круги на воде

Обращение с ханбо внешне слегка напоминает кэндзю цу – в том случае, когда палку держат двумя руками за один край, словно меч, нанося ею все известные круговые и тычковые удары. Однако уступая клинку в способности рассекать препятствия, наша дубинка дает и немалые преимущества, позволяя совершать массу скользящих движений руками по всей своей длине, что сильно расширяет спектр приемов нападения и защиты. Например, это дает возможность совершать непредсказуемые и коварные тычковые удары «с выносом», значительно и неожиданно увеличивая рабочую дистанцию и поражая противника на расстоянии до двух шагов, а также выполнять ряд перехватов, характерных для нунча-ку-дзюцу, атакуя в нестандартных ракурсах. Также можно удерживать ханбо точно за центр, что породило массу оригинальных вариаций. Нелишне заметить, что сам Миямото Мусаси в зрелые годы почти полностью отказался от стального меча, предпочитая деревянный бокэн, который в целом аналогичен ханбо, если не принимать близко к сердцу легки а прогиб и овальность сечения. Причем, он не раз одерживал этим оружием блестящие победы над противниками, чьи руки ласкали великолепные мечи работы знаменитых мастеров.

Техника дзё (джо) пользуется традиционной популярностью у приверженцев айкидо и дзю-дзюцу, где приемы с этой палкой составляют отдельный раздел айки-джо и является необходимой частью квалификационных требований. Вся олза дзё-дзюцу детально проработана как в варианте атак и защит, использующих палку в качестве оружия, так и прошв неё.

В целом рисунок движений заметно отличается от практики иных окинавских школ и внешне повторяет манеру айкидо, имея явно круговой характер и плавный стремительным ритм. Очень подробно разработаны броски с помощью дзе, а также болевые замки и фиксации уже лежащего противника. Акценты сдвинуты с внешней «физики» движений на глубинные внутренние моменты и требуют постепенных вдумчивых тренировок, как, впрочем, и все, что относится к.древнему искусству дзю-дзюцу.

Рокусяку Бо – наиболее известное и популярное оружие, почитаемое несметным числом школ самой разнообразной ориентации. В обязательном порядке изучается почти во всех традиционных стилях окинавского каратэ, именуется обыкновенно просто «бо», и представляет собою круглый или граненый шест диаметром 3 сантиметра, изготовленный из дерева твердых тяжелых пород. Технический арсенал приемов с тестом настолько обширен, что позволяет сосуществовать целым направлениям и школам, весьма непохожим друг на друга. Очень грубо и приблизительно можно попытаться выделить две разновидности техник – окинавского и китайского типа, хотя первая и является вполне законнорожденной дочерью второй. Те, кто видел фильмы о похождениях шаолиньских монахов, легко поймут, о чем идет речь. Для китайской боевой традиции вообще характерна склонность к сложным, многоплановым и хитроумным построениям, которые при всем своей бесспорной эффективности чрезвычайно эстетичны. Работа с шестом здесь строится на обилии круговых движений, часто с оборотами вокруг тела. Шест, который нередко держат за один край, совершает стремительный полет по широким спиралям, восьмеркам и эллипсам, то взлетает, то опус кается, то выходит на тычковый удар. Много подсечек. Порою оружие используется как опора для совершения прыжка или высокого удара ногой.

Шест вообще являлся и является до сих пор фирменным оружием монахов, а также адептов ушу стиля обезьяны, традиционно восходя в этом к легендарному царю обезь ян Сунь У-куну, Великому мудрецу, равному Небу, с его знаменитым железным посохом толщиной с чашку.

Окинавская работа отличается, как и все остальное, большей простотой, лаконизмом и жесткостью, если не сказать – жестокостью. Причины тому были уже оговорены, и возвращаться к ним не стоит. В окинавских стилях преобладают короткие тычковые и компактные, неразмашистые круговые удары и защиты, несущие в себе, тем не менее, смертельную мощь. Значительно уступая китайским техникам в эстетике, они безусловно надежны и действенны, что проверено веками схваток с вооруженными противниками. Существует великое множество разнообразнейших и весьма колоритных ката с шестом – наследие великих мастеров прошлого, закодировавших и донесших таким образом до наших дней традиционное искусство работы с этим прекрасным предметом, по праву названным «матерью всего оружия».

Хассяку Бо и Кюсяку Бо – длинные шесты, соответственно, по 240 и 270 сантиметров. В наши дни они гораздо менее популярны, чем универсальный двухметровый цв'ст. Хотя эдакая оглобля и предоставляет своему владельцу известные преимущества в бою на длинных дис-ынциях, вместе с тем она требует обширного свободного пространства, и практически бесполезна в лесу, на улице среди заборов, и в других подобных местах.Техника работы не отличается какими-либо особенностями, разве что несколько чаще используются широкие круговые движения, сметающие подсечки с хватом двумя руками за один конец, да ещё очень длинные выносные удары по всем уровням. В отличие от стандартного шеста, такие удары несут в себе гораздо большую силу из-за изрядного веса предмета и оттого, что путь разгона его в руках длиннее, чем в случае с коротким оружием.

В разных регионах и школах применялись и применяются различные типы шестов. Так, если на Окинаве классическим считается именно рокусяку Бо, тяжелый и жесткий, то в китайской традиции характерен более длинный (свыше двух метров), эластичный и гибкий шест, совершающий в моментфиксации удара изрядные упругие колебания, что даже используется в качестве технического элемента.

Вообще о всевозможных разновидностях палок и об искусстве боя с ними можно говорить почти бесконечно,

как именно палка, какой бы длины и толщины она не была, абсолютно бесспорно является древнейшим из всех Прочих видов оружия, ведя свою родословную от темных доисторических времен. И ничто другое не представляет само по себе оружие в меньшей степени, нежели обыкновенная палка, легко приобретающая в опытных руках почти абсолютную эффективность.

