Любовная лирика классических поэтов Востока

Душу сладостную возьму и возлюбленной в дар принесу, Милым локонам веру свою, сердца каждый удар принесу. И когда ты захочешь испить эту сладкую горечь вина, Сотню сладостных жизней тебе, как единый динар, принесу. Словно ягода — эти уста… Ей, как винную ягоду, я Окровавленное лицо, и морщинист и стар, принесу. Я насыплю перед тобой кучу жемчуга ростом с тебя, Я добытые в заводях глаз жемчуга на базар принесу. Первых дней молодую зарю я последней любви подарю, Я тебе свои юные дни, бурной страсти разгар принесу. Две костяшки слезами облив, в звезды яркие их превращу, Я любимой сиянье Плеяд — светоч любящих пар — принесу. Приложившись щекою к земле и любимой целуя стопы, Обрету я заветный венец и владычице чар принесу. У влюбленных обычай таков: сердце дарят любимым они. Ну а я тебе душу отдам, жизни трепет и жар принесу. Что ж краснеешь, стыдясь, Хакани? Знай: обрел я гордыню свою У султанских корон и тебе блеск венцов и тиар принесу.

* * *

Смотри, что я в любви обрел, — найдешь ли в темноте просвет? Меж тем как я тоской убит, на мне и волос не задет. Поскольку я ее люблю, нет смысла толковать о том, Чем за любовь к ее лицу я заплатил в горниле бед. Эй, голубь! Ты хотя бы раз письмо любимой отнеси, На крыльях радости лети и принеси скорей ответ. На муку сердца посмотри, ведь сердце ждет свиданья с ней, Эй, голубь! Только сердца жаль, что ждет Симурга столько лет. Пусть будет улицей моей твой вольно-голубой простор: На башню вражью не садись, лети, не забывай примет! Будь осторожен, голубь мой, поберегись, поторопись, Ведь сокол, пущенный врагом, быть может, кинулся вослед. Возьму я желтизны с лица и привяжу к твоей ноге, Посланца не вернут назад, не взявши золотых монет. Частичкой каждой, плотью всей свиданья жаждет Хакани… Ей жаль ползернышка души, она не ждет меня, о нет!

* * *

Если ты стала моею душой, не уходи. Сжалься над кровью души, надо мной, не уходи. Разорвала ты завесу святой тайны моей, Не обольщай невозможной мечтой, не уходи. Все, что душе моей ты повелишь, выполню я. Гостьей незваной пришла, но постой, не уходи. Радостно за подаянье твое душу отдам, Только отсюда за данью другой не уходи. Если арканом девических кос я обвяжусь, Словно аркан ускользая тугой, не уходи. Пьешь мою кровь, словно тюрки… Скажи, это любовь? Полно, тюрчанка, окончи разбой, не уходи. Не замечаешь того, кто убит… Не убивай Мудрых людей, как невежда любой, не уходи. Если твой преданный раб — Хакани, раб — только твой, Будь только шаха Ирана рабой, не уходи.

* * *

К луне, чтобы свое лицо она открыла, я приду. На шею жемчугá надень, мое светило! Я приду. Ты украшений звон умерь, их блеск перед тобой — ничто. Еще униженнее их к тебе уныло я приду. Мне голубь твой письмо принес, и было сказано в письме: «Быстрее голубя к тебе, быстрей посыла я приду!». Червонец своего лица я с голубем тебе пошлю, Объятья сокола раскрыв ширококрылые, приду. Твой сторож на пути стоит и не впускает через дверь. Но если ты хоть лунный свет в окно впустила, я приду. От сглаза этот лунный лик окрасила в индиго ты, К тебе, как лилия в слезах, как воды Нила, я приду. Ты — солнце, гордо за собой влачишь парчовую полу. Мой ворот повлажнел от слез, как туча стылая, приду. Я с полной золота полой хотел вернуться от тебя, С лицом, которое тоска позолотила, в дом приду. Стыдясь, что милой подарить могу я только жизнь свою, Понурый, словно локон твой, больной и хилый, я приду. Посмею ли к твоим стопам припасть беспутной головой? Кивая псам, целуя пыль, где ты ступила, я приду. В надежде, что продлишь мне жизнь благоуханием своим, С вином расплавленной души, чтоб ты испила, я приду. Как скатерть в серебре — твой лик, где соль прекрасных уст нежна, С горючей солью, солью слез, теряя силы, я приду. Как месяц тридцати ночей, вползающий под солнца сень, Вползу на пиршество твое, на ложе милой я приду. Мои подковы ты сожгла, возьму подковы скакунов, Как в буре пламени Азер, дрожа от пыла, я приду.

