Место, с которого так видно Луну

  — Знаю, — расстроилась принцесса в очередной раз. — А когда ты придешь? Когда ты сыграешь мне музыку? И когда мы пойдем смотреть на Луну?

  — Давай завтра, — сказал мальчик, подумав. — Завтра у меня нет репетиции. Я приду за тобой завтра, и мы пойдем смотреть на Луну с моего места.

  — Как здорово! — Принцесса подпрыгнула, хлопнув в ладоши. Глаза ее засияли. — Вот здорово! А когда завтра? Скажи мне, скажи, скажи!

  — Разумеется, ближе к вечеру, — сказал мальчик. — Тем более, до обеда у тебя важные государственные дела.

  — Ха! Я прикажу отрубить им всем головы, и не будет у меня никаких дел. Давно так надо было уже сделать, кстати. И мы пойдем смотреть на Луну? И ты сыграешь мне музыку? — Она опять схватила мальчика за рукав.

  — Да. Но сейчас мне пора.

  Мальчик осторожно отцепил принцессу от куртки и забрался на стену по вьющимся веткам. Потом он прошел по верху стены и скрылся.

  — Если ты не придешь, я прикажу отрубить тебе голову! — крикнула вслед принцесса, расстроенная как никогда, оттого что мальчик ушел. — Ну и вот. Опять я одна и никому не нужна. И опять никто меня не украл. Что за жизнь.

  Тогда она вернулась в Опочивальню, села на пуфик и стала ждать. Через три минуты она вскочила, перебралась на скамеечку и стала ждать там. Еще через три минуты она переместилась в кровать и продолжила ждать уже там. Но все было тщетно. До завтрашнего вечера оставалась еще такая уйма времени! А завтра утром опять — эти послы с этими дурацкими ятаганами. Надо обязательно приказать отрубить им головы, всем. Надоели уже, сил никаких нет. Придурки.

  Мечтая, как было бы все-таки здорово поотрубать им всем головы, принцесса погрузилась в дрему.

  А наутро опять было мрачно, ненастно, пасмурно, холодно. Дядюшка с твердым сердцем направился в Опочивальню, но — небывалое дело — двери были заперты изнутри! Стражники только смущенно пожимали плечами, справедливо оправдываясь тем фактом, что снаружи к дверям никто не приближался всю ночь. (А если бы и приблизился, ему, разумеется, отрубили бы голову тут же, на месте.) А что там внутри, у принцессы в покоях — это уже ее личное дело.

  — Я вам покажу, личное дело, — озабоченно бормотал дядюшка, направляясь в обход и планируя пробраться к принцессе через Каминную. — Я вам самим головы поотрубаю. Что-то мне это все не нравится.

  И правильно он беспокоился! Принцесса, которая сегодня проснулась часа за полтора раньше обычного, находилась в совершенно расстроенном состоянии. Целый час она терпеливо ждала наступления вечера и, надо отдать ей должное, сносила пытку достойно. Она даже ни разу не хныкнула! Она только вертелась у зеркала, разглядывая шишку с разных сторон и находя, что снадобье оказалось на высоте, и что теперь не так уже стыдно смотреть на Луну. Но голова — голова все равно болела, и это принцессе так со вчерашнего дня надоело, что она стала всерьез опасаться, как бы ее не пришлось отрубать.

  Потом, когда за окном рассвело, Тар-Агне не выдержала, пробежала в Каминную, схватила со стены династическую пику (которая была в два раза выше ее самой), вернулась в Опочивальню и накинулась на маленькие подушечки. В полностью расстроенных чувствах, всхлипывая и шмыгая носом, она тыкала пикой в подушечки, славные, мягкие, пухлые, восклицая в отчаянии каждый раз, когда страшная пика пронзала блестящий атлас и гагачьи перья взметались:

  — Ну почему его нет? Ну почему он еще не пришел? А вдруг он вообще не придет? Я ведь тогда отрублю ему голову... Ну почему же он не идет, не идет, не идет!

  И она опять ныла и хныкала, и пика вспарывала гладкие брюшки подушек, и пух летал по всей Опочивальне и опускался на покрывала, ковры, пуфики, скамеечки и принцессу.

  Потом принцесса отбросила пику и принялась ползать на четвереньках по ковру — толстому, пушистому, мягкому. Она ревела, и шмыгала носом, и собирала пух в аккуратную кучку.

  — Мои подушечки, — шептала она сквозь синие слезы. — Мои маленькие, славные, миленькие подушечки... Как же я теперь без них буду... Мои подушечки... Мои маленькие подушечки... Что же я такого наделала... Что же я за дура такая ужасная... Ведь у меня больше никого нет! Мои маленькие, славные, миленькие подушечки...

