Любовная лирика классических поэтов Востока

Суждены одни напасти тем, кто милой взят в полон. Тот незрел, кто трезв и в страсти, тот, кто ей не опален. У тебя никто доселе милости не находил, Лишь небытие даруешь, насылаешь вечный сон. Сотню лет прожду свиданья, дальний путь к нему ведет, А захочешь — лишь полшага, и осилен крутосклон. Город опьянен любовью, и не видно во хмелю, Из какой поят нас чаши, только слышен кубков звон. Наша детская беспечность искренностью рождена. За такими простаками беды кинулись вдогон. Своевольем изнурила всех пленившихся тобой, Лицезрения любимой любящий навек лишен. Больше тысячи страданий — в каждом сердце огневом, И у каждого страданья — больше тысячи имен. О моем разбитом сердце ты спроси у Хакани, Чтоб узнать названье боли, чтоб услышать сердца стон.

* * *

О красавица, что взглядом ранила сердца мужей, Сокрушила души блеском дивных мускусных цепей! Лик, подобный лицам гурий, превратил в эдем пустыню, От стенания влюбленных задымилась зыбь морей. Ты свиданье обещала — все глаза мы проглядели, И заждался твой невольник, утомился в беге дней. Эти гневные ресницы сердце обрекли на муки, Эти сахарные губы сделали тоску милей. Длинных кос твоих драконы жалят, словно скорпионы. Разве скорпионов кто-то видывал в обличье змей? Сердце унесла с собою, на аркане кос умчала, А потом его взнуздала сбруей амбровых кудрей. Сердце в поисках покоя ночью от меня бежало К этим прядям беспокойным пери ветреной моей. Безответен страсти вызов, Хакани из глаз-нарциссов Льет кровавые потоки ночью у твоих дверей.

* * *

О, разве сердцу моему дано свиданья с ней достичь? Оно в безумии бежит. Ему ли цели сей достичь? Пока увидеть на луне не сможет солнце отблеск свой, Безумцу ль молодой луны во мгле пустых ночей достичь? Что ей Санджар? Его шатра ее превыше торока, О, разве нищего рука сумеет их ремней достичь? Покуда на ее устах сияют лалы, жемчуга, Дождусь ли милостыни я? Чего руке моей достичь? Что глаз дурной, покуда грудь, как рута чадная, горит? Чего пред нежной красотой сумеет чародей достичь? Как солнцем Страшного суда, любовью сердце сожжено. Любовь — как Судный день, лишь с ней хочу скончанья дней достичь. О Хакани! Вот скорбь твоя, что сердце убежало к ней. Взгляни-ка издали, чего теперь удастся ей достичь.

* * *

Тебя мое сердце в конечном итоге достигнет, Душа единенья с красой недотроги достигнет. Рыданье безумца ушей равнодушных твоих, Жемчужины слез оставляя в залоге, достигнет. Я стану безумцем, лишь вестник твоей красоты Лачуги моей, засверкав на пороге, достигнет. Такое бывает, когда бесноватого взгляд Лазури, где серп зажелтел тонкорогий, достигнет. Терпенье ушло и постится в разлуке, а там Придет разговенье, и счастья убогий достигнет. Лишь снится свиданье, но пусть высоки торока, Однажды рука их ремня без подмоги достигнет. Надежда от радости крыльями плещет, когда Высокого свода в счастливой тревоге достигнет. Зенита достиг день крылатой надежды моей, Боюсь: он однажды заката в дороге достигнет. Меня не забудь, а иначе тебя Хакани Дозволенной магией в горнем чертоге достигнет.

* * *

Ну почему ты отвернулась? Ведь я не скидывал ярма! Убила и проходишь мимо, молю, а ты — глухонема. Дорогу к счастью бессердечно ты для влюбленного закрыла И розы верности вручила врагам, достойным лишь клейма Пришла, как солнце на рассвете, и глянула в окошко сердца. Ушла, окно землей засыпав… Теперь в груди моей — тюрьма. Вином наполненные чаши ты осушала с подлецами И часто на меня плевала, собой довольная весьма. Хитро меня ты обольстила, силки расставила повсюду, Рассыпав зёрна для приманки, для помрачения ума. А в голове твоей — гордыня, которой больше стало ныне, Когда вокруг прекрасных лилий струится мускусная тьма. Ты Хакани не дашь отпора, тебя осилит он, и скоро, Ведь человечности доспехи ты с тела сбросила сама.

* * *

О пери, ты пленяешь нас, ты обольстительна и зла, Укорами терзаешь нас, как будто уши надрала. Струистых не распутать пут, терпенья цепь они порвут, Что перед родинкой твоей, благочестивые дела! Я знаю, твой природный нрав строптив, и резок, и лукав. И наша доля тяжела, и даже слишком тяжела… Сегодня вечером, впотьмах, она пришла ко мне в слезах, И вся душа моя зажглась и вмиг обуглилась дотла. Спросил я: «Чудо красоты! Ну отчего так плачешь ты?». Ответила: «Мне без тебя и жизнь нисколько не мила». О господи! Волшебный вид: нас прелесть юная слепит, И потому во всех глазах ты по-иному расцвела. О Хакани! Восславь того, кто смог из глины и воды Такое диво сотворить! Всевышнему — твоя хвала!