* * *

Я на улицу милой, прокравшись в тиши, в полночь гостем нежданным пришел. Как без тела душа или тень без души, весь повитый туманом, пришел. Эта улица спальней была для души, но печальной душе не спалось. Тень у входа оставив, я в спальню твою, призван милым тираном, пришел. Я к собакам на улице пыльной твоей, словно верный твой пес, подбежал. И в ошейнике, с рабьим клеймом на лице я к покоям желанным пришел. Я увидел огонь дорогого лица, рутой стал в тот же миг для огня, И невольно я вскрикнул, взглянув на тебя, с воплем я покаянным пришел. К заповедному кладу в тревоге идут и светильник страшатся зажечь, Но, беспомощных вздохов светильник задув, я беспечным буяном пришел. Иглы этих ресниц из атласа лица сшили новый халат для меня, Одарили меня, когда в сумерках я к ней бродягой незваным пришел. Вот любимая выпила чашу вина и, смеясь, мне плеснула глоток, Был я прахом немым, но сегодня воскрес, к ней счастливым и пьяным пришел. Что страшиться зловредных завистников мне, ведь свидание с нею дано! Стану ль я опасаться вражды и хулы, если властным султаном пришел! Ибо вечером я не прислужником стал, а возлюбленным пери моей, Ибо утром домой не певцом Хакани, а могучим хаканом пришел.

* * *

В двери мои постучалась она, в полночь нагрянула, опьянена, О, солнцеликая эта краса, розовоустая эта луна! В дверь постучалась тихонько она и позвала, потянув за кольцо. Молвил я: «Кто там у наших ворот в пору такую? Кому не до сна?». Слышу: «Открой! Я — подруга твоя! Я — исцеленье недуга, открой! Гостью прими, хоть незваной пришла…» — так у порога сказала она. Двери открыл я, впустил ее в дом. «Что за добыча! — я громко вскричал. — Что за чудесная долгая ночь! Так благодатна она и темна!» Ночь я восторженно благословил и благодарно восславил вино, Ибо усильями этих двоих встреча с любимой была мне дана. Если б не ночь, никогда бы она здесь не открыла лица своего. Не позабыла бы страха вовек, если бы не было в мире вина. Так я сказал: «Хоть себе я вчера дал воздержания крепкий зарок, Что моя клятва! Сегодня с тобой ночь наслаждения нам суждена». Молвил я: «Пусть твой серебряный лик примет подарок сейчас от меня. Чистое золото перед тобой, щек изможденных моих желтизна» «О Хакани, — ты спросила, смеясь, — разве из золота щеки твои?» Я отвечал: «Дорогая, прости, — золота яркость в ночи не видна».

* * *

О ты, смутившая влюбленных, с лица срывая покрывало! Твои рубины так сияют, что солнце к ним возревновало. Плетется жалкой побирушкой по улице твоей луна, Потоки черных кос увидев, ночь отшвырнула покрывало. О ты, забившая гвоздями уста всемирных мудрецов, О ты, которая шипами постели раненых устлала! Пришедшая мой дом ограбить и плоть спалившая мою, О ты, что прядями своими как будто горло сердца сжала! Твои нарциссы колдовские всю ночь меня бросают в жар, Лишают солнца, в пот холодный бросают, словно горя мало. Свое пресыщенное сердце к дорожной пыли обратив, Мое ты сердце невзлюбила, в огонь его швырнула шало. Ну что же, к твоему насилью привыкло сердце Хакани, Его душа в аду пылает, а тело пропадом пропало.

* * *

О бывшая моей любимой, решившая знакомой стать! О ты, порвавшая с достойным, чтоб недостойного избрать! О ты, жемчужину которой злодеев просверлил алмаз, Доколе, как янтарь, ты будешь к себе злодеев привлекать? Доколе, словно солнце в небе, ежевечерне в поздний час К земле, служа друзьям неверным, ты будешь голову склонять? Приятельница и подруга ты лишь тому, кто ниже нас, Часы любви, часы досуга решила ты врагу отдать. Воистину достойный избран! Все по достоинству сейчас: Достойна трапеза Мессии, осла — кормежки благодать. Жемчужиною даровою был для тебя я и угас… Жестокая, ты не хотела моей цены высокой знать! Оценит ли сиянье солнца тот, кто лишен с рожденья глаз? И сможет ли простой горшечник сапфиру должное воздать? Да, так судьба судила злая — в твоих тенетах я увяз. Пусть на судьбу падут удары, что нас хотели бы сломать! О, если б налетело пламя и землю охватило враз, Чтоб эту страсть спалить, чтоб выжечь и красоту твою, и стать! Да, это — божества веленье, судьбы таинственный приказ, Иначе Хакани не мог бы так от любви к тебе страдать.

* * *

То, что ты сделала со мной, поскольку верности чужда, — Несправедливости предел и средоточие вреда. Что значили твои слова? То были сети колдовства. Что клятва? Это ветер был, не оставляющий следа. Не помнишь ты любви былой… Нет, не таков обычай мой, А ты идешь таким путем затем, что лишена стыда. Что мне рыдать из-за тебя, когда, тоскуя и любя, Тебе я отдал сердце сам и надо мною нет суда? О сердце Хакани! Забудь былые горести и дни! Взгляни, что сделала она, уж это — подлинно беда.

* * *

В пучине страсти я тону, моих мучений ты не множь! Хотя бы выслушай меня, ведь суть речей моих — не ложь! Душа тобою сожжена… Что там за молния видна? Ты проливаешь кровь мою… Скажи мне, что это за нож? Я плачу и не прячу слез, поток любви меня унес. Так пощади же ты меня! Кругом — буруны, гребни — сплошь. Поток — везде, со всех сторон… Тебе — по щиколотку он, А мне дошел до головы. О, неужели не спасешь? Пусть ты неласкова и зла, пусть мне другого предпочла, Ты знать, конечно, не могла, как на меня он непохож.

