Место, с которого так видно Луну

  — Ладно, — согласился переводчик, подумав. — Я скажу так. Принцесса Тар-Агне удалилась в покои, где будет учить их язык, чтобы иметь возможность разговаривать напрямую. И что я отправляюсь на пенсию.

  Он затараторил.

  Вслед за этим с принцессой произошла отвратительная история. Подбегая к Опочивальне (где всегда затворялась, чтобы как следует выплакаться), принцесса со всего лету треснулась лбом о глупый, дурацкий дверной косяк. Грохот раздался такой, что стражники у дверей сперва даже не сообразили что взорвалось. Корона грохнулась на пол и прозвенела по холодным плитам. Принцесса влетела в Опочивальню и кинулась на кровать, растирая ушибленный лоб.

  — Ай, ай, ай! — застонала она, врываясь в подушки. — Ой, как больно! Ой, как ужасно! Дядюшка! Нянюшка! Лучше бы я осталась в Приемной! Или не лучше? Нет, не лучше... Я правильно сделала, правильно, правильно! Как ужасно... Как больно... Дядюшка! Нянюшка! Ай, ай, ай!

  Она молча, мужественно терпела ушиб, хотя искры в глазах едва начинали гаснуть, и едва стал утихать звон в ушах. Она изо всех сил старалась не плакать. Но не плакать не получалось, слезы сами катились из глаз, и вскоре подушку пришлось заменить и плакать в другую.

  На грохот первой прибежала нянюшка. Она кинулась к своей ненаглядной, принялась обнимать ее и причитать по поводу разбитого лба. Шишка уже вырастала и грозила превратиться в огромную, страшную, унизительную. Голова начинала трещать и гудеть как колокол над воротами Замка.

  Послали за дядюшкой и за придворным лекарем. Дядюшка скрепя сердце осмотрел шишку и покуда воздержался от комментариев. Он отошел в угол Опочивальни, в расстроенных чувствах оглядывая сцену трагедии, где молодой лекарь пытался показать все на что был способен. Лекарь предложил массу средств — чтобы шишка перестала болеть, чтобы на лбу девочки не осталось никаких следов, чтобы она, наконец, перестала захлебываться слезами. Заплаканные принцессой подушки уже посинели от синих слез.

  Нянюшка принесла маленький пузырек с вонючей мазью, которой она всегда спасала принцессу от ушибов, царапин и ссадин (принцесса была непоседой и в раннем детстве очень шалила). Тар-Агне была раздета и уложена на кровать. Шишка была обработана мазью. Дядюшке и переживающим стражникам было предложено удалиться. Лекарь остался на пару с нянюшкой, дежурить у изголовья кровати.

  Девочка, с примочкой на голове, кряхтела, стонала, хныкала, жаловалась на судьбу и пыталась ворочаться.

  По Замку пронесся слух: принцесса расшибла голову и скоро умрет. В опочивальню прибежал поваренок: требовались разъяснения, как поступать с обедом, который уже ароматно дымился в кухнях. Получив нужные распоряжения («корочку хлеба... и полчашечки вкусного шоколада... если я не умру»), он умчался обратно, и у старого повара вырвался вздох облегчения. Обед был подготовлен как требовалось. (Правда, не обошлось без тарелки овощного супа, двух гренок и пучка зелени, которую старик-повар всегда покупал лично, в секретном месте.)

  Когда дядюшка решился заглянуть в Опочивальню, принцессы там не было: ее унесли в Каминную, где она с хныканьем заканчивала обедать. Нянюшка, лекарь и повар стояли рядом и с благоговением наблюдали, как принцесса доедает ароматный суп и догрызает пахучие зеленые хвостики. На голове ее торчала примочка, из-за которой прическу пришлось распустить, и волосы свободно падали по плечам.

  Настал черед менять примочку.

  Принцессу пересадили ближе к пылающему очагу. Вид ее вызывал жалость. Он беспрестанно стонала, кряхтела и хныкала, пытаясь увернуться от стараний ласковой нянюшки, которая накладывала на увечье целительную примочку. Лоханка с примочкой стояла рядом, на особенном столике (принесенном по распоряжению лекаря). Нянюшка — пухлая, в чепчике, в переднике, в многочисленных юбках — суетилась вокруг покалеченной.

  — О-о, нянюшка, о-о. Ведь это так щиплется, — ныла Тар-Агне. — О-о, ведь это так щиплется, щиплется, щиплется!

