Искусство психологического консультирования. Как давать и обретать душевное здоровье

Мы не ставим своей целью углубляться здесь в философские обоснования человеческой свободы, скажем только, что с точки зрения психологии вера в свободу человека необходима для создания адекватного представления о личности, с которой вам предстоит провести эффективную консультативную работу. Не стоит называть это «свободой воли», так как в таком случае получается, что свободна лишь одна конкретная часть человека, что становится почвой для бесконечных дискуссий на тему метафизического детерминизма, которые ни к чему не приводят[7]. Скорее, свобода, которой обладает человек, — это качество его бытия вообще. Обратите внимание: мы не говорим, что не существует того неограниченного количества детерминирующих сил, которые воздействуют на человека со всех сторон в любой момент времени, — этих детерминирующих сил намного больше, чем могли себе представить в прошлом веке с его акцентом на простых «усилиях». Но вне зависимости от того, какое количество сил воздействует на какого-нибудь Джона, все равно существует некий элемент, посредством которого этот Джон из наследственного материала и влияний среды создает свой собственный, уникальный паттерн. Возражения против свободы оказываются лишь очередными доказательствами ее существования; ведь возражение, а фактически и любая разумная дискуссия, даже задавание вопросов, предполагает наличие хотя бы какой-то степени свободы.

Многие студенты, придя к консультанту, начинают отстаивать довольно несерьезную точку зрения, опирающуюся на поверхностных познаниях в области естественных наук, причем уровень их компетентности позволяет им увидеть сильные стороны, но не недостатки. Если на кону стоит личная проблема, консультант не должен вступать в открытый спор — консультирование нельзя связывать со спорами. Но он укажет на возможности, что постепенно подведет пациента к принятию на себя ответственности за собственное поведение и собственное будущее.

Психотерапевт Отто Ранк приводит обстоятельные объяснения значимости свободы и ответственности в психотерапии[8]. Бывший когда-то одним из ближайших сподвижников Фрейда, в конце концов Ранк был вынужден порвать со своим наставником, так как Фрейд отказывался признать центральную роль творческой энергии в психоаналитической терапии[9]. Ранк утверждает, что, как бы то ни было, но мы должны признать, что человек создает собственную личность силами своей творческой энергии, а невроз объясняется неконструктивностью желаний человека[10].

Можно развиваться свободным. Чем более психически здоровым становится человек, тем выше его способность конструктивно строить свою жизнь, тем лучше он способен распоряжаться имеющимся у него потенциалом свободы. Так что, когда консультант помогает своему подопечному преодолеть его личные проблемы, на самом деле он помогает ему обрести большую свободу.

Итак, основной принцип личности — принцип свободы — как руководство для консультирования можно сформулировать следующим образом: задача консультанта состоит в том, чтобы подвести клиента к принятию на себя ответственности за собственное поведение и за то, что он делает со своей жизнью. Консультант покажет ему, насколько глубоко уходят корни его решений, объяснит, почему стоит считаться с прошлым опытом и силами бессознательного, но венцом его работы будет ориентирование клиента на принятие власти над имеющимся у него потенциалом свободы и эксплуатация этого потенциала.

Индивидуальность человека

Вторым принципом, на котором строится личность, является ее индивидуальность. Человек, который приходит к консультанту со своей проблемой, сталкивается с трудностями, поскольку не может быть самим собой, иначе говоря, он не может проявить свою индивидуальность. Ранк в связи с этим писал: «Невротический тип, черты которого в той или иной степени присутствуют у каждого из нас, страдает от того, что не может принять себя, не в состоянии относиться к себе терпимо и переживает это совсем по-другому»[11].

Ведь по крупному счету человек остается наедине с собой, сам живет своей жизнью, видит мир своими глазами. Если он не может быть самим собой, без всякого сомнения, он не сможет и принять никого другого, как бы ему этого ни хотелось. Его «я» отличается от любого другого «я»; его «я» уникально, и здоровье психики зависит от признания этой уникальности.

Только задумайтесь, какие разные все люди! Толпа движется по Таймс Сквер, подобно потоку мраморных статуй с одинаковым измученно-каменным выражением лиц, но загляните под эту защитную маску — какое разнообразие уникальных аспектов в каждом отдельном человеке! Консультант никогда не перестает удивляться уникальности и оригинальности каждой истории, которую ему доводится слышать. Временами, измотанный следующими одной за другой беседами, я ловлю себя на мысли, что я уже перевидал на своем веку все возможные типы людей, и следующий пациент, который войдет в мой кабинет, будет лишь чьей-то занудной копией. Но едва этот следующий произносит первые несколько предложений своей истории, я понимаю, что передо мной потрясающий роман, который я еще не читал. Остается только восхищаться неисчерпаемостью фантазии Господней, которая создает нас всех «мужчинами и женщинами» — и всех одинаковыми. Консультант готов возвопить вместе с псалмистом: «Когда я думаю о небесах, о творении рук Его… Что есть человек?.. Ведь Он сотворил его чуть ниже самого Господа, даровал ему славу и честь». Именно эту уникальность каждого человека мы, консультанты, стараемся уберечь. Задача консультанта состоит в том, чтобы помочь своему подопечному стать тем, кем его создал Бог.

Жизнь начинает идти по неверному пути, как только человек пытается взять на себя чужую роль. Студента, который на общественных мероприятиях неизменно говорит что-то невпопад, не следует классифицировать как человека с врожденным отсутствием такта; может, у него внутри сидит страх, который заставляет его играть чуждую ему роль, — разумеется, это заставляет его совершать грубые ошибки. Действия многих молодых людей, вступающих в беспорядочные половые связи, могут рассматриваться как результат боязни быть собой и вытекающей из этого попытки зацепиться за какую-то другую роль. Зачастую именно после вечеринки, на которой девушка не пользовалась особым успехом, она совершает ошибки сексуального плана. Очевидно, что чрезмерное употребление алкоголя — это одна из форм бегства от себя. Когда молодой человек еще до вечеринки изрядно «набирается», он устраивает все таким образом, что ему не приходится быть собой на вечеринке. Вопрос состоит не в том, почему он так любит принять на грудь, а, скорее, в том, почему у него создалось впечатление, что ему надо спасаться бегством от себя самого. Из этого следует, что нам надо организовать для нашей молодежи социальную программу, в которой они смогут быть собой и получать от этого удовольствие. Такого рода социальные функции будут лучшей «зарядкой» для здоровья личности.