* * *

Нет ко мне благоволенья, мы опять с тобою в ссоре. Не ступила ты и шагу, чтобы мне помочь в разоре. Душу ржавчиною скорби ты осыпала, не глядя, Что легла на сердце с неба тень печальная лазори. Дни мои ты помрачила — я ни разу из почтенья Не сказал любимой ясно о своем великом горе. Ты своим лукавым взглядом кровь мою пила, как воду, Я слабел и все не видел снисхождения во взоре. В гневе ты сказала: «Мигом я сверну ковер беседы!». Но ведь не был он развернут. Что свернешь в пустом задоре? Думал я, что ты — лекарство для измученного сердца, Ты — недуг, и невозможно исцеление от хвори. Хакани — он твой навеки! Что ж ты сердце разоряешь? Грабишь ты свое жилище… Так не скажут и о воре.

* * *

Твой нрав безжалостен, как прежде. Была ты злой и столь же зла. Твои глаза не увлажнились, когда ты грудь мою сожгла. Бывает, что враги, смирившись, стыдясь людского осужденья, Мир заключают хоть притворный, но ты готова жечь дотла. Истерся мой язык от жалоб, он стал во рту как волос тонкий, Но ты ни нá волос уменьшить свое насилье не могла. Ты эту горестную душу своим не радовала ликом, Душа моя с тобой не стала, как твой прекрасный лик, светла. Ты, как жемчужину, пронзила мое измученное сердце, Как раковину, грудь разверзла, но исцеленья не дала. Любовь к тебе мной овладела, над головою воду выпив, И долею души безвинной скорбь неизбывная была. Жестокая, в делах насилья ты этому подобна миру, Но даже мир жестокосердный такие не творил дела. Ты в изобилии усыпав дорогу Хакани шипами, К земле ни разу не нагнулась, ни одного не подняла.

* * *

Межу свиданий и разлук тоска влеченья перешла, И вижу я, что боль моя черту леченья перешла. Стараньями загублен труд, мяч быстрый мимо пролетел, Клюка човгана в длань врага в час помраченья перешла. Одно занятье в эти дни, печаль одна — любовь к тебе, Ей невозможно пренебречь, миг — и в мученье перешла. Когда смогу тебя достичь? Ведь наша встреча, словно конь, Ристалищ двадцать перейдя, в край разлученья перешла. Лишенный властелина мир простит соблазн любви к тебе, Ведь вера отлетевших дней грань отреченья перешла. Полу халата Хакани ручей кровавый омочил, Нет, не полу, а воротник волна теченья перешла.

* * *

Как ощипанная птица я в руках у палача. Я стою перед тобою, как безглавая свеча. Горько на тебя глядеть мне при сопернике украдкой. Я живу, тебя не видя, участь жалкую влача. Знай: стрела борца за веру тонкий волос расщепила, Но души незримый пояс рассекла ты без меча. Мне в любви клялась недавно и немедля изменила, Обещала мне свиданье и уходишь, хохоча. О тебе душа мечтает, устремляясь в мир свиданья, И мгновенно сотни поприщ пробегает сгоряча. Погляди: сердца упали в тень у стремени любимой, Головы лежат у трона, ей отсечены сплеча. Хакани! От силы страсти дрогнули укоров цепи Так, что звенья разорвались и рассыпались, бренча.

* * *

Ты — судья души! Отчего же ни полслова не слышишь ты И меня, о господи боже, чуть живого, не слышишь ты? Я прошу у тебя правосудья, я стенаю во прахе, в крови. Отчего же ни вздоха, ни стона никакого не слышишь ты? Стон горячий, который от сердца я сейчас посылаю к устам, Вновь устами верну я сердцу. Что же снова не слышишь ты? Сколько раз ты меня просила: «О приметах любви расскажи!». Но сама распознать приметы не готова, не слышишь ты. Слышит Рыба, держащая сушу, грохот моря рыданий моих. В том же море плывешь ревущем, только рева не слышишь ты. Притаились в засаде взгляда тюрки-лучники, целясь в меня. Как же отзвука стрел певучих ветрового не слышишь ты? Спросишь ты, не болит ли сердце, но не слышишь криков моих. Как же ты говоришь о сердце, ведь больного не слышишь ты? Или серьги мешают слушать, или локоны, но, увы, Тайных мыслей моих не знаешь, да и зова не слышишь ты. Я тебе говорю: «Сегодня я душою покинут, гордись!». О царица души, или в силу нрава злого не слышишь ты? Лишь тебе сокровища дарят и глаза и уста Хакани. Слышишь имя его сурово, а иного не слышишь ты. Ты — гора серебра, и повсюду говорят о богатствах твоих, Но молвы о сокровищах сердца золотого не слышишь ты.