* * *

Где силы, чтобы до нее, до той, что жестока, дойти? Я — муравей. Где Сулейман? Смогу ли за века дойти? Как закружилась голова! От жажды гибну я в песках! Где Хизр? Исчез и не сказал, как мне до родника дойти. Ночь беспросветна, путь далек, везде разбойники грозят. Неужто до ее дверей в лохмотьях бедняка дойти? Когда приду — не клясть судьбу, а славить буду, как Юсуф… До цели братья помогли ему, намяв бока, дойти. О соловьи! Я расскажу, как птицеловы к вам добры, Лишь только, цел и невредим, смогу до цветника дойти. Я — капля крови, я — слеза, мне страшно немощи моей! Нет сил от глаза до ресниц, хоть велика тоска, дойти. О Хакани! Нелегок путь. Где плаха гибельной любви? Не так уж просто до нее тебе издалека дойти.

* * *

Любовь пришла и сделалась судьбой, Жизнь вечная — свидание с тобой. В тени волос твоих светлеет сердце, Соседствует с небесной синевой. Арканом кос ты сердце захлестнула, Я от обиды горькой — сам не свой. Как божий день мне ясно: сердце скрылось, Окутанное мускусною мглой. Я отдал душу за любовь, хоть знаю: Огонь бесплатен в стороне любой. Пусть небеса у твоего порога Стоят, как страж, как зоркий часовой, — Красавицы, бывало, знали жалость, Ты пожалей пришедшего с мольбой! Ведь Хакани живое красноречье — Как залежи, богатые рудой.

* * *

Сердце в руки любви нам отрадно метнуть, Мы недаром влюбленности выбрали путь. Знай: тоску по тебе мы кувшинами пили, Ибо тайной тоски нам пришлось отхлебнуть. Взяв сердца, ты велела сидеть нам покорно, Вот я встал, чтоб тебе жизнь свою протянуть. Мы послушны твоей непреклонной гордыне, Я напрасно молю: «Благосклоннее будь!». Шли мы рядом с твоими собаками злыми, И Медведицы выше пришлось нам шагнуть. Мы — ничьи не рабы, ведь в тебя мы влюбились И, поскольку вольны, не зависим ничуть.

* * *

О ты, в ночи волос разлитых упрятавшая лунный лик, Под зонтиком из гиацинтов ланит укрывшая цветник! Знай: жемчуг взгляда черно-белый раскрылся, сердце разбивая. Рубины уст попрали клятву и не оставили улик. Я понял — странники солгали, видавшие далекий Йемен: Мол, в сердолик там превращает простые камни солнца блик. Любимой сердце — все из камня. Так почему же непрестанно В моих глазах любовь рождает слезы кровавый сердолик? С тех пор как сердце убежало и в этих косах поселилось, Утратив на него надежду, не успокоюсь ни на миг. Себя оплакивает сердце, себя клянет, к себе взывает! Оно само себя сгубило, и нет злосчастней горемык. И сердце бедное похоже на гибнущего шелкопряда, Себе он свил роскошный саван и в шелке горестно поник. Чего же хочет это сердце от Хакани, от страстотерпца? Иль мало было испытаний и от страданий он отвык?

* * *

Нам ветер мускусных волос, цветенья аромат пошли, Нам хоть единый волосок по ветру наугад пошли. О помощи к твоим устам душа взывает без конца, Подобный амбре поцелуй, чтобы осилить яд, пошли. Сама ты видишь: я влюблен, я обезумел, я убит. Хоть день ты поживи для нас и благосклонный взгляд пошли. Ты узел с локонов сними и сделай узами для нас, Нам сахар благодатный уст, что слаще всех услад, пошли. Ты нашим покажи глазам сиянье своего лица, Явись — и солнцу через них свет, что взаймы им взят, пошли. Даруй же нам рукою сна посланье с обликом твоим, Устами ветра весть о том, что верность нам хранят, пошли. Пойми, что сердце Хакани покрыто тысячами ран, Бальзам хотя бы для одной, когда они горят, пошли. А если безучастна ты, хоть милосердие яви И сердце, взятое тобой, молю тебя, назад пошли!

* * *

Горя меньше, чем разлука, не придумала она. За жемчужину такую жизнь — ничтожная цена. Ты известна чудесами и зовешься Сулейманом, Кольцам локонов земная красота подчинена. О твоем жестокосердье полетела весть по странам, И в своих кровопролитьях мир покаялся сполна. В том краю, куда повеет дуновение разлуки, Если во дворец ты входишь, разрушается стена. Не твое ли это счастье обрекло меня на муки? Веришь ли, что знал я прежде золотые времена? Нет в ночи надежд на утро, дни разбиты, жизнь убога. Что хватать полу рукою? Выше головы — волна! Не тверди опять о встрече. Разговоров слишком много. Лишь разлуку и свиданье вижу я, не зная сна.

* * *

Я растоптан тоской, но, скажи, за какие дела? И насилия длань ты зачем надо мной занесла? Шип насилья в меня ты вонзила, а я не обижен, Но мольбы лепесток стал обидой тебе — ты ушла. Твой лукавящий взгляд, остриями ресниц завлекавший, Обескровив, прогнал… И вдогонку несется хула. Дерзким взглядом прельщен, очарован я взглядом лукавым. Где ж терпенье мое? Да ведь я — человек, не скала! Я встречаю тебя и приветствую красноречиво, Ну а ты поглядела и холодно взор отвела. Ты и влагу и сушу холодным ответом спалила. Где вы холод видали, сжигающий душу дотла? Так не скажешь ли мне, как еще Хакани покараешь? Что еще сотворишь? ты ведь сделала все, что могла!