Прохор, принеси-ка пистолет,

Да костыль чугунный не забудь!

(Л. Сергеев)

Тонфа (реже – туйфа) олицетворяет собою как бы некую визитную карточку окинавских боевых искусств, являясь оригинальным и уникальным оружием, присущим почти исключительно данному региону. Конструктивно это все та же короткая палка, но с добавочной поперечной рукояткой. Чаще всего происхождение тонфа выводят от рукоятки мельничного жернова. Вполне возможно, что на Окинаве существовали в точности такие рукоятки, однако гораздо достовернее выглядит версия исхода идеи тонфа опять же из Китая, где задолго до появления проблесков цивилизации на островах Рюкю уже вовсю дрались с использованием ору жия, именуемого гуай (боевой костыль), или «костыль свято го Ли». Но китайский прототип длиннее, тоньше, и не имеет явно выраженной «головки» на рукояти, что очень существен но влияет на технику движений и их арсенал в целом. Кро ме того, на Окинаве с самого начала тонфа стали использовать в парном варианте для обеих рук, тогда как на континенте длинный костыль часто подхватывался второй рукой за дальний конец. Это давало целый ряд сложных скруток, подстя вок, зацепов и перехватов, каковые почти полностью отсутствуют в окинавских стилях из-за иной геометрии оружия и его парности. Зато мощь и эффективность островных техник несравненно выше, ибо приемы боя рождались, отсеивались и шлифовались в ожесточенных схватках с лихими рубаками, где единственная неточность стоила жизни, а бить следовало однозначно наповал. Мастер тонфа вполне мог выйти на бой с несколькими вооруженными противниками и победить (то есть поубивать) их всех до единого, чему существует немало исторических свидетельств.

Как все прочие палки, тонфа изготавливаются из тяжелой твердой древесины, способной противостоять ударам меча, и могут различаться между собой формой сечения, весом и пропорциями, хотя и в небольших пределах. Гораздо заметнее отличаются друг от друга школы и стили работы с этим оружием, но и то лишь преобладанием каких-то одних элементов над другими. Перевес в сторону тычковых, круговых либо полнооборотных движений с прокруткой рукояти в кулаке всегда создает неповторимый пространственный рисунок и может служить отправной точкой идя идентификации стиля. Также в некоторых случаях применяется тонко проработанная техника перехватов тонфа, а длинный или короткий конец с использованием рукояти для остроумных зацепов, заломов, болевых замков и удушений. Именно этот раздел с успехом взят на вооружение полицией многих стран, применяющей его для фиксации и конвоирования задержанных преступников.

Для тех, кто знаком с техникой каратэ любого стиля, не составит особого труда освоение работы с тонфа, поскольку все манипуляции с зажатыми в кулаках брусками полностью повторяют классическую базу блоков и ударов «китайской руки». Дополнительной проработки потребует лишь фури-вадза, сиречь обороты оружия вокруг рукояти как оси вращения, да нехитрые перехваты, зацепы и скрутки. Данный раздел предоставляет обширное поле деятельности для любителей изобретать собственные комбинации и сочетания известных приемов, так как довольно сильно зависит от личных особенностей телосложения и склонностей к тем или иным способам убеждения противника.

Однако, как и во всех боевых искусствах, кажущаяся простота скрывает под собою необходимость многолетнего упорного труда, и даже вполне элементарное движение типа прямого удара цуки или блока агэ-укэ требуют тысячекратных повторений при самом внимательном, критическом и вдумчивом отношении. Только при таком подходе незамысловатые рукоятки дадут своему владельцу стопроцентную возможность побить любого противника – хоть с ножом, хоть с ломом в руках. Остается добавить, что издревле особенным мастерством в изготовлении и применении тонфа славились на Окинаве район Цукэнситахаку и близлежащий островок Хамахига, что нашло отражение в названии одной из самых популярных ката – Хамахига-но-тонфа. В настоящее время тонфа-дзюцу входит как обязательный раздел в программу ряда школ традиционного каратэ.

Скованные одной цепью,

Связанные одной целью…

(«Наутилус Помпилиус)

Нунчаку в современном мире завоевала столь гром кую популярность, что трудно отыскать на Земле уголок, где всякий мальчишка не знал бы этого простого восточного оружия. Ничто более не может соперничать с нунчаку по известности, основу которой положил, как принято считать, победоносный Брюс Ли, продемонстрировавший всему миру с экрана виртуозную работу дотоле неведомым инструментом. Начавшийся вслед за этим повальный бум привел в итоге лишь к тому, что уголовные кодексы большинства стран признали нунчаку холодным оружием, со всеми вытекающими юридическими ограничениями. В глазах неискушенной публики этот нехитрый предмет предстает сегодня чем-то вроде «абсолютного оружия», хотя в действительности дело.обстоит совершенно иначе. Этот факт нашел свое отражение даже в специальной (для служебного пользования) справочной литературе, где работникам следственных органов и судов рекомендуется в каждом конкретном случае учитывать степень владения данным предметом, поскольку эффективность и опасность нунчаку находятся от этого в самой прямой зависимости. Человек, впервые взявший в руки финку, может спокойно уложить на месте и двоих, и троих, но ,где он размахнется нунчаку, то наверняка прибьет лишь самого себя. Попав же случайно по противнику, в худшем варианте оставит того с огромной болезненной шишкой на самом красивом месте – неприятной, но безопасной для жизни Убийство в данной ситуации может носить исключительно непреднамеренный характер. Однако с ростом тренированности эффективность действий с нунчаку растет так стремительно, что очень скоро начинает значительно превосходить любые ножи, ломы, топоры и прочий страшный инвентарь. Умелая работа «палочками на веревочке» производит гипнотическое впечатление, способное отрезвить самого отпетого агрессора, не говоря уж о том, что первый реальный улар вдребезги разбивает кисть вооруженной руки, а второй проламывает кости черепа, что не раз проделывали окинавские жители, разделившие нелегкую судьбу своего острова.