Сам за себя говорит тот факт, что психотерапия функционирует именно на этом принципе индивидуальности. Ранк так объясняет цель своего метода: «Одним словом, целью является саморазвитие; я имею в виду, что личность должна вырасти в то, что она есть»[12].

Широко известный швейцарский психолог Карл Густав Юнг дает совершенно четкое определение понятия «индивидуальность». Его работа под названием «Психологические типы» так точно отвечала нуждам времени, что используемые им термины «экстраверт» и «интроверт» вошли в общее пользование. Экстраверт — это такой человек, который живет так, чтобы соответствовать объективным условиям или требованиям, исходящим извне; он склонен, подобно бизнесмену или солдату, придавать особое значение деятельности[13]. Интроверт, в свою очередь, ориентирован преимущественно на субъективные ощущения; в эту категорию попадают поэты, философы, любители научных изысканий. Разумеется, четкого разделения не существует. Все мы в какой-то мере экстраверты, а в какой-то интроверты, и проявляем соответствующие склонности. Юнг понимал, что его система, которая выглядит намного сложнее, чем мы об этом думали, представляет собой лишь систему отсчета, где можно найти только очень общие указания. Неверно, бесполезно заниматься классификацией людей. Сам Юнг, что немаловажно, относится к тем психотерапевтам, которые придают самое большое значение индивидуальности. Нам было бы неплохо иметь гибкую категориальную систему отсчета, но помните, что для каждого человека в ней должна найтись уникальная категория.

В Америке существует тенденция ассоциировать экстраверсию со здоровьем личности, а интроверсию с болезнью. Мы, американцы, имеем склонность к экстраверсии, что объясняется нашим пионерским, активным прошлым и озабоченностью бизнесом и промышленностью в настоящем, в сочетании с недостаточным вниманием к культуре, особенно характерным для прошлого. Это грубая ошибка — считать, что именно наш тип есть единственный здоровый тип. Молодой человек, который по природе своей: художник, склонный к рефлексии философ или страстный апологет научных исследований, — может приобрести психологическое расстройство, будучи насильно помещенным в позицию продавца-коммерсанта. Разумеется, не стоит слишком углубляться в интроверсию; слишком ярко выраженная интроверсия даже более опасна, чем избыточная экстраверсия, так как можно быть уверенным, что экстраверту общество поможет урегулировать его эгоцентрические «заскоки». Но конечная цель — обретение человеком предназначенной именно ему уникальной роли.

Самая грубая ошибка, которую допускают консультанты, — это попытка подогнать своих клиентов под один какой-то тип, обычно именно тот, к которому принадлежит сам консультант. Если консультант не был членом школьного братства, то он считает, что ученику тоже не стоит в нем состоять. Профессор в свое время учился как проклятый, и поэтому он может посоветовать второкурснику полностью отказаться от социальной жизни и закопаться в книги. Это крайние примеры, но суть ясна: мы говорим о том, что у консультантов есть такая порочная склонность рассматривать клиента с точки зрения собственных установок, моральных стандартов и общих паттернов личности, а следовательно, проецировать их на клиента, покушаясь таким образом на его индивидуальность. Как разоблачить эту тенденцию и защититься от нее, мы расскажем вам в этой главе.

Итак, мы имеем все основания для известного всем совета: «Будь собой». Но вряд ли что-нибудь стоящее получится, если мы просто скажем человеку, чтобы он был собой, так как проблема как раз в том и состоит, что он не знает, какой он на самом деле. Многим клиентам кажется, что внутри них живут два противоборствующих «я», и призыв «Будь собой» вызовет всего лишь еще более сильное замешательство. Для начала он должен найти себя, и только потом в дело вступит консультант.

Задача консультанта заключается в том, чтобы помочь клиенту найти то, что Аристотель называл «внутренней целью», то есть уникальную форму желудя, которая детерминирует, что из него вырастет дуб. «Каждый из нас несет свою форму жизни, — пишет Юнг, — не разрушимую форму, которая не может быть заменена никакой другой»[14]. Эта форма жизни — истинное «я» — погружается в глубины психики человека намного глубже, чем повседневное сознание; в сознании может даже присутствовать ее искаженное отражение. Человек обретает себя посредством объединения сознательного «я» и различных уровней бессознательного.

Здесь следует привести более четкое описание и определение того, что мы называем бессознательным. Каждый из нас знает, что лишь небольшой объем содержания его разума доступен его сознанию в каждый конкретный момент. Содержание разума проходит через сознание подобно потоку; вероятно, это можно сравнить с движением пленки по реле сквозь луч проектора, который проецирует постоянно меняющуюся картинку на экран. Как в старой аллегории, осознаваемая доля сознания соотносится с бессознательным так же, как макушка айсберга, виднеющаяся над водой, соотносится с остальной глыбой льда, скрытой под толщей воды. Несомненно, наш разум проникает намного глубже, чем любая сиюминутная область сознания, но мы не можем точно сказать, насколько глубоко, так как бессознательное — это значит «неведомое». Мы можем его только констатировать и наблюдать за его функциональными проявлениями. Люди, привыкшие мыслить только ограниченными терминами поддающейся вычислениям науки могут сомневаться насчет признания бессознательного, но этим они только отбирают у себя огромный кусок собственной внутренней жизни. Ведь что будет с воспоминаниями, былыми переживаниями, прошлым опытом, знаниями — и так до бесконечности, которые отсутствуют в нашей сознательной памяти на данный момент, но которые мы можем воспроизвести без особых затруднений? Теоретически ни одно переживание не исчезает бесследно. Мы помним все, так что детские переживания продолжают оказывать свое влияние на человека, даже если он в недоумении пожимает плечами, полагая, что все было давно и быльем поросло. Такие явления, как память, забывание и другие, связанные с бессознательным проблемы, очень сложны для понимания, так что мы узнаем еще много нового из этой области.