* * *

Сбросивший оковы страсти к той, что всех цариц милей, Помыслы свои избавил от невидимых цепей. Потрясенному разрывом, трудно быть мне терпеливым, Утешителей не стало в сей обители скорбей. Жизнь — и сушь ее, и влага — все погибло в миг единый, Ибо разума лужайку выжег страсти суховей. Если цену поцелуя назовут ее рубины, Ты за поцелуй заплатишь тысячею кошелей. Но сокровищницу жизни заселившая разлука, Отнимая силу воли, изнуряет все сильней. Жаждет Хакани свиданья, но от милой нет ни звука, И вручил он ожиданью тайники души своей.

* * *

Откуда мог я знать, что столько в страсти пыла, Что жизнь мою она испепелить решила? Казалось, что любовь цветами машет мне… Приблизилась — гляжу: в ладонях пламя было. Довольства пыль смела, как блестки серебра, Рассудок мне она что камнем прищемила. Из сердца прогнала терпение она, И в голову вошла терпенья злая сила. В тенета я попал, и в тот же миг меня Стыдиться стала та, что прелестью пленила. От верности она — в ста поприщах пути, Насилью — два шага до моего светила. Нет, сердцу не догнать свиданья караван, Дорога далека, копыта лошадь сбила. Стенанья Хакани прошли сквозь небеса, Ведь органон любви всегда играл уныло.

* * *

Что для любимой наше сердце? Милее мира суета! Дичь сбитую не поднимая, прошла, надменна и крута. Мы от восторга чувств лишились, когда ее красу узрели, Но, ничего не замечая, она другими занята. Она лишь повела глазами, и стали мы гонимой дичью, А после даже не взглянула, ей незнакома доброта. Сказала: «Пары не ищу я!» — и верность слову сохранила. Сказала: «Буду одинокой!» — и правду молвили уста. Когда удача изменила, из рук свидание уплыло, Мне сердце милая пронзила, затем что не было щита. Прошла молва, что процветают дворцы желанного свиданья, Пошел я умолять о встрече, но отыскать не мог врата. В отчаянье решил взлететь я на крышу этого чертога, Но толку не было — бессильна моя бескрылая мечта. Боролся Хакани с тоскою, с ней в нарды верности играя, Но видит: кости нет прохода, ловушка прочно заперта.

* * *

Красавицам лишь власть мила, коварным верность не дана, Из них любая жаждет зла и лишь насилию верна. От мира и от всех, кого для этой жизни он взрастил, По чистой правде говоря, исходит пагуба одна. Каких не вспомнишь дивных лиц, каких не встретишь чаровниц, Тебе презреньем воздадут и всякой мерзостью сполна. В красавицах ты ищешь зло, на них посмотришь и найдешь, К чему добра от злого ждать? Прождешь напрасно допоздна. Стареет все, что рождено, и станет уксусом вино, Зато из уксуса никто уже не сделает вина. О сердце! В злую не влюбись, изменницы остерегись! Утешит ли тебя душа, что кровожадна и темна? Нет, человеку человек таких обид не причинит, Похожа все-таки не зря на пери злобную она. О сердце! В горестные дни будь верным другом Хакани, Твои любимые тебя забыли в эти времена. Что проку плакать и стенать? Ведь счастью не открыть глаза, Не добудиться, хоть греми здесь Исрафилова зурна! И друга верного искать среди дружков поберегись, Тебе, я думаю, давно их суть змеиная видна.

* * *

Уста Исы даны любимой, но для меня вздохнуть ей жаль. Пред ней — больной неисцелимый, но для меня шагнуть ей жаль. Что думать мне о солнцеликой, как мне прославить прелесть злую? Ей для меня благоуханья, цветенья легкой сути жаль. Я преданности ожерелье ношу на шее, как голубка, Но пусть любимая — Кааба, открыть к святыне путь ей жаль. Надев рубашку из бумаги, жду осуждения проступка, Но ей бумаги жаль, тростинку в чернила окунуть ей жаль. Пишу кровавыми слезами страницы длинного посланья. Жаль для меня чернил на строчку, бумажных ей лоскутьев жаль! Как! Сердце Хакани забыто! Не вспомнит без напоминанья. Неужто милости ей жалко, помочь в сердечной смуте жаль?

* * *

Такой красой твой лик сияет, которой и у пери нет. Нет равных царств у Сулеймана, подобных ей империй нет. Ступай, твори благодеянья и ведай: праведнее гостя И в хижине у Джибраила средь преданнейших вере нет. Нигде таких пиров халифских, нигде таких султанских ратей По всей земле необозримой, да и в небесной сфере нет. За поцелуй единый надо отдать в уплату оба мира, И даже небу дозволенья коснуться этой двери нет. Ты гневаешься, что в подарок могу отдать я только душу, Но одари меня улыбкой, в том для тебя потери нет! Ведь в мире этом человека, который, милую увидев, Терзаний, Хакани сгубивших, не знал бы в той же мере, нет.

* * *

Любимая, подарок нам с печалью пополам пошли. Еще невиданную боль привыкшему к скорбям пошли. В прах наши души обрати, дома испепели дотла, Боль подари, дай платье нам — одежду скорби нам пошли. Как только ты припомнишь нас, хоть чем-то с нами поделись. Заплачешь — слезы присылай. Мы рады и слезам… Пошли! Твой облик — сладостный бальзам для сердца, что больно тобой. Разлукой ранившая нас, болящему бальзам пошли. В плену — пропавший наш Юсуф, он — в путах локонов твоих, Ты весть о том, как хорошо ему живется там, пошли. Пусть Сулейманово кольцо сумел похитить локон твой, Владельцу перстень возврати и лишь рубин устам пошли. Я вижу: в мире места нет пожиткам бедным Хакани, Брось взгляд ему и в мир иной, к неведомым садам пошли.