* * *

Сердце за любовь заплатит, не приняв цены в расчет, Но заздравную молитву все же не произнесет. Сто узлов — на верви жизни, не развяжешь ни узла, И терпенью не распутать оплетающих тенет. Мне любимая велела: «К магам за вином ступай! Пламя скорби воды лечат — отыщи водоворот!» И пошел я в гости к магам, но не вижу здесь того, Чья десница в русло сердца воду радости вольет. Вижу: юный виночерпий выплеснул в огонь глоток, Но земля, как прежде, жаждет, буйного потопа ждет. Горе! Он плеснул на пламя Хизровой живой водой. Видя прах, гонимый ветром, все он знает наперед. От глотка впадаю в ярость и вскипаю, как земля… Лишь глоток на прах он пролил, а напиться не дает. Сердце ранила жестоко та, что черпает вино, Разве есть на свете сердце, чтоб стерпело этот гнет? Вот — мои глаза и слезы, виночерпий и вино, Черепку лицо подобно, всё в морщинах от невзгод. Лишь кувшин, и виночерпий, и вина густой отстой… Иль меня ничто другое от печали не спасет? Знай, о старец-маг! Не буду частым гостем у тебя, Можешь спать, тебя уж больше не встревожит мой приход Не подаст мне больше чаши твой пьянчужка озорной, Чтобы, разума лишаясь, пил я ночи напролет. У твоей горы нет больше той неистовой реки, Чтобы снова подхватило камень мой стремниной вод. Хакани! Помолодела пальма легкая любви. Где рука, что эту пальму беспечально потрясет?

* * *

И вновь меня тоска в кабак нетвердым шагом привела, Искателя Каабы вновь в трущобы к магам привела. От нагоняющей тоски бежало сердце одвуконь. Судьба, швырнув меня под плеть, перехватила удила. Я так соблазна избегал, скользил я пеной по воде, Но крокодил любви загнал меня в глубины моря зла. Я в самой гуще боя был, я в сече был, как блеск меча, Когда кольчужного кольца меня заклепка подвела. Ты отпустила тетиву, когда взглянула на меня, И прямо в сердце, точно в цель, твоя ударила стрела. Ах, сердце бедное тебе служило глиной для мытья! Пропало сердце ни за грош, а ты румяна и бела. Разлуки ветер улетел с моею глиной и водой. Вино свиданья принеси, ведь страсть огонь уже зажгла. Поводья жизни упустив, разгула стремя удержи, Для винопития судьба так много поводов дала. Мою потерянную жизнь мне поцелуем возврати, Ведь сгинувшее счастье мне судьба обратно принесла. Хребты и степи Хакани в своей дороге одолел, Но возвратился он домой — жива душа и плоть цела.

* * *

Я крепко пьян и пить хочу, скорей воды сюда подай, Горящей розовой воды, багряной, как руда, подай. В покое брачном — в пиале, окрашенной в небесный цвет, Нам солнца огненную дочь, что красотой горда, подай. Сияющее солнце нам в чадре из воздуха неси, Рубин в звенящем хрустале, и пламени, и льда подай. Кувшин Джамшида принеси, кровь Сиявуша в нем кипит, Афрасиабу грозный меч, когда придет беда, подай. Чтоб не обуглилась душа в огне невиданных скорбей, Хрусталь души невинной нам до Страшного суда подай. Чтоб капля, падая во прах, его багрила, как сафьян, Рубин, который не смогла затмить Сухейль-звезда, подай. Не думай, что твои дела лишились блеска навсегда, Того, что, как вода, журчит, что плещет, как вода, подай. Деревня опустошена, — все пьяны, все вповалку спят, Свой голос ты в пустом селе, где жизни нет следа, подай. Тугие косы закрути, нам сердце копьями пронзи, И гроздьев огненную кровь, пока ты молода, подай. Хоть на мгновенье Хакани в уединенье опьяни, Две чаши сладкого вина, не ведая стыда, подай.

* * *

Слова раскаянья забудь, отныне не жалей вина, Пока я глиною не стал, дай в глине поскорей вина. Две Кыблы нам воспрещены: иль благочестье, иль вино. Не нужно благочестья — дай кувшинов и сулей вина. Заря и вечер протекут, румяна сменит галие. Подай косметики хмельной! Нет ничего милей вина. Поводья сердца подбери и руку разума возьми, Сбей их с дороги, приведи на улицу друзей вина. Взгляни: идет бездумно жизнь. Ты за полу ее схвати И приведи ее к вину, на берега морей вина. Хмельным глашатаям пиров кричу: «Налейте, я готов!». Эй, собутыльника зови, что закричит: «Налей вина!». Я — тот, кто начал пить с утра. Зови, уж если я таков, Того, кто, как и я, в толпе толчется у дверей вина. Что делать Хакани в раю у тихоструйного ручья? Твое мне сердце — райский сад, так приведи ручей вина!