В нашей функциональной интерпретации бессознательное предстает в виде огромного склада, на котором хранится богатое психическое содержание: страхи, надежды, страсти, всевозможные инстинктивные склонности. Но еще больше оно напоминает динамо- машину, поскольку генерирует потребности и склонности, которыми сознание просто управляет. Как верно заметил Юнг, «все великие судьбоносные решения, как правило, в большей степени связаны с инстинктами и другими таинственными неосознаваемыми факторами, нежели с сознательными волевыми усилиями и благонамеренным разумением»[15].

Бессознательное можно представить как многоуровневую конструкцию. Эта концепция соответствует нашему реальному опыту, так как детские переживания, судя по всему, залегают «глубже», чем события вчерашнего дня. Фрейд вводит понятие «подсознание» в качестве обозначения доли бессознательного материала, оказавшегося в непосредственной близости от сознания. Мы могли бы назвать этот подсознательный материал, который в любой момент может быть выведен на сознательный уровень, в купе с детскими воспоминаниями и вытесненным материалом, «личным бессознательным».

Проникая глубже в бессознательное, мы обнаруживаем все больше информации, которой обладает не только данный индивид, но и другие люди. Эти более глубинные слои Юнг обозначает емким понятием «коллективное бессознательное». Например, на неосознаваемом уровне француз или американец хранит огромный объем информации о феноменах, с которыми он лично не сталкивался, но почерпнул сведения о них в своей национальной группе. Эта информация будет в определенной степени связана с историей национальной группы, но передается она по значительно более глубинным каналам, а не в классных комнатах и через учебники. Опыт первых американцев каким-то образом проникает в бессознательное современного американца, при том, что его самого от жизни пионеров отделяют несколько поколений. В примитивных культурах, где доля коллективного бессознательного намного больше, сложно определить, где заканчивается опыт предков и начинается опыт ныне живущих. Еще ниже располагается слой бессознательного, имеющийся у всех представителей нашей расы, а за ним следует следующий пласт с информацией, которой владеют все жители запада.

И наконец, в бессознательном существуют определенные паттерны, которыми обладает все человечество. Юнг называет их «архетипами» или «первичными образами», определяя их как образ мышления или паттерны, которыми человек обладает только потому, что он человек. Эти архетипы находятся в определенном отношении с базовой структурой человеческого разума. Этим объясняется тот факт, что в мифологии, зарождающейся среди представителей различных рас и в разные исторические периоды, присутствуют некоторые общие примеры.

Связано ли коллективное бессознательное с наследственностью, или оно приобретается в культурных условиях? Юнг совершенно конкретно отвечает на этот вопрос: «Под коллективным бессознательным мы понимаем определенное отложение в психике, форму которому может придавать наследственность»[16]. На самом деле, не наша это задача искать источник коллективного бессознательного; мы наблюдаем за его деятельностью с функциональной точки зрения, а именно, в соответствии с этим подходом базовые идеи, которые можно обнаружить даже у выдуманных детьми персонажей, уходят корнями во что-то более глубинное и органическое, чем то, что человек может усвоить от своих учителей. Разумеется, конкретные идеи усваиваются из среды, в которой живет человек, и мы не оспариваем здесь мысль, что все человеческие идеи носят «врожденный» характер. Но должно быть что-то структурное в разуме, сопоставимое со структурной формой тела, которое будет развиваться по тем же общим принципам, даже если человек окажется изолированным на необитаемом острове. Платон бился с той же сложной проблемой описания функций коллективного бессознательного, и объяснил этот феномен с мифологической точки зрения: человек появляется на свет с определенными представлениями, которые остаются у него от небесного существования. В соответствии с этим Платон представляет знание как воспоминание или процесс извлечения содержимого из глубин подсознания[17].

Великая поэзия, искусство, философия, религия — это плод коллективного бессознательного человечества. Великие творцы, такие, как Эсхил, Данте или Шекспир, вскрывают глубинные слои человеческой печали, радости, страха и надежды и выступают в качестве артезианского источника, проходя через который вечные образы облекаются в слова[18]. Литературная или художественная классика представляет собой выражение психических образов, которыми обладает все человечество. Таким образом, классика универсальна, она архетипична. Далее в одном из разделов мы расскажем вам, как можно использовать на практике выявление локуса религии в коллективном бессознательном. Здесь же мы отметим лишь, что «сознанию» присвоено новое качество. Сознание — это не только осадок родительских наставлений, это больше, чем выражение социальной солидарности; сознание уходит вглубь, к мистическим источникам нашего бытия.

Вернемся к человеку, который пришел к консультанту с жалобами на личные проблемы. Ему нужно найти свое истинное «я», а осуществить это можно путем достижения им определенной степени единения своего сознания, бессознательного уровня, где хранятся детские воспоминания и более глубинных пластов коллективного бессознательного — в конце концов, с той самой частью своего разума, которая является частицей Вселенной. Теперь можно понять, почему невротик никогда не сможет поправиться, пока во всех смертных грехах обвиняет свое детское воспитание; ведь он сам в какой-то степени является именно своим детским воспитанием, так что сражаясь с ним, он сражается с самим собой. Точно так же и человек, который постоянно в контрах с окружением, никогда не сможет обрести здоровье личности, поскольку ведет бои с определенными силами в коллективном бессознательном собственного разума.