  — Тар-Агне! — рассердилась, наконец, усердная нянюшка. — Сядь смирно и не верти головой. Ты схлопотала увечье и теперь должна подумать об излечении. Повернись и не дергайся!

  Девочка, наконец, зажмурилась и обернулась к старушке. Нянюшка тут же уронила примочку на шишку. Принцесса взвизгнула.

  — Ай! Оно щиплется! Оно холодное! Оно такое холодное, такое противное и так щиплется, что я точно умру, наконец!

  — Сиди же и не вертись! Нашалила, теперь сиди с лекарством, несносная маленькая девчонка.

  — Я не нашалила! Оно само! А ты вместо того чтобы меня пожалеть, ругаешься! За что ты так издеваешься над своей слабой, несчастной Тар-Агне! Вспомни, как я играла у тебя на коленях! И ты, и ты, и ты мучишь меня. Какой сегодня ужасный, горький, противный день. Сначала не дают посидеть у окошка и посмотреть в дождь. Потом не позволяют приказать гадким послам, чтобы они убирались подальше. Потом мучат примочками! Если хочешь, чтобы я быстрее поправилась, отпусти меня на кровать, и я полежу, и все заживет, и не мучь меня своими примочками. Все меня обманывают, ждут моей смерти, хотят отобрать Восточные горы. Какая я жалкая, несчастная, обездоленная принцесса!

  — Ты шалунья, Тар-Агне! Видишь, что получается, если не слушаться взрослых. Вот если бы послушалась дядюшку, не сидела бы сейчас с примочкой, — обличала нянюшка, утирая пухлые розовые щечки белоснежным платочком.

  — А почему он запретил мне приказывать, нянюшка? Я принцесса, или не принцесса? И уже королева. Почти настоящая! Хочу — приказываю. Хочу — не приказываю. Скажи ему, нянюшка, пусть он не запрещает приказывать!

  — Скажу, скажу обязательно. Только ты слушайся и не заставляй меня переживать и нервничать. Мы будем менять примочку каждые два часа, и завтра вечером ты уже убежишь и, свежая и здоровая, отрубишь всем головы.

  — О-о! — рыдала увечная. — Что же мне делать, милая, славная нянюшка? Как теперь жить?

  — До свадьбы ушиб заживет, — сказал лекарь вполне уверенно.

  — Надо слушаться взрослых! — Обличения продолжались. — Завтра увечье превратит твою голову в распухший пузырь, и ты не заметишь, как нам объявят войну всякие глупые люди.

  — А все он виноват! — искренне страдала принцесса. — Еще утром запретил отрубить им всем головы! Я как знала, что не успею. О-о, как мне противно. Пусти меня, нянюшка, я пойду и прилягу. У меня трещит в голове, звенит в ушах и мерцает в глазах. И вообще, я скоро умру.

  Нянюшка собрала лечебные принадлежности и уплыла прочь. Лекарь, замешкавшись на мгновение, также покинул Каминную.

  — Девочка, иди отдыхать.

  Дядюшка подошел к креслу, где горевала принцесса. Он погладил ее по голове, она захныкала и прижалась к нему.

  — Дядюшка... Почему жизнь такая противная штука? Почему все так гадко?

  — У тебя ужасно болит, моя девочка?

  — Ужасно! — Принцесса осторожно потрогала примочку. — Хоть бы умереть скорее.

  — Иди отдыхать.

  Дядюшка мягко столкнул племянницу с кресла и отвел в Опочивальню. Там он проследил за тем, чтобы девочка улеглась, завернулась как можно уютнее, и закрыл окно занавеской — чтобы стало темно и сонно.

  — Обещай мне, что сейчас же заснешь.

  Он вернулся к кровати, на которой стонала и трогала примочку принцесса.

  — Обещаю... Только пусть отрубят голову тому, кто сделал такие двери.

  — Хорошо. Я прикажу, чтобы их раздвинули еще на три шага.

  — И чтобы отрубили всем голову.

  — Обязательно, моя девочка. Теперь отдыхай.

  Дядюшка погладил племянницу по распущенным волосам и тихо вышел из комнаты.

  Голова болела, звенела, гудела — в общем, заснуть было невозможно. Принцесса доворочалась до того, что примочка свалилась с расшибленной головы и испачкала атласную подушечку. Тар-Агне сползла с кровати, доползла до окна, просунулась в занавеску. Прижалась разбитым лбом к холодным стеклам.

  — Здорово, — прошептала она. — Вот так и буду сидеть, пока не умру.