* * *

Мы чýжды двух миров делам и здесь и там, ведь мы вольны. Мы выпиваем по утрам, по вечерам, ведь мы вольны. Мы проиграли этот мир, немного праха отыграв, А тот мы отдали в заклад… Все это — хлам, ведь мы вольны. Хоть разум старостой слывет в селенье жизни, у людей, Но в разуме нет нужды нам, он слишком прям, а мы вольны. Ведь в нем — начало всех скорбей, и прах любви — его милей. Нет разуму дороги к нам и всем скорбям, ведь мы вольны. Но в мире есть у нас любовь, что делать, если нет души?.. Есть Сулейман, что трон его, что перстень нам, ведь мы вольны! Не нужен собутыльник нам, что пьян от запаха вина, Мы пьем, и нас не напоить хмельным морям, ведь мы вольны. Пусть верный друг необходим творящим тайные дела, Но мы открыто пьем вино, что грех и срам, ведь мы вольны! Ты нашим глиняным устам дай в глине сладкого вина. А чаша Джама — что она? И что нам Джам? Ведь мы вольны. Что арка неба, купол звезд, чертогов арки, купола! В трущобах пьем и не придем к тем куполам, ведь мы вольны. Мы тело сделали щитом, изнемогли под градом стрел. Излечит раны поцелуй. К чему бальзам? Ведь мы вольны. Конечно, вы от нас вольны, есть вера, сердце есть у вас. У нас нет веры, сердца нет, мы чужды вам, ведь мы вольны. Ты стелешь сети там и сям и нас к покорности зовешь, Нас не поймать твоим сетям, твоим словам, ведь мы вольны. Души спасеньем не хвались, мы не надеемся на рай, И не боимся ада мы… Наш нрав упрям, ведь мы вольны. О Хакани! Подай вина! Забудь Каабу и Замзам! Ведь от Каабы — воля нам, и что Замзам, ведь мы вольны!

* * *

Любви надимам и певцам ее тревог, В квартале каландаров нам готов чертог. Надимы верные тому, кто в чаше чтит осадка тьму, Мы — властелины кабака. Устав нестрог! Не ради рая путь торим, не в адском пламени горим, Не рай нас в горе приютил, не ад обжег. Всесильной волею судьбы любимой верные рабы, Не ищем рая мы. Что нам его порог? Коль мир не вечен, все равно! Нам бремя вечное дано. Кто нас на верную любовь навек обрек? Рубашки не хотим ничьей, и не утрачен свет очей, Приносит от Юсуфа весть нам ветерок. Мы — то Муса, то Ибрахим пред этим пламенем святым, Который породил любовь и нас увлек. Пока горю, мне чуждо зло, на сердце у меня светло, Хоть черен я в твоих глазах, свидетель — бог! Палимы гибельным огнем, мы от халифов род ведем, Мы — сироты, но данный нам удел высок. Не в наших ли земных делах встречается с надеждой страх? На перекрестке мы стоим, у двух дорог. Мы чем-то высшему сродни. В трущобах, словно Хакани, Грядущего величья нам вручен залог.

* * *

Любовь моя, как видно, грех. К чему нам говорить о нем? Всё так, в безверье верю я! Зачем же веры не вернем? О, почему бы не гореть от страсти сердцу моему, Частицу тайны не иметь в душе, охваченной огнем? Идут на утренний намаз, огонь засыпавши землей. Я — прах любви, так почему не скрыть огня в чаду своем? Велела душу мне сгубить, и это — праздник для меня, Но коль душа обречена, чего ж не сжечь ее живьем? И то — удача для меня, что в сердце скорбь вселила ты, Но почему бы не внести мне радость в этот скорбный дом? Луна, чертоги озарив, не подарила мне луча. Что ж маленький дворец души мне сразу не отдать на слом? Пока я себялюбцем был, не шли на лад мои дела, Я отступился от себя, так отчего мы не вдвоем? Всегда цветасты черепки, но где, скажи, мои цветы? Вот — сердце, битый черепок! Что ж не залить его вином? Я — Хакани? Спаси аллах!.. Нет, я — Симург небытия! Так почему не уравнять мне бытия с небытием?

* * *

Ушло из рук, пропало сердце, ушло, любви не поборов. Я вдруг лишился дара речи. К чему теперь богатство слов? Я утешителя не вижу. Кому же радоваться в мире? Какие мне искать забавы? Ведь нет у скорби берегов. Я знаю, нет мне дозволенья войти в чертог свободной воли. Зачем входить в шатер желанья, в нем царских ожидать пиров? Я гляну в зеркало и встречу унынья взгляд осиротелый. Как зеркало под ржой печали, мой лик и темен и суров. Как благоденствие решится хоть заглянуть в мои ворота, Когда невзгоды и напасти не покидают этот кров? Я поражен ударом рока и распален огнем печали, Как будто бы не человек я — железо, взятое в расков. Я опоздал уйти, и стало достоинство водою мутной. О, если б смерть разбила камнем кувшин на тысячу кусков! Судьба ушла своей дорогой, забыв меня, и я сегодня Стереть изображенья счастья с лица желания готов. Поскольку сердце лютой скорби сам отдаю на растерзанье, Для Хакани я — враг заклятый, хотя, понятно, не таков!

* * *

Никто безжалостней, чем ты, не мучил, не лишал утех, Ты всех злонравней на земле, мой зачеркнувшая успех. Забудь меня, ступай к себе, подумай о своей судьбе! Где больший был тиран, чем ты, реши сама… И слышу смех. Ты — солнце красоты, но тот, кто на свидание идет, Чем ближе к встрече, все мрачней… А потому какой тут спех! Я с розою тебя сравнил — она прекрасна, неверна… Но запах розы для меня — лишь тень благоуханий тех! С тех пор как сердце обожглось, к тебе впервые обратясь, Дворец терпенья строил я. Теперь к нему не сыщешь вех. Лишь в том была моя вина, что привязался я к тебе, Вода, что льется из очей, сегодня мой смывает грех. В ряду влюбленных меньше всех был по значенью Хакани, Но в прославлении тебя он стал красноречивей всех.