И наконец, тот, кто ведет борьбу со Вселенной, отрицает ее значимость и пытается порвать с ней связь, подобно агностикам и атеистам, на самом деле сражается с глубинным полюсом себя, который связывает его со Вселенной. Говоря другими словами, корни коллективного бессознательного человека уходят в креативную структуру вселенной, которой мы дали имя «Бог». Убежденный атеист по логике вещей должен начать проявлять невротические тенденции (причем, как мы увидели, в некоторых случаях так оно и есть), потому что дуэлируя с Богом, он на самом деле вгоняет свою рапиру в самые глубины своей души. Обсуждение этой важной проблемы должно быть перенесено в последнюю главу. Здесь вполне достаточно сказать, что, когда человек действительно обретает себя, он находит свое место в обществе и в определенном смысле обретает Бога.

Из второго принципа личности, — принципа индивидуальности — мы можем вывести следующее руководство для консультирования: роль терапевта заключается в оказании помощи клиенту в поиске своего реального «я», а потом — в нахождении сил для того, чтобы быть именно таким.

Социальная интеграция

Личность нельзя постичь вне социального контекста. Ведь этот социальный контекст, то есть общество других людей, становится для человека миром, без которого ничего бы не имело смысла. Социальное окружение снабжает личность гвоздиками, которыми она натягивает нити своей сети, если вспомнить аллегорию из предыдущей главы. На собственном опыте мы убедились, что это действительно верно, так как каждый из нас использует других людей в качестве осей вращения; вращаемся мы вокруг своих недругов точно так же, как вокруг своих друзей. Итак, третьим аспектом здоровой личности является социальная интеграция. Этот аспект приобрел такую значимость, что люди стали приравнивать личностные проблемы к социальным, а успешность человека в социальном плане стала предполагать решение им всех личностных проблем. Разумеется, это крайне поверхностный подход к рассмотрению личности, подобно профанации в дешевых любительских рекламных объявлениях из серии «Как добиться успеха в обществе». Но при более близком рассмотрении социальная адаптация — базис личности, ведь человеку приходится существовать в мире, населенном другими людьми.

Основная характеристика невротика — это его неспособность сроить отношения с людьми. Он ко всем относится очень подозрительно. Он воспринимает общество как своего врага, поэтому жизнь его похожа на поездку в бронированном автомобиле. Недавно один мужчина рассказывал мне, что свой отпуск он провел в попытках отделаться от своих родственников, после чего неожиданно заявил: «Я никогда никому не верю». Это замечание вы можете слышать довольно часто, но оно является верным признаком наличия невротической установки по отношению к обществу. Такой человек обречен на одиночество, поскольку сам ставит себя в изолированное и неудобное положение пулеметчика, упорно отстреливающего все подступы к вершине горы с его единственной огневой позиции.

Что касается социальной интеграции, то здесь мы хотим выразить нашу признательность Альфреду Адлеру[19], еще одному венцу, который, как и Фрейд, обеспечил Вене статус колыбели психотерапии. Доктор Адлер в одном из своих ранних психотерапевтических трудов, изданных в первые годы XX столетия, обметил, что специфической характеристикой невротика является его неспособность строить отношения с другими людьми в социальном мире. Также Адлер писал о том, что никто не может отделить себя от социальной группы, членом которой он является, и сохранить при этом свое психическое здоровье, так как сама структура личности зависит от общества. Ребенок не родился бы без социального акта в исполнении его родителей, и он не прожил бы и дня, если бы его семья не позаботилась о нем. Каждый человек в любой момент времени находится в зависимом положении по отношению к бесчисленному множеству других людей своего времени и прошлых лет. Чтобы получить яркое представление об этой социальной взаимозависимости, вспомните всех тех людей, от которых зависит, будет ли на вашем столе хлеб или познакомимся ли мы с таблицей умножения. Мы живем в социальном созвездии, в котором каждый человек зависит от любого другого человека, как и звезды в небесных созвездиях располагаются на линиях гравитации, которые исходят из любого небесного тела. Цепь взаимозависимости фактически включает в себя каждого живущего на Земле человека и всех, кто жил когда-либо. Человек, конечно, может отрицать существование этой взаимозависимости и бороться против нее, подобно Ницше, но он все равно остается зависимым от нее в самой попытке ее критики. Чувство взаимозависимости постоянно выделяется из коллективного бессознательного человеконенавистника, когда он отказывается признавать его существование на сознательном уровне. Адлер называет эту взаимозависимость «любовью и логикой, которые связывают нас друг с другом».

В противоположность фрейдовской концепции сексуального либидо, Адлер рассматривает динамическую силу личности как стремление к власти. Внутри человека скрывается побуждение (в центре «я», которое мы называем «эго») добиться превосходства над своими Друзьями, поставить себя в безопасное положение, которому ничто не может угрожать[20]. Это похоже, но не идентично с «волей к власти» в концепциях таких философов, как Ницше и Шопенгауэр, но «воля» Адлера — это больше «воля к престижу». Именно этот базовый импульс заставляет человека ломать сеть социальной взаимозависимости и пытаться поставить себя выше своего окружения посредством сопернических амбиций и честолюбия[21].

Это подводит нас к самому известному вкладу адлерианской психологии в современную идеологию — идею неполноценности. Чувство неполноценности (не стоит называть его «комплексом», пока оно не начинает носить очевидно невротический характер) универсально. Оно присутствует у каждого человека как часть его человеческого функционирования. Джон чувствует свою неполноценность по сравнению с окружающими его людьми в своей социальной жизни, он смущен, забывая о том, что и они переживают свою неполноценность по отношению к нему. Браунам кажется, что они хуже Джоунсов, живущих через улицу, а потому изо всех сил стараются «не отстать от Джоунсов». Торговцу Блэку кажется, что он работает хуже других, так что он начинает завидовать чужому успеху, а мир бизнеса, в котором каждый делец стремится забраться выше, чем остальные, превращается в арену безжалостной конкуренции. В предыдущей главе мы видели, как мощное чувство неполноценности довело личностное напряжение Джорджа Б. до дезадаптации и вызвало в нем стремление к абсолютному доминированию. Удивительно, какие глобальные формы принимает чувство неполноценности. Как сказал бы Эзоп, напуганная собака лает страшнее всех.