  Вот в таком отчаянном состоянии дядюшка и застал маленькую принцессу. Она сидела посередине Опочивальни, вся в слезах и мокрых пушинках. Подранные подушечки находились в аккуратненькой кучке слева, а тщательно (по возможности) собранный пух — справа. Принцесса, всхлипывая, шмыгая носом, шепотом убиваясь, старательно запихивала пух обратно, в подушечки. Страшная пика была аккуратно прислонена в углу к стенке.

  Дядюшка мягко вошел в помещение, оглядел разорение, подошел к несчастной племяннице, опустился на корточки.

  — Давай я тебе помогу, моя девочка.

  Он стал помогать принцессе засовывать пух в подушечки. Тогда она окончательно разревелась и уткнулась в дядюшкино плечо.

  — Дядюшка, — застонала она в плечо. — Милый дядюшка! Я тебя очень, очень, очень люблю! Прикажи им, пусть починят мои подушечки! Зачем, зачем, зачем я их порезала пикой! Скажи им, пусть починять мои подушечки... Не надо им рубить головы... Пусть только починят мои подушечки... Мои славные, милые, добрые, ласковые подушечки... — Она дрожала.

  — Девочка. — Дядюшка прижимал принцессу к себе и гладил по распущенным волосам. — Я сейчас прикажу, и нам принесут сто сорок новых подушечек. Я прикажу, и они будут даже лучше тех, что ты порезала пикой.

  — Хорошо, дядюшка, пусть приносят. Я никогда больше не порежу их пикой. Я плохая, я вздорная девочка! Пускай мне отрубят голову, дядюшка.

  — С этим торопиться не будем, — возразил дядюшка мягко, но твердо. — Ты меня так напугала, девочка! У тебя до сих пор так болит голова? Ты даже не знаешь, куда подеваться?

  — Напротив, дядюшка. — Принцесса перестала рыдать и вздохнула. — Голова у меня сегодня почти не болит. Просто гудит, и в ушах звенит, и искры, но уже не болит, почти. Я бы даже позавтракала. Да, я бы даже позавтракала, и пусть мне принесут чашку вкусного шоколада и полбулочки. Даже, пожалуй, целую булочку.

  — Это мы сейчас устроим. Но отчего тогда ты так плачешь, так убиваешься? Отчего ты порезала все эти подушечки? Они же были твои любимые, и ты спала на них с такого вот возраста! — Дядюшка остановил ладонь в метре от пола.

  — Не говори мне, дядюшка, не говори! Я знаю. Но он не пришел, и мы теперь не пойдем смотреть на Луну. А-а-а!

  — И когда он собирался прийти? — спросил дядюшка несколько озадаченно.

  — Он сказал, ближе к вечеру...

  — Вот как, — соображал дядюшка. — Но до вечера еще есть какое-то время, девочка. Он еще может прийти, и он наверняка придет... Если, конечно, ты не обещала отрубить ему голову.

  — Хма-а-а... — Принцесса разрыдалась опять. — Я обещала, дядюшка, обещала! Но если только он не придет... А если придет, то зачем...

  — Вот как, — продолжал соображать дядюшка. — А скажи, моя славная, скажи мне, кто он?

  — Откуда я знаю, — пробурчала девочка вредно, дернув плечом. — Да и какая разница!

  — Ты даже не знаешь имени?

  — Не знаю, не знаю, не знаю!

  — Это нехорошо, моя маленькая. Ведь если бы ты сказала мне его имя, я бы смог найти его и к тебе привести... Если тебе это действительно нужно.

  — Нужно, нужно, нужно! Но пусть он сам придет, раз обещал! Все дядюшка, отпусти меня, отпусти, пусть мне принесут подушечки, и пусть унесут эту дурацкую пику. Прикажи им прямо сейчас! Пусть ее вообще выкинут! Или ее тоже нельзя выкидывать? Почему ничего, ничего, ничего нельзя выкидывать! Накидали всякого хлама, валяется тут без дела, не продохнуть.

  — Уже иду. — Дядюшка осторожно отнял от себя принцессу и встал. — Но ты пока умывайся, одевайся и завтракай, потому что вчера ты так и не поговорила...

  — Я никуда не пойду! — сказала вдруг девочка так твердо и четко, что дядюшка вздрогнул.

  Она подняла голову и пронзила его синим взглядом. С растрепанными волосами на заплаканных щечках, надувшись, она смотрела так с полминуты. Потом шмыгнула носом, провела ладонями по глазам, встала, добрела до кровати и улеглась, уткнувшись лицом в скомканное покрывало.

  — Вот так и буду лежать, пока не умру. Или хотя бы пока он не придет. И прикажи этим, наконец, дурацким послам отрубить головы, всем. И что никакого приема не будет.