* * *

Долгих молений, горестных слез ты отчего не приняла? Сто заклинаний я произнес — и одного не приняла. Я умолять о пощаде хотел, щелкая пальцами, я полетел — Сердца, пронзенного тысячей стрел, ты моего не приняла. Сердце горело в пламени бед, но у любимой жалости нет. Душу свою ей принес, но она, скрыв торжество, не приняла. Я у чертога свидания с ней плакал, стонал много ночей. В дверь до утра я стучал, но стена стыла мертво — не приняла. Тут я прибегнуть к обману решил, двери разлуки гвоздями пришил. Хитрости я применял, но она и плутовства не приняла. Ворогам злобным потоками ты сыпала злато своей красоты. С жемчугом я к тебе приходил. Что ж ты его не приняла? Дикая прихоть: сначала принять, после отвергнуть и гневно прогнать, Сердце, пойми, что любимая зла и ничего не приняла!

* * *

Если какой-нибудь ночью глухой можно свиданье с тобой обрести, Значит, удачу в юдоли земной может несчастный любой обрести. Сердце не знает покоя, когда зашевелится чуть слышно любовь. Боль — ожиданье! На жарком огне разве возможно покой обрести? Помнит душа о любимых устах. Лучше бы ей позабыть их совсем, Ибо уста — не охотничья дичь, чтобы, словив их, покой обрести. Ах, я сгорел оттого, что живьем в страсти варился! Но только пойми: Страсти котел без огня золотых можно лишь с пищей сырой обрести. Знай, что, покуда в любви не сгоришь, ты не прославишься! Только когда Кожу прижгут, сможешь ты от клейма славу, обласкан молвой, обрести.

* * *

Что натворил твой верный раб, каких наделал бед? Ты отступилась от него, одобрила навет! Ты говорила «Не уйду!» — и через миг ушла. Ты обещала не казнить — нарушила обет. Ты пишешь в книге бытия лишь письмена разлук. Страницу в ней переверни, верни мне солнца свет! Вот — сердце, пьяное тобой, не сокруши его! В том, чтобы пьяных сокрушать, большой отваги нет. Смогу ли милой дать отпор? Ведь ты, моя душа, Рустама в битве разгромишь. Потерян счет побед! Что толку попусту бежать мне за твоим конем? Я нагоню, а ты уйдешь вперед на сотню лет. В том ослепительном дворце, где твой стоит портрет, Окрасил сердце Хакани лазури скорбный цвет.

* * *

Ты другу верность не хранишь, он снова нехорош. Чтоб сокрушенного поднять, рукой не шевельнешь. Там, где ты рану нанесешь, откажешься лечить, Того, кому подаришь боль, бальзамом не спасешь. Как небеса, одаришь ты и отберешь дары, Кому подаришь дикий лук, ты хлеба не даешь. Хоть расстаешься ты легко с друзьями прошлых дней, С тем не расстанешься вовек, с чем весело живешь. Как малость примешь все, чем я за поцелуй плачу. Что ж так недешев поцелуй и так не скор платеж? Своим ресницам, рассердясь, велишь меня убить, Так что же к жизни ты меня устами не вернешь? Зря ищет нищий Хакани свидания с тобой, Ведь ты в гордыне самому султану не кивнешь.

* * *

Скажи, кто не влюблен в тебя на длинной улице твоей? Кто, чтобы видеться с тобой, не поселился бы на ней? Волнуется базар любви, на нем испытывают нас, И всех проступков прямота — от кривизны твоих кудрей Я поглядел в твое лицо, и выросла моя душа. Увы, твой нрав с лицом несхож, он — душегубец и злодей. Я рад разлуке — у меня есть силы вынести ее, Но твой невыносимый нрав… Страх перед ним меня сильней. Безрадостно мое лицо, как степь, лишенная воды. Конечно, должен пренебречь моей водою твой ручей. Что делать, пусть вдыхает враг благоухание твое, Не смеет близко подойти душа, подобная моей.

* * *

На улице, где ты живешь, колючий шип — что райский крин. Твой локон для меня — гнездо, твой тонкий волос — мой притин. Наверное, зашить глаза я должен иглами ресниц, Чтоб видеть мне одну тебя, мой бессердечный властелин. Успел я столько слез пролить на улице, где ты живешь. Смотри: обагрена земля, под каждым камнем здесь — рубин. С тех пор как похвалился я своей любовью невзначай, Повсюду у меня — враги, повсюду — зависть без причин. Взволнованные небеса надели синий траур свой, Увидев, что вся жизнь моя — одно терзанье, стон один. Кто видел бурю слез моих, пролитых по твоей вине, Тот понял: сгинул урожай, и не наполнится овин. Я обессилел, я поник, унижен, словно Хакани, Иначе жил бы в небесах я выше снеговых вершин.

