась в прежнюю колею, прибавляя им опыта и осторожности.

Конец долины упирался в холмы, за которыми простиралась пустыня. Из нее, будто надутые горячим ветром, возникали частые и более мирные гости: гонцы-скороходы, паломники, странствующие акробаты, купцы, проводники караванов. Они останавливались ненадолго, лишь перевьючить поклажу с верблюдов на ослов, чтобы легче было одолеть перевал.

Когда на рассвете перед ними открывался наконец неоглядный морской простор, они в восторге вскидывали ладони. Горы лежали в мягком сизом тумане. По подножию их отделяла от воды полоса песка, словно кто-то провел резкую меловую черту. Само море почти не колыхалось: сон еще не оставил его. Невидимое солнце слабо румянило облака. И так все было неясно, сонно, покойно, что путники искренне верили в этот миг: тяготы и беды их жизни остались позади! Жаль только, что опьянение красотой длится недолго и не разрешает ни одной из загадок бытия. Кто мы? Откуда и куда идем? Напрасно думать, что древние понимали это лучше нас, а затем люди просто утратили их знание.

Первейшим толстосумом в стране Годд слыл Нух, владетель тучной пашни и ростовщик. При встрече он осторожно прятал глаза, но лоб его, заклейменный шрамом, походил на крепкий лоб горного барана: Нух не сворачивал и не останавливался ни перед чем.

Кроме сыновей — рассудительного первенца Иссима, крепкого мышцами Кхама и насмешника Явета, — у него была дочь Сахарь.

По возрасту ей уже год назад следовало превратиться из невесты в жену юноши Иашулана, пастуха коз, сына соседа — виноградаря. Ведь Сахарь перестала быть ребенком и способна понести плод. Но чем дальше шло время, тем уклончивее становился Нух. На намеки отца Иашулана он отвечал не прямо, ссылаясь на свое вдовство, не позволявшее ему отпустить из дома единственную хозяйку.

Последние годы Нух так быстро и бессовестно богател, что голос отца Иашулана поневоле становится все слабее, а говорить он осмеливался все реже. С печалью наблюдал сосед, как его выросший сын томился по своей невесте. Да и смирная Сахарь ответно бледнела, встретив пылкий взгляд нареченного.

Страна Годд была жаркой страной, ее цветы распускались мгновенно.

Богач Нух между тем сожалел о слове, данном виноградарю в те годы, когда они могли еще считаться ровней. К нему все чаще наезжали таинственные вестники с туго набитой мошной. Он что-то передавал им, выменивал или покупал.

Пока во дворе у водопойной колоды толклись чужие ослы с поклажей, а то и два-три расседланных верблюда, выпятивших длинные губы, Сахарь, дочь Нуха, жарила, пекла и подносила яства. Под взглядами незнакомых мужчин она старалась ниже надвинуть на лоб синее покрывало. Но прелесть ее сказывалась в легком шорохе сандалий, которые шил для нее брат Явет, — они оставляли на песке такие узкие следы! В юной походке, похожей на колебание травы. В обнаженных запястьях, перехваченных двумя браслетами из розового дерева, — руки ее были еще так ребячески тонки, что и эти оковы, казалось, могли их отяготить. Напрасно щеки и брови она прикрывала, а глаза устремляла вниз; лицо, смугло-бледное, подобно зимней луне, поражало любой взор.

Так изо дня в день неслышно скользила Сахарь по дому и двору своего отца, доила коз, носила воду, ткала полотно. Потому что в те времена у годдитов не водилось еще ни рабов, ни наемных слуг. Привычки, даже таких богатеев, как Нойах, оставались простыми.

И это тяготило Ноя! Дом казался ему тесным, а власть недостаточной. Поздним вечером при огне масляного светильника он угрюмо слушал рассказы своих гостей — удачливых менял и торговцев. Про их странствия и плутни, и про битвы, которых они были свидетелями, подобно притаившимся шакалам. Горели далекие города, а вражеская конница копытами выбивала готовое к жатве поле. Кнут погонщика свистел не только над отарой овец или стадом быков, он впивался и в кожу пленников. Среди плача и гомона наступал час двуногих шакалов! За бесценок скупали они у победителей дорогую утварь, срывали с мертвых одежду, чтобы перепродать ее в соседних землях.

Захмелев, гости подтрунивали над Ноем: зачем он при таком достатке все еще живет по диким обычаям старины? Опаляли его воображение рассказами о чужеземных красотках, которых можно держать в доме и невозбранно делить с ними ложе. Тогда как по суровым законам страны Годд мужчина мог владеть только женой, иначе его побивали камнями.

Нух сидел неподвижно, скрывая внезапный румянец досады в зарослях рыжей бороды. Изо всех его детей только младший Явет унаследовал цвет волос отца, но зато ничем другим уже не походил на него. Да и что такое дети? Они выросли и, того гляди, набьют его дом, как гранатовыми зернами, женами и детьми, криком и беспокойством. Разве этого жаждал Ной, выращивая свой сад и возводя ограду? Он мечтал в прохладе листвы складывать слитки серебра в глиняные ларцы…

Схоронив жену, Ной не искал других. Они неизбежно принесут с собою стеснительные каноны. Опасался также сторговать на стороне двух-трех рабынь; на первой из них, что понесет от него во чреве, он обязан будет жениться.

А слушал он все жаднее, и желания его разгорались. Ему не было еще сорока лет. Тогдашний краткий век унизительно равнял человека с подъяремным скотом. Истинное долголетие пришло много позднее, вместе с умением врачевать.

Однажды в тихий вечерний час, когда алое солнце уже скрылось за гетрами, а на розовом небе засияла первая звезда, вся семья сидела под орехом, ожидая ужин. С недалекого горного пастбища неслось блеяние овец и басовое мычание буйволов; животные бросали друг другу клич в упругий воздух. Волны ароматов, четких, как сигнал, плыли с окрестных склонов в долину.

Сыновья Нуха только что вернулись с виноградника на холме и были одеты в простые рабочие передники. Отец успел натянуть на себя длинную рубаху, похожую на мешок, обращенный открытым концом вниз. Спереди рубаха была разрезана до подола, а для рук и головы в ней проделаны отверстия.

Сахарь, тоже по-домашнему, спустила для удобства одежду до пояса, прикрывая лишь голову и плечи. Она подбрасывала в очаг кленовые поленья, которые горят ровно и без искр, а иногда — сосновые сучья, чтобы дымом отогнать мошкару.

— Поспеши, сестренка. У твоих братьев подвело животы, — сказал Явет. — И не смотри с укоризной, что мы вернулись раньше времени. В таких глазах, как у тебя, можно слонов топить!

Он засмеялся, тряся рыжей гривой.

Иссим, такой же бледно-смуглый, как Сахарь, но с узким ртом, похожим на щель, и серыми безжизненными веками, метнул презрительный взгляд на брата и завистливый на сестру. Пожалеем уродство! Оно искренне страдает от соседства с красотой. Поймем угрюмцев: беззаботная шутка для них нестерпима.