Это универсальное чувство неполноценности уходит корнями в реальную неполноценность младенца, который видит, как взрослые вокруг него ходят, поднимают тяжести, проявляя силу, которой сам он не обладает. Можно также проследить его истоки в реальной неполноценности первобытного человека, вынужденного бороться с животными. Человек был легкой добычей для животных, так что ему пришлось компенсировать собственную физическую слабость за счет смекалки. Развитие цивилизации в некоторой степени может рассматриваться как компенсация, то есть как результат стремления человека преодолеть собственную неполноценность.

Так как чувство неполноценности испытываем мы все, его не следует считать чем-то ненормальным. Ведь в самом деле, в сочетании со стремлением к престижу, оно обеспечивает нам основной источник мотивированной энергии. Проблема в том, как эта энергия используется: не для удовлетворения антисоциальных потребностей, которые разрушают социальный порядок, а для конструктивных усилий, которые способствуют благосостоянию наших друзей.

Но гипертрофированное чувство неполноценности ведет к невротическому поведению, так как из-за этого эго приобретает ненормально сильное стремление к власти. Чем более «низким» или отрицательным кажется человеку его положение, тем отчаяннее он будет бороться за место на «пике мира». Чувство неполноценности и стремление к престижу — это просто два аспекта одной и той же потребности человека. Из этого мы можем сделать вывод о том, что под раздутым честолюбием скрывается глубокое (возможно, неосознаваемое) чувство неполноценности. Исторические факты вновь и вновь подтверждают это предположение. То, что мы привыкли называть «комплексом Превосходства», на тех же основаниях можно назвать обратной стороной глубинного чувства неполноценности: эго чувствует свою неполноценность, тогда оно находит область деятельности, где может быть на высоте, и убеждается, что все это замечают.

В этой схеме стремления к престижу понижение статуса другого человека эквивалентно повышению своего статуса, ведь когда другие «опускаются», человек автоматически начинает возвышаться над ними. Вот почему люди с таким удовольствием распускают сплетни. Каждому доводилось испытывать желание унизить других, чтобы повысить собственный престиж. Нормальный человек способен держать это желание под контролем и старается направлять свои усилия в социально приемлемое русло. Невротик же находит антисоциальные каналы реализации своих потребностей и пытается забраться вверх по лестнице, составленной из других людей. То есть он ведет войну с самой структурой, которой он обязан своим существованием. Он обрубает собственные корни — а потому не может не подорвать свое психическое здоровье. В соответствии с этим Адлер определяет невроз как антисоциальное стремление к власти.

Основные человеческие грехи, которые, по мнению Адлера, день за днем разрушают человеческую культуру и счастье, — это честолюбие и тщеславие, две формы выражения доминирующего эго. Первое трудно понять американцам, так как мы возвели честолюбие в ранг добродетели. Однако на самом деле Адлер говорит об «антисоциальном честолюбии», и мы должны согласиться с тем, что гипертрофированное честолюбие, в том масштабе, как оно проявлялось у вошедших в историю завоевателей или современных титанов промышленности, основывается скорее на стремлении эго к власти, нежели на желании служить человечеству.

Нормальное стремление к власти следует отличать от невротического. Нормальное честолюбие имеет в основе силу, является естественной функцией человеческого существа, и не обязательно носит антисоциальный характер; невротическое честолюбие возникает из-за слабости и неуверенности в себе, удовлетворения его можно достичь только посредством унижения достоинства других людей и доминирования над ними.

В связи с этим возникает потребность в храбрости как залоге здорового существования. Когда человек обретает силу, он освобождается от навязчивого чувства неполноценности, а потому и пропадает необходимость сражаться с окружающими. Страх вносит смуту в человеческие отношения. Дайте человеконенавистнику в личное пользование базовую смелость, и он почувствует внезапное облегчение из-за фактически полного исчезновения неуверенности в себе, что дарит ему способность без всякого эгоизма сотрудничать с другими людьми.

Помимо смелости, в соответствии с адлерианской системой, самыми высшими добродетелями являются социальный интерес и кооперация. Они свидетельствуют о здоровье человека, который осознает и с радостью принимает на себя свою социальную ответственность. Выражая себя социально приемлемыми способами, он способен на достижения и реализацию своих способностей, тогда как человеконенавистнику, «озабоченному о собственной шкуре», с его эгоцентрическими наклонностями, это обычно не удается. Здоровый человек достигает социальной «интеграции», что буквально означает обретение «целостности». Он восстанавливается в своей исходной позиции — в качестве органичной составляющей общества. Это избавляет его от невротических тревог, слабых страхов и запретов. «Только тот человек способен жить без тревог, — пишет Адлер, — который осознает свою принадлежность к человеческому братству»[22]. Вступает ли второй аспект личности, индивидуальность, в борьбу против социальной интеграции? Да нет. Как у Шекспира:

Ты должен честным быть с собой,

Что приведет тебя к тому,

Что лгать не сможешь никому.

В действительности могут появиться внешние трения между индивидуальностью и социальной интеграцией: чтобы уживаться с соседями, всем нам зачастую приходится сдерживать внешние проявления индивидуальности. Но говоря более обоснованно, хочется отметить, что не существует несовместимости между индивидуальностью и социальной жизнью, о которой часто думают люди: в коллективном бессознательном все мы связаны с нашими друзьями даже внутренне[23]. Действительно, в человеке присутствует эгоцентрический элемент, который не позволяет ему быть истинно социальным, к чему мы еще вернемся. Но этот эгоцентрический элемент к тому же и разрушает единство в нем самом. Короче говоря, консультант поймет, что чем более активно укрепляется социальная интеграция личности, тем более четко, в общем, он начинает осознавать свою уникальность и индивидуальность.

Исходя из третьего принципа личности — социальной интеграции — мы можем вывести следующее руководство консультирования: задача консультанта заключается в том, чтобы помочь клиенту охотно принять на себя социальную ответственность, вселить в него мужество, которое освободит его от навязчивого чувства неполноценности и помочь ему направить свои потребности на социально полезные цели.