* * *

Душа меня покидает, когда ты стоишь в дверях. Пусть плотью уста владеют, поскольку душа в бегах. О светоч высокой дружбы, о солнечный свет любви! Душа моя быть не смеет в одних с тобою местах. О локонов грозных изгибы! Душа, что от них спаслась, Теряется, словно идол, когда воссиял аллах. Ты — боль моя, ты — исцеленье, лекарство для ран души. На середине дороги надежда моя и страх. Как нищий, я прах целую у ног твоей стражи злой И этим горжусь, как будто владычество — этот прах. Когда лихорадка разлуки ночами казнит меня, Спасенье от лихорадки — в раскрытых твоих устах. Я сам заблудился в чаще, чтоб ты показала путь. И что для себя мне сделать, когда ты в моих руках? Сама не таись, не прячься, ты где-то спрятана в нас, А Хакани вопрошает: «В каких ты теперь краях?»

* * *

Кто стезей любви не ходит, сделать шагу не спешит, Чьи глаза не мыли сердца кровью, льющейся навзрыд, Что он ведает о страсти, что узнать ему дано? Ведь любовь не поразила эту грудь стрелой обид. Он твоей не знает силы, чувство для него темно… Вымогает лишь свиданья, лишь о встречах говорит. И душа его, и сердце — все проиграно давно, Хоть не сказано ни слова той, что сердце пламенит… Днем и ночью страсти пламя здесь, в груди разожжено, Воздвигает в сердце знамя, воскрешает милой вид. Господи! Какая мука!.. Раньше сердце ни одно В эти двери не стучалось. Храм запретный был закрыт. О, как жаль мне это сердце, что до пепла спалено, — Вечно полное печалью, знавшее один магнит. Много ль было дней счастливых? Радость знало ли оно? Не подул ему и в спину ветер от ее ланит. Только то блаженно сердце, что от бед ограждено. То, которое всевышний даже в страсти охранит.

* * *

Клянусь я винным цветом губ, чьим хмелем жгучим я не сыт, И поцелуем, что меня, как молодой орех, целит; Клянусь кольчугою, что стан стрелоподобный обтекла; Клянусь я лучником ресниц, чей выстрел сердце просквозит; Клянусь цитронами грудей, парчою твоего чела И телом, ласковым, как шелк, и нежным, словно аксамит; Клянусь нарциссами двумя и гиацинтами двумя; Клянусь рубином нежных уст и розами твоих ланит; Клянусь нарциссовым вином, сверкнувшим на румянце роз, Жасмином, на котором пот, подобный амбре, чуть блестит; Клянусь я телом неземным, что сделано из серебра И на котором без конца подвесок золото гремит; Клянусь затмившим блеск Зухры сияньем твоего лица, Волшбою сердца, что меня верней Харута искусит; Клянусь я парою зрачков, подобьем эфиопских дев, Что в брачных комнатах, в твоих йеменских раковинах, спит; Клянусь я мочками ушей, колечками в твоих ушах, Двумя цепями, где звено объемлет звенья и звенит; Клянусь я влагой жарких слез и сердца кровью огневой, Которая твоим устам умолкнуть в ужасе велит; Клянусь я искрами костра, которым сердце спалено, Моими вздохами, чей дым на волосах твоих лежит; Клянусь я жаждою души, изнывшей в поисках тебя, Клянусь я плотью, что сейчас, в тоске расплавившись, бурлит; Клянусь я волоском твоим, что амулетом служит мне, И памятью о том, что я петлею мускусной обвит; Клянусь намеками любви и голосами певчих птиц, Клянусь я песнею твоей, что вновь и вновь меня пьянит; Клянусь: пока у Хакани на месте сердце и душа, Он место только для тебя в душе и сердце сохранит! Ты долго, милая, живи… Ведь слишком долго ждать пришлось, У мученика Хакани нет больше сердца, он убит.

* * *

Красота справедливо дана той, что гурий небесных свежей, Изгибаются перед тобой горделивые шеи мужей. В день, когда тебя мать родила в мире прелести и красоты, Изумленный наполнили мир дух соблазнов и дух мятежей. Весь израненный множеством стрел, мир от взглядов твоих полужив, Но никто не узнал до конца сокрушающей мощи твоей. Обнадежены ранней зарей, мы до вечера жизни дошли, Обещаниям веря твоим, дождались мы скончания дней. Сокровенное знанье тебе благосклонной судьбою дано, Сокровенные думы прочла, но не чувствуешь наших скорбей. Под изменчивым взором твоим столько крови успело протечь — Не упомнишь убитых тобой, не сочувствуешь участи сей. Если кровь не стыдишься пролить, беззаботно играя людьми, Ты убийственность взоров пойми, наших мук устыдиться сумей. Знаю, хочешь ты вновь и опять — вечно кровь Хакани проливать. Кто велел тебе так поступать, насмехаясь над жизнью моей?

* * *

Ты, что жизни прекрасней, твоя благодать доколе? Ты — свеча, мотылька ты уходишь искать. Доколе? Разлучив с правосудьем природу свою, утвердила насилие в этом краю, Будешь кровь проливать и убийство скрывать доколе? Подбородком нежнейшим и мускусом кос, что лишил нас рассудка и душу унес, Сто начальников стражи убила, как тать… Доколе? Сердце ты, словно пламень, мгновенно прожгла, предо мной так пленительно, плавно прошла. Как живая вода, будешь в русле бежать доколе? Плещет ветер, и ворот застегивать лень, и, заносчиво шапку надев набекрень, Распустила ты косы… Влюбленным страдать доколе? Вор на промысел темный идет без свечи. Ну а ты, как свеча в непроглядной ночи, При огне будешь наши сердца похищать доколе? Каждый миг ты — в сраженье, в бою — что ни миг, и ристалище тесно, летишь напрямик. Сокрушаешь влюбленных все вновь и опять. Доколе? Ветер я опалю, если чуть подышу, если вылететь крику души разрешу. Где разлуки предел, сколько верить и звать? Доколе? Хакани, возмужавший в горниле скорбей, — словно птица, взращенная в клетке твоей. Он — обитель печали. И гостя ей ждать доколе?