История нунчаку аналогична и параллельна истории тонфа Первоначально идея соединения двух или более дубинок гибкой связкой зародилась, как и многое другое, в древнем Китае, где нашла воплощение во множестве вариантов этого, так называемого, «секционного» оружия. Поведя свой жизненный путь от обыкновенного крестьянского цепа для обмолота рисовых снопов, оно вскоре превратилось в самостоятельное и обширное семейство в длинном ряду боевых приспособлений. Но китайцы не были бы китайцами, не создай они бес численного разнообразия таких предметов, хотя основных разновидностей не так уж много. Прежде всего, секционное оружие возможно классифицировать по числу элементов в связке -от двух до двенадцати и более. Однако наращивание количества переводит снасть в иное качество, приближая её к цепям и лишая существенных преимуществ. Реально заслуживаю! внимания только двух- и трехзвенные варианты. Длина каждой отдельной дубинки и их взаимные пропорции не играют особой роли и слабо влияют на технику использования в бою Здесь можно упомянуть двухзвенный шест лянцзегунь с дли ной плеч до одного метра, а также чрезвычайно популярный, эффективный и знакомый нам по многочисленным китайским фильмам трехзвенный саньцзегунъ с 60-сантиметровы ми секциями. Известными мастерами орудовать им были всё те же шаолиньские монахи.

Окинавцы, поставленные в невыносимые условия категорическим запретом на ношение любого режущего оружия, как никто сумели оценить и развить идеи китайцев, воплотив их в незначительно измененном виде в то, что известно сегодня решительно всему человечеству как нунчаку. Китайский прототип отличается чуть более длинной (два-три кулака) связкой между брусками, и именно его мы наблюдаем в руках Брюса Ли. Окинавский стандарт составляет один кулак (около 10 см) при длине брусков до 34 см. Классической островной нунчаку, вероятно, следуем признать восьмигранные дубинки с небольшим конусным сужением от конца вовнутрь, соединенные тонким шелковым (теперь капроновым) шнурком указанной длины. И прежние века окинавское простонародье не знало токарных станков, а тем более – по металлу. Поэтому популярные и весьма удобные в работе современные изделия с вертушками на шарикоподшипниках, да еще с возможностью угловых компенсаций, никак не могут считаться традиционными, равно как и точеные круглые нунчаку с поясками для удобства удержания. Оружие, оснащенное цепочкой, юраздо тяжелее, так как требует для баланса нагружать внешние концы брусков заделкой свинца или насадкой массивных стальных (латунных, бронзовых) колец. Зато такая штука позволяет уверенно ловить цепью ножи и другие пстрые предметы, способные перерезать шнурок, а также формирует существенно более жесткий захват руки противника – вплоть до перелома. Увы, именно «цепные» экземпляры приводят служителей закона в особенно гневное состояние и навлекают на бедовую голову неосторожного носителя кары гораздо более тяжкие, чем в случае с якобы безобидными веревочками.

Таким образом, повсюду мы видим и сильные, и слабые стороны. Если же принять во внимание индивидуальность пропорций тела, физического потенциала и личных вкусов, то перед желающим освоить своенравные нунчаку открывается самый широкий выбор.

Техника работы, как и в случае с шестом, также может быть условно поделена на окинавскую и китайскую, характерные особенности которых нам уже известны. Китайский метод – это виртуозная ловкость непрерывных эллипсов, восьмерок, перехватов и переводов оружия с одного уровня па другой, из плоскости в плоскость, а в целом – явное преобладание скоростных круговых ударов в самых немыслимых ракурсах. Движения сливаются в один нескончаемый полет, сопровождаемый только шелестом воздуха. В окинавском подходе заметна большая доля тычков как одним, так и двумя брусками одновременно, очень часты захваты Зуки противника в замок, удушения с забросами шнурка вокруг шеи (дзимэ-вадза), и прочие вариации ближнего боя. Обусловлено такое отличие все той же разницей исходных исторических условий. Вести бой на средних и дальних дистанциях с вооруженным мечом самураем означало смертный приговор. Оставалось одно – отведя скользящим движением фатальный клинок, тотчас входить в ближний бой с максимально концентрированным цуки либо захватом. Внеш не окинавская работа выглядит лаконичней, жестче и основательнее, хотя на деле ни то, ни другое течения не уступают друг другу. В конечном итоге, гораздо больше значат личные качества мастера, нежели стилевые нюансы техники, тем более, что отчетливой границы провести невозможно.

Однако практика показывает, что существует изрядный, но малозаметный для неопытного глаза разрыв между действительным и мнимым мастерством. Очень многие из тех, что приходят сегодня заниматься в группы кобудо, уже владеют в какой-то степени техникой нунчаку из-за её популярности и простоты изготовления, а также наличия достаточного числа брошюрок с описанием базовых приемов. Опять же, видеопрокат предоставляет массу кинофильмов, в которых посвист цепей и дубинок заполняет большую часть экранного времени. Но, как и полагается, такие фильмы оказывают доверчивым энтузиастам скверную услугу, поскольку кино и жизнь есть вещи диаметрально противоположные, и мы видим на экране не реальную эффективную технику, а увлекательное трюковое шоу. При этом актер вполне может быть первоклассным мастером – просто он действует по законам жанра.