Религиозное напряжение

Ранее в этой главе мы рассматривали психоаналитическую точку зрения, в соответствии с которой психическое заболевание заключается в разобщении разума пациента и следующих за этим психологических конфликтов. И мы говорили о том, что цель психоанализа состоит в том, чтобы вернуть целостность психике путем выведения конфликта из бессознательного в сознание.

Так как психоанализ придает такое большое значение целостности психики, многие решили, что чем большей личностной целостности человек может достичь, тем здоровее он становится, что идеалом является абсолютная целостность, а психологические конфликты, таким образом, являются нездоровыми по своей сути. Акцент Юнга на объединении сознания человека с различными субстратами бессознательного и тот факт, что Адлер видит цель в интеграции человека с обществом, также привели их к выводу о том, что единство разума человека является конечным желаемым результатом.

Само собой разумеется, невротик страдает от того, что компоненты его психики перестают слаженно функционировать, также вполне очевидно, что шагом к излечению будет возвращение его к более эффективной адаптации, вследствие чего произойдет восстановление целостности. Но не стоит думать, что простая и окончательная целостность человеческой личности является идеалом. Дилетанты — любители-психологи и определенная часть обывателей, которые тоже успели нахвататься психоаналитических идей, склонны неверно понимать проблемы психотерапии и упрощать понятие личности, полагая, что целью является состояние полнейшего расслабления, находясь в котором человек с легкостью может поддаваться своим инстинктивным порывам и существовать подобно поедателям лотоса или обитателям мусульманского рая. Некоторые люди думают, что цель психотерапии заключается в том, чтобы отправить каждого в райский сад, где все желания немедленно удовлетворяются, а человек пребывает в благостном состоянии, которое не могут нарушить нравственные и психологические конфликты. Разумеется, это совершенно не похоже на условия человеческого существования, и ни один достойный психотерапевт такой идеал не признает.

Окончательная целостность человеческой личности не является ни возможным, ни желательным состоянием. Существование в райских кущах или на благословенных мирных небесах будет кончиной личности в том виде, какой мы ее знаем. Ведь личность динамична, а не статична; креативна, а не пассивна. То, к чему мы стремимся, — это новая конструктивная корректировка напряжения, а не некая абсолютная целостность. Мы не собираемся разом устранить все конфликты, так как это привело бы к застою, а превратить деструктивные конфликты в конструктивные.

Нужно отметить, что психотерапевты сами позволили появиться этой распространенной ошибке. Фрейд способствовал этому своими допущениями из области естественных наук и тенденцией сводить личность к причинно-следственным связям. Ошибка Адлера заключалась в его рациональной приверженности идее о том, что знание — это путь к добродетели. Можно вспомнить определенные рационалистические, романтические, натуралистические допущения, составившие основу развития психотерапии и ставшие причиной чрезмерно упрощенного взгляда на вещи. Появляется искушение рассматривать личность как нечто с простым и естественным ходом развития, подобным росту растений, что и отражено в замечании одного из терапевтов адлерианской школы, в котором он пытался определить роль психотерапии: «Устранять препятствия с пути личности, как мы убираем камни, мешающие росту цветка, позволяя цветку свободно тянуться к солнцу». Такая вера в естественное развитие человека в направлении совершенства напоминает идеи Руссо, и, разумеется, относиться к таким взглядам стоит так же, как к романтическим убеждениям, которым недостает некоторой доли реализма.

Эта тенденция к непозволительному упрощению ярко проявляется и в подходе к проблеме чувства вины. Некоторые терапевты ставят своей целью его полное устранение, работая с чувством вины как с симптомом психического заболевания и упрекая религию за то, что она способствует усилению болезненного чувства вины. В общем, они правы в том, что преувеличенно сильное чувство вины зачастую связано с неврозом, а излишне строгая религия зачастую содействует появлению губительного чувства вины у своих последователей. Примером этому может послужить министр, которого на протяжении двадцати семи лет угнетало наваждение греховности, которое в итоге оказалось исключительно субъективным и не имеющим ровно никакого отношения к действительности. Вполне можно понять, почему Фрейд, специализировавшийся на феноменах сексуальности, считал чувство вины нездоровым: в девятнадцатом веке все проявления сексуальности были связаны с болезненным чувством вины[24]. Психотерапевты и консультанты объединились в попытке освободить человечество от разрушительного чувства вины.

Но это чувство полностью уничтожить невозможно, да и не следует этого делать. Это нормальный элемент личности, который вполне совместим со здоровьем личности и, более того, даже необходим.

Давайте уясним себе, что чувство вины существует. Для того чтобы описать его, не будем использовать те негативные определения, тенденция к употреблению которых присуща нашей утопически настроенной культуре. Чувство вины на самом деле является позитивным, конструктивным эмоциональным переживанием. Это признание различия между тем, что есть, и тем, что должно быть. Каждый из нас испытывает чувство вины бесчисленное количество раз на дню. Когда мы проходим мимо калеки, просящего милостыню на улице, или пьяного, валяющегося в грязи, когда по неосторожности или из сознательных побуждений человек причиняет зло другому человеку, когда он знает о том, что военные действия идут уже в соседней стране, — короче говоря, человек испытывает чувство вины в любой момент, когда у него возникает ощущение «долженствования», чувство несоответствия между тем, что он есть, и тем, чем он должен быть, между тем, что он делает, и тем, что он должен делать, между тем, какая сложилась ситуация, и какой она должна была быть. Не следует путать чувство вины и «совесть»: чувство вины — это намного более масштабный аспект человеческого существования, и совесть представляет собой всего лишь одно из его проявлений. Например, в случае с нищим чувство вины возникает независимо от того, подал ли ему человек, — с социологической точки зрения лучше было бы не подавать, но чувство вины неизменно появляется с осознанием того, что создалась ситуация (человек опустился до попрошайничества), которая далека от каких бы то ни было норм или идеалов человеческого существования.