  Дядюшка молча вышел из Опочивальни, прошел длинными коридорами в Приемную залу, вышел к послам.

  — Принцесса желает вам всем здоровья и благополучия, и приносит свои извинения по поводу отмены аудиенции, — объявил дядюшка. — Вчера она сильно ударилась, и сегодня ей нездоровится.

  И это, как нам известно, была чистая правда.

  Весь этот тяжелый, дурацкий, томительный день маленькая принцесса не выходила из Опочивальни. Она лежала в кровати, не отнимая лица от подушки, молчала, вздыхала, иногда тихо плакала. День шел, а он так и не появлялся, и уже перевалило за полдень, а он так и не приходил. Когда нянюшка позвала принцессу обедать, та только слабо отозвалась, что у нее болит голова и что обедать она не хочет. И ужинать не будет тоже (всем, как обычно, пусть поотрубают головы, а ее, наконец, оставят в покое).

  Прошел день, и был вечер, холодный, ветреный, неспокойный, и тучи не расходились, и принцесса, расстроенная вконец, решила все-таки умирать.

  — Как же так, — бормотала она, прижимаясь ноющим лбом к стеклам. — Как же так? Ну и пусть. Пусть, пусть, пусть! Все равно его нет, и он не пришел. И пусть не видно Луну. Он все равно не пришел. Я скажу дядюшке, и он прикажет его разыскать. А потом я отрублю ему голову. И сама отрублю! Вот так вот. Я злая, свирепая, страшная, мрачная, кровавая, жестокая и беспощадная. И пусть знает, как меня мучить.

  И она плакала, и слезы текли по щекам, и она хныкала, и надувала губки.

  Потом она немного побродила по комнате, не замечая слуг, пришедших гасить огни. Потом пришла нянюшка, и девочка, вялая и отвлеченная (все равно ночью она умрет, решено) послушно переоделась в свою любимую ночную рубашку, короткую, блестящую, мягкую, с пронзительно-синими дракончиками по подолу. Потом улеглась на новые маленькие подушечки, и обняла их, и заплакала снова, только тихо, спокойно, про себя, чтобы никто не знал и не слышал, что она плачет. (Это ее личное дело. Пусть они себе там сверкают и носятся, а она будет плакать. Это ее личное дело.)

  Потом она долго лежала, не закрывая глаз, просто так, рассматривая темноту. Потом в Каминной часы на полке пробили десять. Потом — пол-одиннадцатого. Потом — полдвенадцатого, и пора было умирать.

  Тар-Агне лежала, вздыхала (нечасто), всхлипывала (еще реже), терла глаза, переворачивалась, снова вздыхала, снова переворачивалась и всхлипывала опять (правильно плакать уже не было сил), трогала шишку, которая заживала на лбу. И наконец стала проваливаться — засыпать.

  Тут вдруг произошло очень странное.

  В отдушине, которая была в дальнем от света углу, в стене под потолком что-то заерзало. Потом что-то затерлось, потом заворошилось. Затем узорная крышка отдушины отвалилась и мягко упала на толстый ковер. Образовалось отверстие, из которого выпало не очень большое, серое, непонятное и ужасно пыльное. Оно шмякнулось вслед за крышкой и стало чихать!

  Принцесса вмиг вспрыгнула на кровати, взвизгнула, сгребла одеяло и спряталась за него. Серое, пыльное и чихающее стало тщательно разворачиваться. Наконец оно развернулось. Посреди Опочивальни возник мальчик, и за спиной его была лютня.

  — Ты пришел! — закричала принцесса шепотом. — Ты пришел, ты пришел, ты пришел!

  — Ну да, — сказал мальчик с некоторым недоумением. — А почему ты так странно радуешься?

  — Я тебя дожидалась с утра! А ты все не приходил!

  — Но я же тебе сказал, что приду ближе к вечеру.

  — Ну и что! А вдруг?

  — Хм... Но я раньше не мог. Никак не получилось. Мне пришлось пробираться в обход, вот я и задержался. У вас тут везде такие свирепые стражники! Они всем хотят отрубить голову. А все твое дурное влияние.

  — Конечно мое, — радостно воскликнула Тар-Агне, спрыгнула с кровати и подбежала к мальчику. — Знаешь что? А как тебя зовут?

  — Конечно знаю. Меня называют Ведд-Музыкант, но ты можешь звать меня просто Ведде.

  — Замечательно! — Тар-Агне стала прыгать и хлопать в ладоши. Мягкий свет ночников замерцал на ночной рубашке. — А меня как зовут, ты знаешь? Ну да, знаешь, еще бы! Если б не знал, тебе отрубили бы голову, скорее всего.