И вот, хотя человек способен ловко и замысловато вращать и перехватывать из руки в руку свое оружие, при ближайшем рассмотрении обычно выясняется полнейшее отсутствие четко поставленного удара, а уж о блокировках и говорить не приходится. То есть налицо всего-навсего недурно отработанное умение жонглировать данным предметом. Результатом подобных движений может быть лишь подбитый глаз, ушибленная рука, да лиловые шишки на поверхности вашего оппонента. Реальная техника нунчаку требует долгой, монотонной, скучной, болезненной и вдумчивой тренировки на месте и в перемещениях, с открытыми глазами и вслепую, быстро и медленно, и так далее. Особенно Тщательно следует прорабатывать кистевые движения, ибо сильная кисть и гибкое запястье – единственный ключ к сердцу капризных палок. Но как раз это и отсутствует у большинства доморощенных мастеров. Нелишне помнить о том, что без овладения «точкой» и тандэном нечего и думать о достижении истинной мощи в ударах и неуловимой легкости в блоках и перехватах. Также не стоит заниматься нунчаку и только нунчаку, это тупиковый путь. В Старину каждый мастер являлся универсалом, одинаково успешно орудуя как голыми руками, так и любыми предметами. Невозможно достичь успеха в одном, игнорируя все Детальное. В китайской песне говорится:

Сын хорошего лучника

Сначала должен плести корзины,

Сын хорошего литейщика

Сначала должен шить шубы.

На практике отличные результаты дает нехитрый метод. После двух-трех месяцев напряженных занятий, скажем, шестом, следует на какое-то время позабыть о нем и переключиться, например, на тонфа, ханбо или что-нибудь иное. Зато потом, вернувшись к технике шеста, вы будете приятно удивлены качественным прогрессом, возникшем Словно ниоткуда. На самом деле внутренняя подсознательная работа никогда не прекращается, продолжая где-то в глубине шлифовку и фильтрацию усвоенного материала. Он неспешно сортируется и раскладывается по полочкам, обогащаясь одновременно иными, но родственными элементами. Поэтому, усиленно тренируясь с нунчаку, вы тем самым точите технику ханбо, и наоборот – ведь базовые перемещения, позиции и работа с «точкой» одинаковы для тех стилей кобудо и каратэ.

Особенное значение в нунчаку-дзюцу имеют упражнения на снарядах, так как, в отличие от иных разновидностей оружия, секционные предметы слабо контролируемы и опасны даже для владельца. Все современные защитные приспособления в комплекте с легкими пластиковыми нунчаку, помимо того, что стоят немыслимых денег, способны лишь испортить ученику реальную традиционную технику. Скорее всего, такая оснастка годится исключительно для спортивных соревнований, и не имеет к подлинному боевому искусству Окинавы ни малейшего отношения. Из упомянутых же снарядов наилучшим образом зарекомендовали себя набитые песком (пополам с опилками) отрезки пожарного рукава большого диаметра, длиной полтора-два метра. Будучи подвешенным, такой рукав позволяет наносить все типы ударов на любом уровне – от верхнего до самого нижнего, а также производить удушающие захваты. Но особенно хороши в этом качестве отрезки гимнастического каната, связанные параллельно в жгут, по несколько штук вместе. Разумеется, идеальной мишенью мог бы служить борцовский манекен из натуральной кожи, полностью имитирующий человеческую фигуру. Беда в том, что через пару недель интенсивных тренировок дорогостоящая снасть расползется на лоскуты.

Вообще же, при занятиях с нунчаку основной упор следует делать не на дубовую силу ударов, а на ловкость, скорость и точность. Такую точность, чтобы вы могли чувствовать дистанцию до сантиметра, и были бы способны снести огонек сигареты, не повредив её. Тренировки с напарником сводятся к отработке блоков от любого холодного оружия, включая ножи, а также захватов его рук и шеи. Искусство это весьма хитрое, требующее тонкого понимания противника и отменной проворности в движениях. Лучшим подспорьем здесь служит базовая техника айкидо и дзю-дзюцу. В бою против нескольких противников, да при наличии обширного пустого пространства, известные преимущества может дать умение работать с двумя нунчаку, но это уже высший пилотаж, доступный лишь искушенному мастеру. Стоит заметить, что при такой круговерти он будет лишен возможности совершать перехваты из руки в руку (поскольку обе заняты), а ведь именно «стянутое» положение типа мусо-камаэ или маки-камаэ обладает наибольшим потенциалом для нанесения сокрушительных ударов.

Таким образом, стремление овладеть нехитрой окинавской игрушкой оборачивается на деле необходимостью  освятить ей часы, дни и годы самоотверженного, порой болезненного труда – к счастью, вполне благодарного.

* * *

Взял он  вилы и топор,

И отправился в дозор.

(П. Ершов)

Из металлического оружия Окинавы самым известным является стальной трезубец сай с длинным, до 40 см, центральным клинком (или, скорее, прутом) и отходящими от Гнего в стороны двумя фигурными усами ёки, образующими нечто вроде гарды. Рукоятка длиной в один кулак заканчивается овальной либо заостренной шишкой, позволяющей наносить мощные точечные удары. Традиционный окинавский сай изготавливается цельнокованым из одного куска металла, но современные фирмы, производящие восточное оружие на продажу большими сериями (например, «Квон»), Попросту приваривают ёки к выточенному на токарном станке клинку с последующей термообработкой, шлифовкой и хромированием. Несмотря на удобство в работе и превосходный внешний вид, такие сай нельзя считать традиционными.