Если бы можно было каким-то поступком достичь целостности личности и преодолеть таким образом чувство вины, это был бы акт истинной креативности, подобный тому, что случается в самый напряженный момент написания картины, когда художник впадает в состояние, близкое к экстазу. Но именно художники часто испытывают самое острое и самое сильное чувство вины за свои работы. Когда художник полностью погружен в рисование, создается впечатление, что творческий процесс подхватывает его и уносит, подобно щепке, в своем потоке, который мчится с такой скоростью, что для творца все окружающее просто перестает существовать, остается лишь акт творчества. Но когда картина закончена, у него остаются две мысли: первая — это удовлетворение и ощущение психологического катарсиса, которое приносят все творческие усилия; второе — чувство вины, омытое катарсисом и ставшее еще более отчетливым. Поначалу это чувство вины связано с тем, что картина оказалась не такой совершенной, какой она должна была бы быть, то есть она не соответствует собственному идеальному образу, возникшему в воображении художника. А во- вторых (и это даже более значимая причина), это осознание того, что произошло что-то грандиозное, чего художник не заслуживает. Любопытная мысль приходила в голову многим известным художникам: им казалось, что они имеют дело с чем-то опасным[25]. На мгновение они приближались к самой красоте, что вызывает такую же реакцию, какую у последователей примитивных религий вызывало прикосновение к алтарю Божества, а именно — чувство вины.

Стоит только обратиться к классической литературе, мифам разных народов или примитивным религиям, чтобы увидеть, насколько чувство вины универсально для всех. Древние греки не были склонны к меланхолии; часто говорят, что они даже не знали, что означает известное нам слово «грех», но все равно осознание вины проходит красной нитью через их драмы, наполняя их глубоким смыслом. Суть в том, что чувство вины изначально свойственно человеку: согласно греческим драматургам, человек стоит ниже богов, но он всегда старается возвыситься до божественного положения.

Что порождает чувство вины? Во-первых, можно без труда понять, почему человек не может не испытывать чувство вины, так как оно неразрывно связано со свободой, автономией и моральной ответственностью. «Свобода воли, — как, кстати, заметил Ранк, — так же тесно связана с чувством вины, как день и ночь»[26]. Так как человек обладает свободой творчества, он должен постоянно исследовать новые возможности; каждая новая возможность приносит с собой не только вызов, но и элементы чувства вины. На самом деле вызов как движение вперед к реализации новой возможности и чувство вины — это две стороны одной медали. Чувство вины появляется в любой момент, когда личность пребывает в напряженном состоянии. Чувство вины — это восприятие «пропасти», то есть, грубо говоря, это все равно что встать над разломом в скале — одной ногой на одном краю, другой — на другом.

Поэты, философы и теологи веками бились над проблемой объяснения сути этого любопытного явления — чувства вины в глубинах человеческого существа. Некоторые пришли к выводу о том, что источник чувства вины стоит искать в расхождении между самим совершенством и человеческим несовершенством: например, человек хочет написать шедевр литературы или живописи, но ему суждено жить в несовершенном мире людей, так что ему никогда не удается достичь своей цели. Другие мыслители, преимущественно поэты, утверждали, что чувство вины порождено конфликтом между животной и духовной природой человека. Грек Платон трактовал его как конфликт между телом и разумом. Философ Фриц Кункель рассматривает субъект-объектное напряжение внутри человека как причину возникновения чувства вины. Ранк уверен, что оно основано на нравственном самосознании человека, и в доказательство этому приводит библейскую историю грехопадения. Когда Адам вкусил плод с «древа познаний о добре и зле», у него появилась способность воспринимать разницу между тем, что такое хорошо, а что такое плохо, и у него появились чувство вины и стыд.

Какое бы объяснение ни старались мы найти для чувства вины, нам придется признать, что в самой природе человека заложено противоречие. Если оперировать общедоступными, но не точными понятиями, человек — суть из плоти и духа. То есть, если человек пытается вести исключительно приземленное существование, проще говоря, как животное, он становится невротиком; если он пытается полностью удалиться в духовный мир и отказывается признать, что у него есть тело (таковы спиритуализм и некоторые крайние формы христианской науки), то он тоже становится невротиком. Именно эту ситуацию имели в виду наши предки, когда говорили, что человек оказывается «в западне между двумя мирами». На самом деле проблема не в двух мирах, а в двух аспектах одного и того же мира, и именно это до такой степени и услож- няет проблему. Человек должен держать внутреннее напряжение под контролем, — напряжение, возникающее между двумя противоположными аспектами одного и того же мира — свободного от условий и зависимого от них. Человек ни горизонтальное, ни вертикальное создание; он живет и горизонтально, и вертикально[27]. И точка пересечение обеих этих плоскостей — причина базового напряжения человека. Что уж тут удивительного в том, что его жизнь не может быть элементарно целостной!

Из этого первичного напряжения и зарождается религия человека. На точке пересечения вертикальной и горизонтальной поверхностей возникают абсолютные нравственные требования, которым столь большое значение придавали Кант и многие другие мыслители. Именно в этой точке возникает представление человека о совершенстве: за пределами или внутри несовершенной красоты, к примеру, того или иного дерева или картины человек может уловить образ совершенной красоты.

Противоречивость человека, таким образом, доказывает факт присутствия божественного в человеческой природе. Христиане выражают напряжение, исходя из того, что человек — сын Божий. Человек, как нам известно, зависим от условий, обладает ограниченными возможностями, несовершенен, но он теснейшим образом связан с Богом, что вносит элементы свободы от условий, неограниченности и совершенства. Принимая во внимание такое напряжение, неудивительно, что человек постоянно испытывает чувство какой-то вины — это следствие постоянного Божественного посягательства на скоротечную человеческую жизнь.

Итак, чувство вины вовсе не является чем-то скверным, чего мы должны стыдиться; это свидетельство наших огромных возможностей и великого предназначения. Человек должен уметь находить в нем приятные стороны, ведь оно свидетельствует о том, что «в наше болото попала звездочка». Более высокоразвитые личности чувствуют вину острее, чем большинство людей, и используют его для своего дальнейшего развития.