* * *

Ты на головы влюбленных груз желаний возложи, Шахский трон любви воздвигни там, где пали в прах мужи. Сердце нежное любимой пусть замкнет уста твои, Гибнет множество влюбленных… Там же голову сложи. Ты возлюбленной удары, как бальзам, сумей принять, Назови противоядьем яд жестокой госпожи. Знает страсть лишь только нечет, и взаимности не жди, На пустом любовном ложе в одиночестве лежи. Ты не хвастай красотою, глянь-ка в зеркало скорей, В нем твои черты не милы и не очень-то свежи. Миром лживым не прельщайся, а уж если обольщен, Уступи ты оба мира той любительнице лжи. Хакани! Твоя отчизна — за межою бытия. Сохрани лишь верность слову, жизни разорвав тяжи!

* * *

Ты дух укрепляешь, покоишь в тени, о ветер! Но чем ты порадуешь в скорбные дни, о ветер? Как плещущий голубь ты мне принесешь письмо от любимой. Ведь вестником нежным ты был искони, о ветер. Глаза мои рады с тобою дружить. Промчавшийся мимо, Ты веешь Юсуфом, ты счастью сродни, о ветер. Тюрчанке, чьи гордые веют уста дыханием лилий, Посланье печальное ты протяни, о ветер. Ты к ней полетишь и с ответом ко мне вернешься не ты ли? Я пьян от беззвучной твоей болтовни, о ветер. Сурьмы для очей моих ты раздобудь — земли этой сладкой, Мне прах принеси из-под легкой ступни, о ветер. Из локонов милой один волосок, похитив украдкой, Сюда принеси и, смотри, не усни, о ветер. Я слова промолвить не смею досель о локонах милой, Но как же — ты дуешь, и терпят они, о ветер? В плену мое сердце… Скорее нахлынь, врываясь всей силой, Плененному сердцу ты волю верни, о ветер. Коль сердца она не позволит забрать, строга и злонравна, Ты с ней подерись, отними, догони, о ветер. Ты скрытный такой, но твое колдовство столь явно, Что сердцу почудилось: ты — Хакани, о ветер!

Низами

(ок. 1141—ок. 1209)

1—10. Переводы Ив. Бруни; 11–15. Переводы К. Липскерова; 16–19. Переводы М. Тарловского; Четверостишия — Переводы Т. Стрешневой

1

Гнет страсти мне в сердце — ведь сердце мишень — вошел. Мой крик в небеса, сквозь лазурную сень, вошел. Нет, мне не забыть ноготка на руке твоей! Нож в сердце мое — мучить милой не лень — вошел. Что толку скрывать в этом мире любовь к тебе! В тот мир уж давно слух о ней, словно тень, вошел. Мой дух за тобой с караваном хотел брести. Да снова в свой дом — за ступенью в ступень — вошел. Ты молвила: «Низами, я приду». Спеши! Судьбою назначенный, в горницу день вошел.

2

Я полюбил тебя. Куда теперь шагнуть? Путь праведный избрать или позорный путь? Пока жива душа, живешь в моей душе. А если мне не быть, то ты на свете будь. Из-за любви со мной враждуют города. Раз не прощаешь ты, простит ли кто-нибудь? С протянутой рукой твой локон стерегу. Забытого бежать и презирать забудь. О, пусть никто, как я, не будет без тебя! Не я проник к тебе: тоска проникла в грудь.

3

Спеши, о спеши, без тебя умираю! Мне помощь подай, — без нее пропадаю! В крови мое сердце, стенаю в разлуке: Свиданья! Тоска! Часа встречи не знаю. Уж раз ремесло твое — быть музыкантшей, Я звуков высоких и низких желаю. Ты луки бровей не натягивай грозно — Скорее стрелу посылай! Ожидаю. Ты знаешь, что жить без тебя я не в силах. Ты жизнь мою хочешь, бери же — бросаю! Я вижу: удачи я жаждал напрасно, — Я вздохом последним тебя призываю. Тебе Низами отдает свою душу, Прими — как страдания я принимаю.

4

Скорбь моя благословенна, вечно по тебе она. Эта скорбь за все отрады мне не будет отдана. Скорбь моя веселья лучше. Что на это молвишь ты? «Лучше бьешь ты, чем ласкаешь». Эта речь и мне странна. Я тебе служу покорно, хоть служить и права нет. Ты же мне помочь не хочешь, хоть вся власть тебе дана. Без речей ты мне сказала: «Жди свидания со мной». Может быть, не в этой жизни? Здесь надежда не видна. Как вместить иную в сердце? Место в сердце — для тебя. Кто с тобою схож? Ответь мне. С кем ты схожа? Ты — одна!

5

Я всю ночь не сплю, мечтаю: будь хоть ночь со мною ты. Не захочешь — снова сердце наградишь тоскою ты. Ты других ласкаешь нежно, и глаза твои — нарцисс, На мою звезду посмотришь колкою травою ты. Дружбой хвастаешься дерзко с тысячью врагов моих И меня стыдишь пред ними, о созданье злое, ты. Постучись в согласья двери, будь хоть день в ладу со мной. Не страшны враги мне, если ласкова порою ты. Ты куда летишь, как птица? Как тебя мне разгадать? Нет, не поймана ни глазом, ни моей душою ты. Город весь пленен тобою, не один лишь Низами, Но лишь только Ахсатана обняла рукою ты.