Сай-дзюцу как обязательный раздел входит, наряду с бо, тонфа- и нунчаку-дзюцу, в программу большинства старых школ окинавского каратэ. Прежде мастера носили обыкновенно сразу три сай – два для фехтования обеими руками, и один в качестве запасного либо метательного оружия. Техника работы с этими, довольно увесистыми, предметами требует весьма гибких и крепких кистей, и строится во многом на переходах клинка с прямого на обратный хват посредством проворота вокруг большого пальца. Именно этой цели и служат плавные изгибы и пропорции «усов», позволяя к тому же захватывать, словно в ловушку, любое оружие противника. Наиболее действенными атакующими приемами являются прямые тычковые удары и мощные круговые выбросы изнутри наружу, то есть из базового обратного хвата на прямой. Для блокирования чаще всего используется взятый, опять-таки на обратный хват, сай, клинок которого лежит вдоль предплечья от кисти до локтя.

Будучи кованы из добротной стали, такие трезубцы в руках мастера давали ему шанс не просто выжить в бою с опытным фехтовальщиком, но одержать уверенную победу в схватке с несколькими противниками. История умалчивает, откуда возникла идея такого оружия и техника работы с ним, но большинство источников непосредственным предком сай называют металлическую вилку для рыхления почвы либо ритуальные трезубцы, бывшие религиозным атрибутом.

Полезно помнить, что человек, задавшийся целью овладеть искусством сай-дзюцу, не добьется решительно ничего, если для начала не освоит хотя бы базовой техники любого стиля каратэ, так как никогда за всю историю Окинавы эти дисциплины не существовали отдельно одна от другой.

Менее известным, хотя даже более грозным, чем сай, является классический боевой серп кама - вероятно, самое эффективное оружие после меча. Недаром его так любили рациональные и предусмотрительные реалисты ниндзя. Сегодня многие имеют возможность познакомиться с этим предметом и техникой работы с ним, наслаждаясь кровавыми боевиками о похождениях «ночных демонов». В отличие от сай или нунчаку, серп представляет собой крестьянское орудие труда в чистом виде, без каких-либо изменений или пополнений в конструкции. Даже отдаленно не напоминая привычный нам европейский серп, окинавский кама более неего похож на миниатюрную косу для одной руки, или на ледоруб с заточкой нижней части клюва.

Арсенал приемов с серпами обширен и замысловат, но пазовый принцип всего один – передняя рука отводит орудие противника в сторону, а вторая тут же атакует круговым движением, с протяжкой на себя или без таковой. Следовательно, поражающее действие серпа проявляется в мощном клевке, способном пробить стальной шлем (что успешно делали в средневековой Европе с помощью клевцов и чеканов) или в подрезающем ударе, особенно эффективном, когда целью были руки, ноги или шея противника. Из-за неприятной особенности серпов обходить препятствие своим длинным клювом, их размахи чрезвычайно трудно блокировать. Если же добавить к этому высокую мощь, обусловленную плотной посадкой короткого древка в ладони, и парность оружия, то становится понятным, отчего мастера боя с кама довольно легко побеждали рядового самурая, вооруженного одним лишь мечом.

Коварные ниндзя модернизировали серп, добавив к нему длинную цепочку с грузом на конце, и сразу получили иное оружие, именуемое гусари-кама. Его невозможно было использовать в паре, зато возникли неожиданные варианты с хи трыми захлёстами цепью ног и рук врага, а также обратный вариант, когда сам серп раскручивался широкими кругами, поражая всё и вся на значительном расстоянии. Правда, остается неясным вопрос, каким образом происходила ориентация клинка острием строго по ходу движения.

Помимо чисто боевого применения, эта снасть могла использоваться в качестве дополнительной точки опоры как вбрасываемый наверх якорь, что характерно для «невидимок», стремившихся к максимальной универсальности своего зловещего инвентаря. Кстати говоря, вслед за ниндзя и многие самураи успешно освоили гусари-кама в качестве подсобного оружия, компактного и легко маскируемого в одежде.

К сказанному остается добавить лишь то, что более нигде в мире, а уж в Европе и подавно, мы не встречаем применения подобного оружия. Да и на всех японских островах, включая Окинаву, подлинных мастеров кама-дзюцу совсем не много, во всяком случае, гораздо меньше, чем знатоков прочих традиционных техник.

Помимо перечисленных разновидностей «древнего искусства» обращения со всевозможными предметами, как превращенными в оружие, так и бывшими им изначально, существует преизрядное число других «дзюцу», в том числе вполне экзотических. Японцы не были бы японцами, не доведи они каждое из таких направлений до абсолютного совершенства, при котором решающее значение придается даже самым не значительным нюансам и деталям движений, что и породило в итоге феноменальную эффективность подобных систем. К качестве иллюстрации можно назвать танто-дзюцу (работа с ножами), сюрикэн-дзюцу (искусство метания предметов), яви ра-дзюцу (работа с короткой ладонной палочкой), тэкко-дзюцу (работа с кастетами), ходзё-дзюцу (искусство связывания противника) и многое другое. Причем в каждом конкретном случае мы имеем дело с развитой традицией, школами, патриархами, и так далее, чего никогда не знал Запад.

* * *

Так или иначе, но большую часть своей долгой истории человек прошагал с оружием в руках, и это является такой же неотъемлемой частью бытия, как еда, питье или строительство жилищ. А потому и искусство обращения с ним ценилось всегда и повсеместно. Вероятно, так оно и будет впредь – пока не изменится сама наша грешная натура.

Глава 3  Как вихорь свистнул острый меч…

Кое-что о самурайском мече

 Он был плавлен в огне небывалом,

 Он стократную испытал закалку,

 И в сраженьях непобедимым стал он,

 От такого меча помереть не жалко!