* * *

Сердце обратилось в бегство, мной проиграна война. В плен сдалось мое терпенье, ведь коварством ты сильна. Блещет в небе сотня тысяч ярких пуговиц червонных, Но из них твоей одежды не достойна ни одна. У земли не оказалось для тебя даров достойных, Небо пред тобой склонилось, и в зубах его — луна. Сердце ты мое убила, кровь немолчно в нем бурлила, Но душа не знала злобы и тебе была верна. Ты сказала, что создатель дал мне радостное сердце, О аллах! Я ведал радость, но не в эти времена! Сам я свой покинул разум, что ослушался любимой, Возмутившуюся душу усмирил, как шалуна. Думал: выпадут мне в нардах три шестерки скорой встречи, Тройка горестной разлуки мне сегодня суждена. Сердце Хакани сожгла ты — все равно не виновата, Всем скажу, что ты ни сделай, это — не твоя вина.

* * *

Мир на слабую душу обрушился вдруг, Содрогается сердце под тяжестью мук. Если даже на розу я гляну — мне в сердце Взгляд шипом возвратится, колюч и упруг. Безнадежно готовится сердце к дороге, Для надежд основанья не видит вокруг. В плодоносном саду до гранатовой ветви Дотянуть не смогу обессиленных рук. Если рай раздавать будут людям частями, Мне размерами с шапку достанется луг. Коль по свету искать я бальзама устану, Мне на долю достанется только недуг. Как тоскует душа, что к устам подступила! «Да, бывает и так!» — отвечает мне друг. С караваном терпенья пошел я в надежде, Что дадут Хакани хоть какой-нибудь вьюк.

* * *

Гурий только горделивых все влюбленные хотят, Только жертвенных влюбленных непреклонные хотят. Разум там не засидится, где любовь еще — царица, Где соперников не видеть покоренные хотят. Разве жизни жаль? Взгляни же: только быть к свече поближе Мотыльки, как я, хмельные, истомленные хотят. Пусть коварна чаровница, не хотят они взмолиться, Снова пламени рубинов опаленные хотят. Лишь возлюбленная глянет, острый взор до крови ранит. Вовсе не кровавой мести уязвленные хотят. Помни шариат влюбленных и не путайся в законах: От любви не цену крови ей казненные хотят. Без любви нельзя добиться, чтоб запела эта птица, Розы песен соловьиных вне сезона не хотят.

* * *

Трепеща в твоих тенетах, сердце страждет несказанно, Душу локоны обвили, нет спасенья из капкана. Разум, пеленой покрытый, если даже ветром станет, Не взлетит и не поднимет трон высокий Сулеймана. Ветер, верный только праху под любимыми ступнями, Не осмелится вернуться к милой без венца султана. Множество цариц прекрасных обитает в кущах рая, Но приди, и будут видеть лишь тебя глаза Ризвана. Что меж верою и страстью обрести дано влюбленным? Но пришло твое веленье, и отчаиваться рано. Слезы бурные влюбленных — волны нового потопа, И любовь подобна Ною в ожиданье урагана. Если подлый станет хвастать, клясться, что достиг свиданья, Знай, что мяч промчался мимо, мяч — не для его човгана! Если гуль назвался Хизром, не найдешь ты с ним дороги, Он живой воды не видел, и не исцелится рана. Приближенному владыки во дворце не страшен стражник, Он заискивать не станет у привратника-болвана. Если ты, хвала аллаху, твердой клятве не изменишь, Что же нас лишит награды, той, что нам обетованна? Многие по воле рока разлучить хотят влюбленных, Сохрани же верность клятве, счастье будет постоянно! Душу Хакани, что грезит царством светлого свиданья, Не зальют потоки злата в царстве грозного хакана.

* * *

Что вера сделает, коль сам я в локонах неверных кану? Скажи, что сделает бальзам, залечит ли такую рану? Твой околдовывает лик! Иначе, как соблазн проник В запретный ангельский цветник? Скажи, что делать в нем шайтану? О, если на меня с высот свиданья ветер не дохнет, В тоске по локонам твоим что говорить, что делать стану? Но сердце — в муке и в тоске, а ты — вблизи и вдалеке. Что делать гибнущей душе в тенетах, льющихся по стану? Приму ли глубиною глаз желанного свиданья час? Что делать розе средь песков и в доме нищего султану? Позволишь ли в какой-то миг увидеть мне твой светлый лик? Что делать зеркалу, когда в твое лицо влюбленно гляну? Коль руки Хакани отмыл от мира, что ему немил, Что сможет повелеть Санджар? Что делать грозному хакану?

* * *

Любимая дала мне чашу, наполненную болью мук, Терпение, покинув сердце, на волю выбежало вдруг. Терпенье от меня бежало, ведь под ресницами любимой — Соблазна грозная засада и взгляда смертоносный лук. Меня любовь остановила, ногой растерла, словно глину, Меня любимая забыла, как розу выронив из рук. В огонь швырнув мою подкову, явилась память, и разлука, Надежды дверь забив гвоздями, накинула засова крюк. Хоть зло любовь творит такое, какого в мире не творили, Пусть глаз дурной ее минует, пусть обойдет ее недуг. Грудь Хакани дотла сгорела, а милая и знать не знает И ветру пепел мой швыряет, испепеляя все вокруг.