  — Я буду звать тебя Агне.

  — Как хочешь. Но скажи, Ведде, скажи! Как мы пойдем смотреть на Луну? Ведь она скрылась за облаками! Противные облака съели Луну, и как же нам быть?

  Ведде покивал головой, сережка сверкнула, хвост на затылке качнулся. Ночники отразились в полировке маленькой лютни.

  — Там, куда мы пойдем, — сказал он серьезно, — Луну видно всегда. Поэтому ты не расстраивайся, но одевайся, и в путь.

  Он оглядел принцессу — Тар-Агне стояла рядом, с длинными распущенными волосами, в короткой ночной рубашке, с сияющими в полумраке глазами.

  — Там сыро и холодно, Агне. Я думаю, у тебя есть теплая куртка?

  — Сейчас, подожди! А как мы пойдем? Мы что, полезем туда? — Девочка указала рукой в дыру отдушины под потолком.

  — Да. Но потом-то нам все равно придется выходить на улицу.

  — И это будет уже за стенами Замка? — с восторгом ужаснулась принцесса.

  — Еще как. Поэтому одевайся.

  Тар-Агне сбегала в Гардеробную и принесла свою любимую меховую накидку — длинную, мягкую, сверкающую, замечательную.

  — Нет. — Ведде внимательно оглядел и ощупал накидку. — Она там вся испачкается и порвется. Тебе нужна какая-нибудь старая, мятая и, по возможности, грязная тряпка.

  — А Луна?! Как же смотреть на Луну в грязной тряпке?!

  — В данном конкретном случае Луна не обидится. Луна понимает, что, почему и как.

  — Но у меня нет грязной тряпки... — Тар-Агне уже собралась снова расплакаться, но Ведде положил руку ей на плечо.

  — Я так и знал, — сказал он ободряющим голосом. — И поэтому взял с собой это.

  И он вытащил из-за пазухи грязный, мятый мешок. В мешке оказалась куртка — старая, блеклая, затертая, штопанная, но все еще крепкая и вполне теплая, чтобы согреть маленькую принцессу за стенами Замка в промозглую ночь.

  — Конечно, — привычно захныкала девочка, разглядывая замечательную одежду. — У меня нет такой ловкой куртки! И такого мешка у меня нет еще больше. А если и заведутся, то дядюшка заставит их выкинуть, точно! Нет чтобы повыкидывать весь этот хлам! Пику нельзя выкидывать, эту дурацкую вазу в углу тоже нельзя — знаешь как она меня бесит! Знаешь как она мне не нравится! Найти бы того кто ее сделал, и отрубить ему голову. Или хотя бы того кто ее сюда поставил, и отрубить ему голову. Или по этой же голове треснуть, этой же вазой. А лучше обоим.

  — Давай одеваться! — Ведде распахнул куртку. — Залезай. Она чистая... Внутри, я имею в виду.

  Тар-Агне облачилась в старую куртку.

  — Какая ловкая куртка! Какая уютная! Я хочу приказать себе совершенно такую же.

  — Это моя старая куртка. В ней я первый раз тебя увидел, и в ней ты мне сразу понравилась. В смысле, я был в ней, а ты мне понравилась.

  Тар-Агне погладила пыльную куртку.

  — Теперь это. — Ведде развернул мешок.

  — То есть как? — испугалась Тар-Агне и даже немного отпрыгнула. — В мешок? Зачем?

  — Там очень пыльно. Если ты не наденешь мешок, ты станешь пыльной. Твои мягкие блестящие волосы станут мерзкими клочьями. Твоя замечательная ночная рубашка превратится в сухую половую тряпку. В общем, тебя придется мыть и отскребывать, а это больно и неприятно. И потом, принцессы не могут быть пыльными! По-моему, это должно быть ясно без объяснений.

  — Ну хорошо, хорошо, хорошо. Я надену страшный мешок. Только как же я там все увижу? Вдруг я уползу не в ту сторону? Вдруг я там заблужусь? Вдруг я там куда-нибудь выпаду, и даже не замечу куда? А как же Луна?

  — Я прослежу, чтобы этого не случилось, — сказал Ведде снова серьезно. — Ну давай, надевай мешок, и я затолкну тебя в дырку.

  Принцесса тщательно надела мешок. Тогда Ведде поднял ее (ведь она была маленькая и совсем не тяжелая) и пропихнул в отверстие. Потом он взял в зубы мешок для себя, и подпрыгнул, и ухватился руками за край, и подтянулся, и пролез внутрь, и там облачился в мешок, и позвал тихо и успокаивающе:

  — Ты как?

  — Неуютно, — призналась из мешка принцесса. — Колется. И угол какой-то в спину.