(У Чэн-энъ,«Путешествие на Запад»)

 Он видит множество мечей,

 Но все легки да слишком малы,

 А князь красавец был не вялый…

(А. С. Пушкин, «Руслан и Людмила»)

Своеобразие и уникальность японских клинков вообще, и больших самурайских мечей – в особенности, настолько общеизвестны и очевидны, что представляется весьма соблазнительным посвятить этому вопросу отдельную главу, хотя объем материала просто безграничен, и никакая (публикация не в состоянии полностью вобрать в себя этот многовековой феномен. Поэтому мы лишь попытаемся, хотя бы вскользь, прикоснуться к некоторым основным аспектам легендарного оружия. Это абсолютно необходимо, так как вся вышеописанная оснастка традиционного окинавского кобудо создавалась и совершенствовалась исключительно как средство борьбы против меча – главного оружия самурая. Немыслимо в полной мере овладеть тонфа или, скажем, шестом, слабо представляя себе возможности и характеристики их основного соперника в бою, некоторое понимание которых может дать отрывок из «Сказания о Ёсицунэ» (перевод А. Стругацкого):

«С этими словами он подскочил к Нагасаки Таро и одним ударом меча перерубил ему правый набедренник, коленную чашечку, седло и пять ребер его коню. Конь вместе со всадником зашатался и рухнул на землю.»

Наряду с, казалось бы, всенародной кино-осведомленностью в вопросах восточного оружия, реально процветает восхитительная безграмотность, которая проявляется тотчас же, стоит завести более или менее детальный разговор с любым из нынешних «знатоков», умело скрывающих скудность познаний за стеной апломба. Уловив растущий интерес к японским клинкам, множество оружейников по всему свету (включая крупные немецкие, испанские, тайваньские и прочие фирмы) принялись серийно производить и продавать огромное количество своих изделий, имеющих броский внешний вид (издали) и не имеющих к подлинной японской традиции ни малейшего отношения. Не вдаваясь в дебри металлургии, процессов ковки и термообработки, можно легко заметить, что упомянутые клинки изготовлены из листового проката и полностью лишены всех основополагающих характеристик, в том числе и чисто внешнего, геометрического порядка. Иными словами, за солидные деньги покупателям предлагается некая фантазия на заданную тему.

Между тем в самой Японии традиция выделки настоящих «японских» клинков живет и здравствует, а отдельные мастера даже объявлены живым государственным достоянием. Регулярно проводятся общенациональные конкурсы оружейников, полировальщиков, изготовителей ножен, рукоятей, цуб и прочей мелкой фурнитуры, которая входит в состав букэ-зукукри, то есть полной монтировки меча. Здесь следует оговориться относительно того, что в понятие «японский меч» включается также и малый меч вакидзаси, и всевозможные ножи, и даже нагината, представляющая собой своеобразный тяжелый меч на длинной (до 2 метров) рукояти, ибо все они, не принимая в расчет размеров и нюансов формы, обладают идентичными структурными параметрами. Кривой и длинный тачи в парадных лаковых ножнах, при драгоценной цубе, и прямой короткий клинок, спрятанный в простой дорожной палке -оба одинаково великолепны и смертоносны, неся под узорной зеркальной гладью полированной стали весь многовековой опыт, прошедший наилучшую проверку в горнице непрерывных войн, набегов и просто мелких стычек, когда между жизнью и смертью стояли лишь мастерство кузнеца да собственное проворство и хладнокровие.

Давайте поглядим как бы сверху на необозримо долгую историю японского меча, и тогда, может быть, этот феномен станет для нас понятнее и ближе.

Начало эпопеи тонет в бездне ушедших времен, и достоверным считается лишь тот факт, что до середины Хэйянской эпохи, то есть почти до X века, в древней Японии употреблялся прямой меч китайского типа, именуемый цуруги или чокуто. Иногда его именуют кэн, хотя этим словом принято обозначать прямой меч с односторонней заточкой, тогда как цуруги были обоюдоострыми. Как уже говорилось, прямой меч ниндзя (синоби-кэн) есть не более чем выдумка кинематографистов, поскольку неизвестно ни единого подлинного экземпляра этого фантастического оружия. Лишенными прогиба (му-зори) выполнялись исключительно потайные виды клинков, предназначенные для скрытого ношения во всевозможных палках и древках. При этом они, естественно,  оснащались пресловутой квадратной цубой, ставшей сегодня словно верительной грамотой «ночных демонов». Цуруги имеет безусловно китайское происхождение, как формой, так и прочими характеристиками вполне напоминая классический цзянь, на острие которого держалось могущество Поднебесной империи уже за тысячу лет до описываемого периода. Сохранилось много изображений знаменитых героев древности, сжимающих в руках именно такие мечи.

Цуруги с обвившимся вокруг него драконом был излюбленным инаиболее часто употребимым сюжетом граверов и художников, украшавших клинки и прочие аксессуары мечей. Такая гравировка даже имела собственное наименование – «Гё-но-Курикара».

Принято считать, что. знакомый нам сегодня слегка изогнутый клинок с односторонней заточкой проник в Японию из Кореи, и до конца эпохи Хэйян (на протяжении Х-ХП веков) полностью вытеснил чокуто с исторической сцены. Почти сразу обретя современные габариты и форму, он благополучно прошествовал через восемь столетий непрестанных кровавых боев, доказав на практике абсолютное и беспрекословное совершенство своих пропорций и технологии. Аналога подобной живучести невозможно отыскать более нигде в мире.

Конечно, никто не вправе принижать достоинств индийских или дамасских булатов, толедских клинков, и некоторых иных, отдельно взятых порождений феноменального мастерства, однако здесь есть два существенных «но».