6

О день мой счастливый: я видел лица твоего овал! О рок мой, он благосклонен: я твой аромат вдыхал. Я господа славословлю, о пламень очей моих. К ногам красоты сегодня счастливый мой взор упал. Противоядье — свиданье! Два мира ему цена. Губительный яд разлуки испробовал я, узнал. Кто хоть однажды взглядом окинет красу твою, Не скажет, что понапрасну тебя для любви избрал. Как вырвать теперь из сердца, о друг мой, любовь к тебе — Ведь с жизнью и с телом вместе я эту любовь впитал. Душа аромату свиданья возрадовалась давно, Но время прошло, я в клочья рубаху в тоске порвал. С пылающим кровью сердцем все это сказал Низами. О день мой счастливый: я видел лица твоего овал!

7

Счастье пьяное мое в ум придет когда-нибудь. Крепкий сон судьбы моей — он пройдет когда-нибудь. Эту дверь раскроет вихрь, ночь засветит ясным днем. Душу мне воровка душ вновь вернет когда-нибудь. Враг в надежде на любовь ласки не дождется, нет! Лишь презрение во мне он найдет когда-нибудь. Для нее неверным стал, — может быть ее коса, Как зуннар виясь, мой стан обовьет когда-нибудь.

8

О мой кумир, сердца не дам, нет, не расстанусь я с ним. Если возьмешь сердце мое, знаю, уйдешь ты с другим. Сил уже нет, ну так зачем все угнетаешь меня? Словно себе сделай ты мне то, что находишь благим. Я не Джемшид, я не богат, твой не купить поцелуй. Вот оно, сердце мое! На! Насладишься ты им? Я на пиру лишь о тебе розовой плачу водой, Роза моя! Горек твой смех бедным колючкам моим! Блеском небес, светом очей я называю тебя. Слава тебе, лику луны, сахарным лалам твоим!

9

Может быть, эту газель прочитав, меня исцелить пожелаешь ты. Раненым сердце увидишь мое — как сердце утешить, узнаешь ты. Верен тебе, опасался я — таков незадачливый путь любви. Ты ведь любимая, так для чего мною всегда управляешь ты? Если скажу я: «Налей мне вина!» — вино моей крови ты в кубок нальешь. Если же музыки я попрошу — то стоны звучать заставляешь ты. Встреча с тобой — торжество для меня, да нужной мне твари для жертвы нет. В жертву себе ты меня принеси — как жертву меня принимаешь ты? Разве сраженный тобой, о Луна, не стою я хоть лепестка от роз? Каждым колючим шипом, о душа, зачем мою душу пронзаешь ты? Ведомо всем: в мире нет у меня души без тебя, да и сердца нет. Да запретят тебе все без меня пирушки, что втайне справляешь ты. Если уж стали глаза Низами лишь садом твоим для прогулок, то Что если призрак твой вдруг в ночи придет ко мне в гости? Не знаешь ты?..

10

Юность всю тебе я отдал: юности ты милой слаще. Я умру перед тобою — жизни ты унылой слаще. Ты для глаза — буря злая, но на сердце — свет от взора. Ты, что сердце давишь горем, — радостного пыла слаще. «Погляди», — сказала. Что же? Я тебе цены не знаю. Знаю только, дней моих ты мне всегда светила слаще. Мир с тобой, с тобою ссора — слаще мне одно другого. В гневе ты сладка! Ласкаешь — сердце не забыло — слаще. Жизнь — жемчужина: свиданье Низами оплатит жизнью. Но платить ли мне так скупо? Все, что ты дарила — слаще!

11

Мне ночь не в ночь, мне в ночь невмочь, когда тебя нету со мной. Сон мчится прочь, сон мчится прочь, беда в мой вступает покой. Клянусь, придет свиданья час: пройти бы не мог стороной. Клянусь я мглою кос твоих: уйдешь — и охвачен я мглой. Не мне ль нестись к тебе одной, стремиться могу ли к другой? Тебе ль искать подобных мне, — не тешусь надеждой пустой. Сравнись со мной — величье ты, вглядись — я в тоске пред тобой. Сравнюсь с тобой — не прах ли я? Все клады в тебе лишь одной. Нет глаз, чтоб видеть мне твой лик, мне радости нет под луной. Нет ног — поспеть к тебе, нет рук, чтоб с жаркой сложить их мольбой. Забыла ты о Низами, владеешь моей ты судьбой. Днем гороскоп читаю я, в ночь звезды слежу над собой.

12

Готова молодость твоя откочевать, схвати ее. Родную кинувший страну, скажи мне: где пути ее? Зачем согнулись старики, давно изведавшие мир, Что ищут юность; глядя в прах, все мнят в пыли найти ее. Зачем бросаешь ты, скажи, на буйный ветер жизнь свою? Припомни вечность. Надо здесь тебе приобрести ее. Ведь жизнь не жизнью ты купил, не знаешь цену жизни ты. Жемчужины не взвесил вор, хоть он зажал в горсти ее. Коль будешь радоваться ты — в отставку горе не уйдет. Горюя, радость не спугнуть, навек не отмести ее. Дай органона звоны нам! Дай аргаванное вино! Есть песнь любви, о Низами! На радость в мир пусти ее!