* * *

Знай, что весь мир твоей гордыни, надменной брани не снесет! Мое измученное сердце боль расставанья не снесет. Я жизнь свою тысячекратно готов швырнуть твоей собаке, Твой пес не хочет меньшей кости и невниманья не снесет. Осмелюсь ли пойти дорогой, ведущей к твоему кварталу? Ведь так там тесно, что дорога толпы дыханье не снесет. Любовь к тебе ношу я в сердце, но тесно ей с любовью к жизни, Рахш — лишь один, и двух Рустамов он на майдане не снесет. Убив меня стрелою взгляда, ты собралась отрезать косы. Не делай этого, не надо — душа страданья не снесет! Что сделать Хакани с душою, чтоб молча боль снести такую! Ведь красоты такой сиянье все мирозданье не снесет!

* * *

Ни к чему твоя досада, не казни, помилуй нас! Косами играть не надо, белый свет от них угас! Не кидай ты взглядов острых, не карай меня безвинно! Меч судьбы — твой взгляд лукавый… Пощади на этот раз! Хоть враги твои грозят мне и рискую головою, Ты прогневаться решила… Мало мне твоих проказ! Попрекнул тебя я в шутку, но зачем же ты уходишь? Погоди, дай слово молвить, подари еще хоть час! Если что-либо дурное обо мне тебе расскажут, Верь: я завистью оболган, в клевете людской увяз. О, не принимай на веру сплетни за твоей спиною, Если на тебя клевещут, презирай злословья глас. О тебе я не злословил никогда, клянусь аллахом, Мне свидетелем — твой образ, тот, что в сердце не угас! Я наговорил так много, ибо лик, подобный розе, Уберечь хочу от низких, утаить от алчных глаз. Я ничуть не изменился, будь и ты, какой бывала… Говорит о нас весь город, не кончается рассказ. Хакани — твой раб, и, если провинился ненароком, Он готов ценою жизни искупить вину сейчас.

* * *

Вижу, что тебе не нужен тот, кто искренне влюблен, Лишь наглец тебе по нраву, только неуч-пустозвон. Я — твоя немая жертва, не грози рукой насилья! Ты мне грудь пронзи стрелою, все равно я обречен. Ночь — завеса, за которой я свою скрываю тайну, А от солнечного света сердца мука — мой заслон. Душу мне сжигает горе, но, страшась молвы досужей И соперника пугаясь, подавил я сердца стон. Брось кошель пустого «завтра», нет в нем золота свиданья — Я сегодняшний избыток трачу, с милой разлучен. Разве горестное сердце знает страсти этой цену? Разве жемчуг лучезарный раковиной оценен? Если ты лицо откроешь среди розового сада, Ветер утренний отвергнет распустившийся бутон. И покуда сердце бьется, Хакани все там же будет, Милой жаждет сердце злое покорить любовью он.

* * *

Пощади — из глаз я пролил реку, полную огнем! Иль потопа не боишься в ослеплении своем? Плачу жалобно, как серна, пред газельими глазами Сколько горестных стенаний уходило с каждым днем! В шапке набекрень пришла ты и в фисташковой рубашке. Взгляд очей миндалевидных метким кажется стрелком. Засмеешься — две покажешь ямочки на лике лунном, Я заплачу — и на землю два ручья сбегут жгутом. Я, как Сулейман, рыдаю, потеряв заветный перстень, Но уста твои смеются, став рубиновым кольцом. Боже! Радуюсь разлуке — ведь за ней придет свиданье. Милостям не рад — за ними горести приходят в дом. Если даже чуть смягчишься, выжмешь ты из камня воду, Но из меда воск добудешь в гневе яростно-крутом. Дай уста — нет слаще ягод… Ягоде подобен винной Я, морщинами покрытый, с окровавленным лицом. Хакани, лей слезы скорби! Не расстанется с любовью Скорбь — начальник стражи верный, награжденный серебром.

* * *

Страсть к тебе, оба мира пройдя напролет, Многих сердца лишает, вздохнуть не дает. Ты еще на земле не успела родиться, А уж слава гремела нездешних красот. И тоска по тебе подожгла мою душу, Так что бурные искры ушли в небосвод. Будь счастливой, ничто — моя слава дурная, Пусть меня осуждает досужий народ. Враг примчался меня убивать и промолвил: «Что за жирную дичь я добыл в этот год!» Если в мире такая великая смута, Как мне жить, как на лад мое дело пойдет? Хакани беспрестанной измучен враждою, Гонит недруг его, как змею садовод.

* * *

Дни мои ночами стали, оглянусь — кругом темно, И душа к устам подходит, плоть покинуть ей вольно. Небо слышало так часто возгласы мои: «Господь!», Что само им стало вторить и бедой сокрушено. В дом вошла любовь и стала жажду утолять мою, Наливая полной чашей запрещенное вино. Помню: я пьянел, бывало, лишь от одного глотка, Нынче — осушаю чаши, сердце горечью полно. Вижу путь, что не под силу иноходцу моему, И деяния, которых совершить мне не дано. Я пришел к ее воротам, но сказал суровый страж: «Для чего ты здесь, безумец? Не открою все равно!» Молвил мой сосед, внимая вздохам тяжким Хакани: «Вот какая лихорадка! Весь — в жару. Немудрено».