Во-первых, секреты изготовления и ковки подлинных восточных булатов давно утеряны, что бы там не мудрили хитроумные американцы при помощи своих могучих прокатных агрегатов и вакуумных печей. При всей внешней красоте их клинки отнюдь не обладают теми выдающимися боевыми качествами, что воспеты в веках и, собственно говоря, составляли самую суть легендарного оружия. О так называемых «дамасках» или, попросту говоря, стальных многослойных полосах, изготовленных при помощи кузнечной сварки металла с различным содержанием углерода, и вовсе не стоит упоминать. Современные изделия (чаще всего ножи) из подобного материала ничуть не лучше простых клинков добротной высокосортной стали, и превосходят их исключительно великолепием поверхностного узора. Одному лишь Петру Аносову удалось в прошлом веке воссоздать в полном объеме утраченный технологический комплекс булата, но и эти знания ушли в небытие, несмотря на подробнейшую документальную фиксацию всех, казалось бы, деталей процесса. Вероятно, кухня эта вообще не поддается четкой регламентации и поверке «гармонии алгеброй», потому что слишком многое здесь зависит от личности мастера, его интуиции и еще многого другого, чему нет и названия.

По-вторых, никогда и нигде в мире клинок не соединился с прочими составляющими меча настолько жесткими и нерушимыми узами, как это было в Японии, повторяю, на притяжении всех восьмисот лет. Японский меч – это симфония, из которой невозможно выбросить ни единой ноты, не разрушив всего произведения. Каждый, абсолютно каждый шаг и этап в создании меча имел и имеет за собой глубокие традиции, школы, течения, великих мастеров и огромное множество фамильных секретов, передаваемых исключительно «от сердца к сердцу» немногим избранным ученикам, являющимся зачастую сыновьями мастера. Если в Европе центральной и, как правило, единственной фигурой в процессе рождения меча был кузнец, осуществлявший весь цикл операций, от черновой проковки полосы до окончательной полировки готового клинка, заточки и оснастки для своего детища рукоятью и гардой, то в Японии подход к данному вопросу изначально был совершенно иным - изделие переходило из рук в руки по цепочке узких, невероятно изощренных в своем деле специалистов, неспешно поводивших его до полного совершенства.

И очень сжатом, лаконичном виде весь долгий путь создания классического нихон-то может быть разделен на несколько этапов. Разумеется, как и повсюду в мире, центральной фигурой остается кузнец. Именно он начинает таинство, выплавляя в традиционной печи, именуемой татара, исходный слиток стали. Плавка ведется исключительно на древесном угле, а сырьем служит черный песок, почти целиком состоящий из окиси железа. Иной руды в Японии просто нет, и этот факт играет немаловажную роль, так как невзрачный песок содержит микроколичества молибдена, вольфрама и некоторых других элементов из тех, что именуются в современной металлургии легирующими присадками. В итоге уже древние японцы, сами того не ведая, получали превосходную легированную сталь.

Готовый слиток мастер на глаз (!) разделяет на части, одна из которых (с содержанием углерода до 1,5%) идет на изготовление жесткой оболочки клинка, а из металла с содержанием углерода до 1% создается пластичный сердечник. Как та, так и другая, заготовки проковываются, оттягиваясь и сгибаясь, много раз, приобретая в результате мелкослоистую плотную структуру, чрезвычайно повышаю щую все прочностные характеристики стали и дающую, кроме того, изумительно тонкий кружевной поверхностный узор хада, проявляющийся, однако, лишь после долгой, профессиональной и сугубо традиционной полировки.

На словах все просто и быстро – сердечник заковывают в центр высокоуглеродистого бруска, и полученный пакет оттягивают в полосу, отдаленно напоминающую клинок. После этого специальным ручным стругом производят грубую формообразующую обдирку, придавая полосе требуемый профиль. Завершают работу напильником и черновой шлифовкой на крупнозернистом камне. На данном этапе клинок уже вполне похож сам на себя.

После этого начинается главное волшебство, не поддающееся никакой математике – термообработка. Производится она исключительно мастером (хотя обдирка обыкновенно доверялась ученикам), и состоит из закалки (яки-ирэ), отпуска (яки-модоши) и старения клинка. Основной секрет японской закалки состоит в том, что металл предварительно покрывают слоем специальной обмазки на основе глины. Процесс, именуемый тсучиоки, требует поистине адского терпения, осторожности и огромного опыта, но зато позволяет получить в итоге не просто сочетание таких полярных свойств, как пластичность и твердость одновременно, но порождает феномен невиданной красоты – мерцающую кружевную дорожку хамон, отделяющую закаленную кромку якиба от основной эластичной зоны джи. Этот аспект является абсолютно уникальной, сугубой принадлежностью японских клинков, не встречаясь более нигде и никогда, но проявляется, как и хада, только в результате многотрудной специальной полировки.

Если отбросить в сторону неизъяснимые тонкости интуитивного порядка, то сама по себе закалка проста и незамысловата. Покрытый обмазкой клинок разогревают в горне на древесном угле до необходимой температуры и погружают затем в чистую, холодную, слегка подсоленную воду. То, что температура, время выдержки в горне и скорость погружения клинка в воду, равно как и угол погружения, определяются мастером на глаз – очевидно, но при этом огромную и даже основную роль играет его внутреннее духовное состояние, так как в единый миг дух творца сливается со стихиями огня и воды, порождая чудо оружейного искусства, и характер меча является отражением и от духа. Поэтому ни один настоящий художник не приступал и не приступает к работе, не очистив себя постом и молитвой, и не облачившись в торжественные церемониальные одежды, без соответствующего обряда. Важность такого подхода и его результаты великолепно иллюстрируются многочисленными и вполне достоверными легендами о мечах, имевших свой собственный норов, как бы чинность, не менявшуюся десятками и сотнями лет, кто бы ни былих хозяином в данный период времени. Известны мечи, «несущие жизнь», словно распространяющие вокруг себя ауру спокойствия и безмятежности, но точно также известны и мечи-злодеи, которые постоянной жаждой убийства толкали своих владельцев на безрассудные и опасные выходки. Худшие из подобных созданий «любили» причинять боль и страдания именно тем, кому призваны были служить верой и правдой, и часто доводили их до смерти.