13

Спать не стоит! Станем лучше веселиться до утра! Этот сон в другие ночи мной продлится до утра. То к тебе прижму я веки, то тебя душою пью, Чтоб тебе вот в этом сердце поселиться до утра. Ты, дитя, миндальноока, сахар — твой красивый рот. Пьяным любо снедью этой усладиться — до утра. До утра вчера в разлуке свои руки я ломал. Ночь — и я в венце, и розам не раскрыться до утра. Жизнь свою тебе я отдал. Вот — рука, и весь я твой. Дважды шесть! И в нардах счастье нам сулится до утра. Наклони ко мне свой локон, и до полночи целуй. Волосам твоим струиться — винам литься до утра! К Низами склонись лукаво! Что кольцу в твоем ушке До кольца дверного? Кто-то пусть стучится до утра!

14

Весть! Весть о милой пришла! Что же с ней? С той, что для сердца стрела — что же с ней? Чем занята, что творит, что вершит? Глаз ее сладостна мгла. Что же с ней? С той, что, как жизнь моя, мне дорога, С той, что мне хочет лишь зла — что же с ней? Долгие дни я сгораю в огне. С розой, что в росах взросла, — что же с ней? Льет мою кровь она ловко! Скажи: С клятвой, что роза дала — что же с ней? Стал Низами — как Якуб, ну, а с той, Что как Юсуф, расцвела, что же с ней?

15

О кипарис с плавной поступью мой, роза скупая моя! Я-то весь твой, о тебе ж не скажу: «Ты не чужая — моя». Жизнь переполнена только тобой, сердце тебе вручено. Вот моя жизнь! Вот и сердце, а в нем страсть огневая моя. И под мечом буду руки тянуть к локонам черным твоим, Лишь бы, как ворот, меня обняла, милая, злая моя! Я погибаю, сгораю, спаси, я прибегаю к тебе. Сладостный рот твой — живительный ключ, жизнь он вторая моя. Ты приходи к Низами, чтобы он голову поднял свою Радостно — будет тебе вручена песня любая моя!

16

Растопился черный мускус — то она пришла вчера. Оттого пришли в порядок все мои дела вчера. Луноликая спешила, соглядатаев боясь. Полотно с Луны срывая, розы обожгла вчера. На жемчужину глядел я, глаз не властен отвести, Словно по моим ресницам — влажная — прошла вчера. И покоились мы рядом. Пробудилось — и бегом Счастье резвое пустилось, чуть сгустилась мгла вчера. «Ухожу! — она сказала. — Что мне дать в залог тебе?» — «Поцелуй!» — я той ответил, что мне жизнь дала вчера. Я проснулся, опаленный, и огонь во мне горит, — Впрямь была вода живая в той слезе светла вчера. Головою ширваншаха вам клянется Низами: Лишь во сне со мною вместе милая была вчера.

17

Что смятенней: время, локон ли твой каждый, дело ли ненужное мое? Меньше ль малый атом, рот ли твой карминный, сердце ли ненужное мое? Родинка, душа ли у тебя чернее, иль мое несчастие черней? Слаще ль мед пчелиный или губы милой, слово ли жемчужное мое? Мысль моя светлее, солнце ли с луною, иль твое прекрасное лицо? Ты ли непреклонней, иль моя планета, сердце ли недужное мое? Верность ли красавиц, стыд ли твой слабее, иль мое терпение слабей? Что, скажи мне, больше: красота твоя ли, горе ль безоружное мое?

18

Тюрки рабами индийскими стали — рядом с тобой. Глаза дурного бы не замечали — рядом с тобой. Пряди волос моих лишь за единый твой волосок Жертвой достойной стали б едва ли — рядом с тобой. Я напоил тебя влагою сердца — чистым вином. Печень мою истерзают печали — рядом с тобой.

19

В пору мне груз твой! Скажешь — немолод. Пусть! Ношу приемлю! Путь не прополот? Пусть! Страсти, тобой мне внушенной, пью я хмель: Яд примешала милая в солод — пусть! Мной не гнушайся — ты мне дороже всех. Сердцем твоим управляет холод — пусть! Я — наковальня. Жизнь — это молот. Что ж! Милая, пусть ударяет молот — пусть! Жду я тебя, не сытый. Жду, изнемог. Пусть утоленьем кончится голод — пусть! Жив, Низами, в саду твоем соловей. Роза цветет, шипом он проколот… Пусть!

Четверостишия

* * *

Как в курильнице алоэ, тлеет жизнь моя в огне. Сердце истекает кровью в обездоленной стране. Ты ко мне неблагосклонна? Разлюбила? Скройся с глаз! Я молю тебя: «Останься!». Ты безжалостна ко мне.

* * *

Вот, как некогда в Иране, песнь запели, не дремли! Кубок полнит виночерпий пьяным зельем, не дремли. Небо в утреннем сиянье, чаша выпита до дна. Солнцеликая, засмейся, в час веселья не дремли.

* * *

Я горем убит, непригляден мой вид. Мой облик твою красоту омрачит. О встрече с тобою Хосров не мечтает, Пустая надежда мой дух бередит.

* * *