* * *

Не тронуть мне свиданья ветвь — недосягаема листва. Нет сил тебя изобразить — воображенья мощь мертва. Несчастные мои глаза однажды видели тебя, И тысячами бед плачу за миг единый волшебства. Всю жизнь с разбитым сердцем я скитаюсь от тебя вдали, Но весть от сердца твоего не приносила мне молва. Из-за того что до тебя я дотянуться не могу, Душа из уст моих ушла, поникла скорбно голова. И вновь точеная стрела твоих упреков огневых Впивалась прямо в сердце мне, и не слабела тетива, Но счастлив я уже и тем, что вижу издали тебя. Как быть, ведь это — жребий мой, судьба, наверно, такова. Не позволяет сердце мне от этих отойти ворот, Повелевает Хакани все эти вымолвить слова.

* * *

Охватить воображеньем миг свиданья мудрено, Описать его словами мне, должно быть, не дано. Жизнь прошла неуследимо… Паланкин свиданья медлит, Потерялся он в дороге, между тем уже темно. Обещало мне свиданье в срок прийти без опозданья, Но ко мне без уговора смерть пришла, а где оно? Ты пренебрегала нами, ты вино пила с врагами, Не оставив нам ни капли. Мимо протекло вино. На тебя я призываю заклинания Мессии, Но, увы, они бессильны, ты не внемлешь все равно. Что поделать, если к сердцу счастье так неблагосклонно? Хакани к тебе дорогу отыскать не суждено.

* * *

Смотри: с пути любви к тебе не сходит сердце и болит. Из сердца не уходит страсть, как звезды не сойдут с орбит. Молю, к другому не стремись, ведь мне другая не нужна! О, не меняйся, ведь тоска перемениться не спешит! Я так измучился, а ты не научилась тосковать, Дивлюсь, что сердца твоего моя тоска не оживит. Пусть мне в разлуке тяжело, благодарю за это зло! Быть может, хуже будет мне и пуще станет боль обид. Надежда тайная была в душе, как золото, светла, Но тяжкие мои дела едва ли мир позолотит. Невзгоды горькие приму, злосчастью верен своему, Сам удивляюсь, как оно вселенной вспять не обратит. Вода разлуки подошла и плещет выше головы, Не замочив ступни твоей, мне страшной гибелью грозит. О, был ли день такой, когда не знал страданий Хакани И у твоих ворот в крови не кувыркался, как шахид?

* * *

Безумцем стану я, когда, подобна пери, ты придешь. Увижу кольца черных змей, кудрей струящуюся дрожь. Ты — солнце, что взошло в ночи, такого чуда больше нет. Ночь сразу превратится в день, когда над миром ты блеснешь. Хоть ночью, в полной темноте, не смотрит в зеркало никто, Гляжу, тобою ослеплен, — твой лик на зеркало похож.

* * *

Тому, кто заболел тобой, не нужен никакой бальзам. За миг свидания с тобой все царства мира я отдам. Врата к свиданию с тобой нешироки, невысоки, И кто же не согнет спины, к заветным подойдя вратам? Жизнь отдававший сотню раз, чтоб взять кольцо любимых уст, Вовеки не отдаст его за перстень, коим славен Джам. Постигнув, что тебе никто подарков меньших не пришлет, И сердце посылаю я, и веру в дар твоим устам. Терпение изнемогло под страшным бременем тоски, Гора под ношею такой не устоит, а где уж нам! Перед нашествием любви мой бедный разум бросил щит, Ведь перед натиском таким не устоял бы и Рустам. Ты молвила: «Тебя всегда приятно видеть, Хакани!» Ступай же, озорница, прочь, доверья нет к твоим словам!

* * *

Был уговор у нас с тобой, тебе, конечно, он знаком, Но опостылел, устарел и стал казаться пустяком. Мне уши нежил голос твой, струился голос, как ручей, Сегодня кровь из глаз моих багряным хлещет родником. Огонь заклятья твоего сжег душу бедную дотла, Ты веешь пламенем одним, и пламя — вся ты, целиком. Не жду я верности твоей и знаю, что изменишь ты. Не жди насилья от меня, ты знаешь: не тяну силком. Ты кровью сердца моего спешишь разлуку угостить, Но к скатерти свиданья ты не приходила и тайком. Хочу я жизнь свою пресечь, когда тебя со мною нет, И знаю, не смутишься ты, узнав о выходе таком. Ну что ж, насилью твоему не удивится Хакани, Поскольку в мире ты живешь и взращена в аду мирском.

* * *

Молва о красоте твоей — везде, куда я ни пойду. Гремит на небе все звучней и в райском слышится саду. Ступило сердце шаг-другой в чертог свидания с тобой, И поскользнулось о порог, и оступилось на ходу. Я о тебе вздохнул, и грудь пылает, как проезжий путь, — Как видно, встретил караван степных разбойников орду. И нет несчастнее купца! Что хуже этого конца? Хотел он прибыльной любви — и ни за что попал в беду. Но как же до спокойных вод корабль терпенья доплывет? Сто тысяч дыр на парусах, и только гибели я жду. Был на груди моей замок, надежно верность он стерег, Теперь он сжал мои уста, врагов твоих узнав вражду. Вдали от милой в эти дни лишился воли Хакани. Тебе известно, как в беде впадают в крайнюю нужду.

* * *