Документальное подтверждение сказанному мы находим в истории жизни знаменитого мастера Мурамаса Сандзо. Он работал и жил, по японским меркам, не так уж давно – в середине XIV века, обучившись искусству у совсем уже легендарного Масамунэ. Интересно, что клинки последнего, при всей своей феноменальной остроте и прочих боевых характеристиках как раз славились миролюбием и словно бы «нежеланием» разрушать и убивать. Мурамаса же, бывший по свидетельствам современников человеком вспыльчивым и раздражительным, невольно накладывал отпечаток своей души на творения рук – его мечи заслужили репутацию «жадных до крови». Владеть таким клинком опасно, поскольку он «притягивал» ситуации, буквально вынуждавшие хозяина вступать в схватки. Нередко они ранили собственного владельца. Известно, что члены семьи Токугава очень боялись мечей Мурамаса, ибо и сам Иэясу Токугава, и его дед Киёясу, и его отец Хирота-да – все пострадали от них, будучи ранеными или убитыми. Старший сын Иэясу, приговоренный к сэппуку, также был в процессе ритуала обезглавлен клинком Мурамаса. Токугава настолько ненавидели творения этого мастера, что при любой возможности уничтожали его мечи.

Все сказанное относится, разумеется, не только к мечам, но к любым изделиям рук человеческих. Просто в данном случае влияние личности творца проявляется максимально наглядно и самым ужасным образом. Всякому оружию вообще присуща некая мистическая особенность или свойство – создавать вокруг себя ситуацию, требующую его применения. Когда на это накладывается соответствующая склонность владельца, то наихудшие последствия не заставят себя долго ждать, и висящее на стенке ружье обязательно выстрелит. Но вернемся к нашему технологическому процессу.

По завершении описанных операций кузнец производил соринаоши (правку искривлений клинка) и каиджи-„юги (предварительную шлифовку поверхности), наносил на хвостовик своего рода штриховой код ясуримэ в виде сетки тонких линий, что являлось как бы подписью мастера, сверлил отверстие для шпильки мэкуги, крепящей клинок в рукоятке, и ставил имя и дату. Также он мог прорезать хи (долы) вдоль спинки клинка, зачастую поручая эту работу ученикам, хотя большинство японских мечей имени простой гладкий профиль ромбовидного сечения. На этом труд кузнеца считался завершенным, поскольку заходить далее не позволяла профессиональная этика, а гото-Ш.1 II клинок поступал в чуткие руки полировальщика, которому суждено было после многодневных кропотливых Глопот придать ему зеркальный блеск и остроту бритвы.

Стоит, однако, оговориться о подходе японцев к отделке хвостовика накаго. Повсюду в мире черенок клинка являлся третьесортной, ровным счетом ничего не значащей деталью, на которую насаживались гарда, рукоять и тыльник. Никому и в голову не приходило обрабатывать его каким-то особенным образом. Японский же меч совершенен в любой, самой малозаметной мелочи, и доводке накаго отводилось не меньше времени, чем самому клинку. По чистоте отделки судили о мастере, тем более, что рисунок ясуриме точно указывал на принадлежность-к той или иной школе, а четкий столбец иероглифов являлся подробной личной подписью, называя порой, кроме имени и даты, массу дополнительных сведений. Вдумайтесь: даже задний срез, торец хвостовика, оформлялся в каком-то определенном, присущем данной школе стиле, и  участвовал добрый десяток их разновидностей. То же относится и к общей форме накаго, канонизированной в ряде типов. Некоторые из них имеют весьма поэтичные названия – «фазанья ножка», «днище лодки» и тому подобные. Поистине, скрупулезность и пристальность подобного отношения вызывают восторг!

Что касается собственно полировки, то вновь, в который раз приходится повторять – традиционный японский метод отделки поверхности клинка является совершенно уникальным как по изощренности технологии, так и по своим результатам. Только он в состоянии извлечь из небытия неземную феерию хада и хамон, ниои и утсури. Здесь бессильны современные абразивы, алмазы и карбиды, станки и шлифкруги. Только природные камни (обычно песчаники), взятые из веками проверенных заповедных мест, только чистая вода и нечеловеческое терпение, недели однообразного утомительного труда. Но все это не принесет никакой пользы без особенного, Богом данного чутья и таланта, который встречается лишь у одного из ста одинаково усердных учеников, если не реже.

На сегодняшний день в Японии существуют две основные школы традиционной полировки – Хоннами и Фудзи-широ, в каждой из которых практикуется свой метод подготовки кадров. По свидетельству Кенджи Мисины, одного из ныне здравствующих знаменитых представителей Хоннами, для того, чтобы из абитуриента получился первоклассный полировальщик, требуется первоклассный учитель и не менее пяти лет упорного труда. Затем – еще около восьми лет стажировки, плюс строгий экзамен. Дипломов как таковых не существует, но в узком кругу профессионалов цена каждого мастера хорошо известна, и никогда музей или частный коллекционер не доверит бесценного клинка сомнительному умельцу. Дело в том, что безграмотная полировка способна невозвратимо погубить меч, после чего никакое мастерство уже не вернет его к жизни.

Настоящий искушенный художник способен с первого взгляда оценить свойства клинка, район и место его выделки, школу, и даже мастера. Этими исходными данными определяется сугубо индивидуальный подбор камней и последовательность их применения. А камней этих, заметим, не один десяток, и неверный ассортимент неминуемо приведет к «смерти» изделия, от былого совершенства останется лишь острая полоса закаленной стали, каких тысячи по всему миру. В то же время хорошая полировка сохраняется (при надлежащем уходе) до ста лет и более, повергая знатоков в священный трепет.