  Потом она вдруг подумала, что умирать ей, в сущности, еще рано и решила выйти во дворик. Она прошла к Гардеробной, выудила накидку, босоножки, облачилась и вышла в маленький внутренний дворик.

  Там было здорово. Дождь недавно закончился. По небу плыли пухлые клочья с серыми брюшками. Ветер был сонный и дул вовсе не холодно. Сад был напоен свежайшим ароматом зелени и цветов, радостных после дождя. Тар-Агне решила, что умирать она действительно еще повременит, и, стараясь не обращать внимания на боль в голове, зашагала по аккуратным дорожкам. Цветы по сторонам так пахли, так благоухали, что голова стала совсем проходить. Принцесса бродила, внюхивалась в аромат и, наконец, донюхалась до того, что голова загудела уже по-другому, от запахов.

  Тогда девочка присела на маленькую скамейку рядом с дверьми и стала разглядывать небо. Пухлые рваные мокрые серые сонные облака плыли теперь так низко, что верхушка Центральной башни в них терялась и как будто не заканчивалась там вообще.

  Стояла звонкая тишина, которая всегда бывает после дождя в таких замечательных маленьких двориках, где капли сочно хлюпают с листьев в лужицы у корней. Ветер стих совершенно. Тар-Агне завернулась в накидку, лохматую, мягкую, теплую, и ей было славно (насколько славно бывает с такой шишкой на лбу). Она оглядывала свой дворик, замшелые мокрые стены и крыши вокруг.

  Тогда откуда-то справа хлопнуло. Принцесса вскочила и стала всматриваться сквозь листья, унизанные жемчужными каплями. Определенно, там справа кто-то упал со стены!

  — Ай! — воскликнула девочка не очень громко. — Кто-то ко мне крадется, кто-то хочет ко мне проникнуть, а может быть, наконец, и украсть!

  Она подхватила полы накидки и побежала на звук. Пробравшись сквозь листья, вымокнув под водопадом капель, она добежала до стен и увидела мальчика, который как раз поднимался с мокрой земли. Длинные волосы были собраны в хвост, в левом ухе сверкала серьга, но все это чепуха — за спиной у мальчика висела на ремешке лютня! Мальчик понял глаза на принцессу и замер.

  — Ты кто? — спросила принцесса, изо всех сил стараясь казаться суровой. — И зачем ты падаешь со стены, когда у тебя за плечами лютня? Ты можешь ее сломать!

  — Ничего с ней не будет, — сообщил мальчик, осматривая инструмент. — Видишь, она даже не поцарапалась, и не испачкалась даже.

  — Ты не сломал себе ногу?

  — Нет, а что? Почему я должен был сломать именно ногу? Вообще-то я падал вниз головой. Тут уж скорее сломать себе шею. А что?

  — Дядюшка запрещает мне прыгать со стен. Он говорит, что я могу сломать ногу, и тогда мне вообще не разрешать слазить с кровати.

  — А тебе не нравится все время сидеть в кровати?

  — Ненавижу. А тебе что, нравится? В кровати нужно спать, и больше там делать нечего.

  — Откуда ты знаешь? — Мальчик приладил лютню обратно за спину.

  — А зачем ты ко мне упал? — Принцесса наконец решилась подойти ближе. — Рассказывай, только честно, а то я прикажу отрубить тебе голову.

  — А что тут рассказывать. Я пришел посмотреть, умерла ты или не умерла. — Мальчик посмотрел принцессе в глаза, бездонно-синие здесь, в полумраке под мокрым деревом.

  — А зачем я тебе нужна? Какая тебе разница, умерла я или не умерла. И почему ты думаешь, что я должна умереть?

  — Люди говорят, — сказал мальчик загадочно, — что тебя пристукнули дверью послы с востока, чтобы не развязывать дорогой войны.

  — Люди говорят — не слушай! — Принцесса сердито-обиженно хмыкнула. — Так бы они меня и пристукнули, когда я прикажу отрубить им всем голову. А зачем тебе здесь у меня лютня?

  — Она всегда со мной. Я не могу ее оставлять.

  — А спишь ты тоже с ней?

  — Да. — Мальчик погладил ремешок на плече.

  — Здорово! А где ты живешь?

  — В Башне. — Мальчик неопределенно махнул рукой.

  — Да?! В этой?! — Тар-Агне указала рукой в облака, пронзенные мокрым стволом Башни. — Как здорово! А можно я приду к тебе в гости? Я никогда, никогда, никогда еще не была в Башне! Вообще ни в какой.

  — А дядюшка тебя отпустит? Ведь он у тебя такой строгий. Заставляет стоять в углу по три часа в день, иногда по четыре.

  — Люди говорят? — разозлилась принцесса. — Ничего подобного! Мой дядюшка самый добрый дядюшка в мире. А еще он самый замечательный дядюшка в мире. И самый лучший. И если кто еще скажет про него гадость, я прикажу отрубить ему голову.

  — Кому ему? Дядюшке?

  — Нет, нет, нет! — закричала принцесса и топнула, вскинув фонтанчик брызг. — Тому кто скажет, неужели не ясно? Ты глупый, да? Так своим людям и передай.

  — Не буду я никому передавать, что я глупый. Но если дядюшка тебя отпустит, тогда лучше приходи ко мне в гости ночью.

  — Это зачем? — насторожилась принцесса.

  — Из моего окна знаешь как здорово видно Луну!

  — Не знаю, — расстроилась принцесса снова и еле сдержалась, чтобы не хныкнуть. Голова заболела опять, пора было идти за новой примочкой. — Откуда мне знать? Я ведь никогда не была в Башне. — Принцесса вздохнула. — Но какая разница, откуда смотреть на Луну? Отсюда, — она обвела рукой стены и листья, — ее видно ничуть не хуже.

  — Ха, — хмыкнул мальчик с неодобрением. — Ты просто не видела. А вообще, есть такие места, откуда Луну видно так здорово, что даже мое окно в Башне полная чепуха.

  — Да?! — удивилась принцесса так, что даже взяла мальчика за мокрый рукав. — И ты знаешь такие места?

  — Только одно, если честно, — сказал мальчик с заметной досадой. — Но оно настоящее! Эх, если бы ты только знала.

  — Я хочу знать! Я хочу, хочу, хочу увидеть Луну с того места. Покажи мне его, я приказываю!

  — Хорошо. Но оно не так уж и близко. Знаешь лес на горе, за рекой?

  — Да?! — От ужаса принцесса подпрыгнула. — Но ведь это не в Замке! А я никогда не выходила из Замка... Как же мы туда попадем?.. Ведь нам нужно выходить из Замка!

  — Я знаю секретные лазы, — сказал мальчик серьезно. — Из Замка выбраться вовсе нетрудно. Я выбирался не раз, и забирался обратно, и никто меня не ловил.

  — Тогда пойдем смотреть на Луну, сегодня же! Пойдем, пойдем, пойдем! — Тар-Агне несколько раз подпрыгнула, хватая мальчика за рукав.

  — Сегодня мы не пойдем, — вздохнул тот. — Сегодня у меня репетиция. Мне, кстати, пора. Я, понимаешь, думал только к тебе заглянуть — вдруг жива? — и потом сразу на репетицию.

  — И правильно, — кивнула принцесса. — Нечего слушать каких-то людей. Но у меня шишка знаешь как болит! Знаешь как я страдаю! О-о, как я страдаю. — Тар-Агне немного похныкала (но не оттого что шишка зудела, а было нужно).

  — У тебя очень страшная шишка, — сказал мальчик серьезно. Он аккуратно потрогал шишку. Тар-Агне поморщилась, но голову убирать не стала. — Такая шишка будет заживать очень долго. Тебе, должно быть, ставят примочки?

  — Еще какие примочки. Ты даже не представляешь, как они щиплются!

  — Ха, еще как представляю. В прошлом году, когда я упал с бука и тоже разбил себе голову, только даже сильнее и с другой стороны, мне ставили такие примочки, что я чуть не умер. Вот бы умер, и тогда бы тебя не увидел.

  — А ты что, хотел меня увидеть с прошлого года? А почему не приходил тогда? И почему ты хотел меня увидеть?

  — Потому что я первый раз увидел тебя в прошлом году, когда поступил на службу в оркестр, и ты мне сразу очень понравилась.

  — Да?! Как здорово! Ты первый, кто так говорит. А почему?

  — Не скажу... Да и не знаю. — Мальчик подумал и почесал нос. — Откуда я знаю? Понравилась, и все. И я даже сочинил для тебя музыку.

  — Да?! — От восторга и изумления Тар-Агне подпрыгнула и снова разбрызгала лужицу под ногами. — Сыграй мне, сыграй, сыграй! Я приказываю!

  — Давай не сейчас. Сейчас мне нужно лезть обратно. И потом, если я начну играть прямо здесь и сейчас, меня схватят стражники и отрубят голову. Или ты не знаешь?