Таким образом, любая картина личности, в которую не входит религиозное напряжение, является незавершенной. Исключительно натуралистические психотерапевтические техники не смогут быть эффективными. Можно сделать вывод о том, что здоровый человек должен быть креативно адаптирован к Богу, а устойчивое религиозное чувство является неотъемлемым условием здоровья личности.

Исходя из этого четвертого принципа личности — религиозного напряжения — мы можем вывести следующее руководство для консультирования: задача консультанта заключается в том, чтобы, направляя клиента к освобождению от болезненного чувства вины, отважно помогать ему принять и укрепить религиозное чувство, которое изначально присутствует в самой его природе.

Глава 3. Эмпатия — ключ к процессу консультирования

Разобравшись, что же собой представляет личность, мы задумываемся о том, как она функционирует. А точнее, как одна личность встречается с другой личностью и как она на нее реагирует. Ответом будет концепция эмпатии, общего термина для обозначения контакта, влияния и межличностного взаимодействия.

Эмпатия — это перевод слова «einfulung», употребляемого немецкими психологами, которое в дословном переложении означает «вчувствование». Это заимствование из греческого («pathos», что значит глубокое и сильное чувство, близкое к страданию, методом преффиксации добавлен предлог «in») Параллель со словом «симпатия» очевидна. Но «симпатия» — это «сочувствие», которое может привести к сентиментальщине, эмпатия — это намного более глубокое состояние идентификации личностей, при котором один человек настолько погружается в другого человека, что временно теряет собственную идентичность. В этом глубоком и в какой-то мере мистическом состоянии эмпатии проявляются понимание, влияние и иные значимые аспекты человеческих отношений. То есть, говоря об эмпатии, мы подразумеваем не только ключевое понятие процесса консультирования, но и ключевое понятие для деятельности практически всех учителей, проповедников и всех тех людей, чья профессия связана с влиянием на людей.

Начнем с примера. Рассмотрим случай одного студента, обратившегося ко мне за беседой и консультацией. Он вошел довольно робко и нервно пожал мою руку, преданно улыбаясь. Это был высокий парень, но он все равно производил впечатление большого ребенка. Говоря, он постоянно краснел и смотрел в пол. Немного погодя чуть слышно и смущаясь он стал рассказывать о некоторых случаях из своего детства и других аспектах своей жизни в семье, которые стали причиной существующих проблем.

Пока он говорил, я сидел, полностью расслабленный, дав своему взгляду сосредоточиться на его лице. Я позволил его истории поглотить меня, и вскоре она настолько завладела мной, что я перестал осознавать, что у нас есть тела и что они находятся в комнате; передо мной были только робкие глаза мальчишки, его дрожащий голос и потрясающая человеческая драма, которую он мне пересказывал.

Он рассказал о том, как в детстве, когда они жили на ферме, отец часто бил его, как он вырос без родительской любви и понимания. В этот момент я, как ни удивительно, чувствовал боль отцовских ударов, словно били меня. Он поведал о том, что сбежал из дома для учебы в старших классах, как он сам заботился о себе в очень суровых условиях. Во время учебы в старших классах его преследовало всепоглощающее чувство собственной неполноценности. Когда он описывал это чувство неполноценности, я ощутил собственную подавленность, словно неполноценным был я.

Затем молодой человек перешел к повествованию о своем давнем желании поступить в колледж, которое было встречено родителями саркастическими предсказаниями, что он не продержится там и семестра. Тем не менее он поехал поступать, готовый перегрызть глотку любому на своем пути, причем без гроша в кармане. С тех пор, уже будучи второкурсником, он вкалывал, как вол, стараясь при этом не отстать по учебе, где ему не хватало подготовки. Говоря о жизни в колледже, он упомянул о своей застенчивости и чувстве неполноценности, которые продолжали его угнетать, и одиночестве, терзавшем его даже в суматохе общежитской жизни.

Что касается этого примера, стоит отметить, что психическое состояние консультанта в некоторой степени совпадало с психическим состоянием клиента. Я, консультант, был настолько поглощен рассказом юноши, что его эмоции стали моими эмоциями. Я чувствовал его отчаяние, которое он испытывал, когда корпел над заданиями в старших классах, одиночество и осознание жестокости судьбы, чувствовал так остро, как чувствовал он сам. И когда он в заключение сказал, что намерен «сделать» колледж даже ценой своей жизни, я почувствовал некоторое воодушевление, словно именно я принял это решение. Эта частичная идентификация была настолько реальной, что если бы я заговорил, то голос мой обязательно был бы таким же нерешительным и дрожащим, как и его голос. Мы должны признать, что эго или психическое состояние консультанта было временно поглощено психическим состоянием клиента; он и я стали единым психическим целым.

Это и есть эмпатия. Это чувство или образ мышления одного человека, проникающие в другого до достижения определенной степени идентификации. Такая идентификация может обеспечить истинное взаимопонимание; на самом деле, без нее взаимопонимание невозможно. Ясно, что консультант достигает эмпатии десятки раз в день, отдает он себе в этом отчет или нет. Эмпатия — это не магия, хотя это и настолько таинственное состояние. Трудно понять, что это такое, потому что это базовое состояние возникает очень часто. Как говорил Адлер, идентификация себя с другим человеком имеет место в некоторой степени при любой беседе. Это фундаментальный процесс в любовных отношениях.

Большинство людей никогда даже и не думали об анализе своей способности к эмпатии, а следовательно, эта способность присутствует у них только в рудиментарной, неразвитой форме. Но политические деятели, учителя, все те, кто взаимодействуют непосредственно с людьми, лучше всех старались разобраться в этом вопросе, так как успех их зависит от их способности проникнуть в самые укромные уголки души другого человека.

Сначала эмпатия возникает по отношению к неодушевленным объектам. Игрок наклоняется в том направлении, куда он хотел бы, чтобы шарик покатился, словно он может своим телом повлиять на траекторию шарика. Вся толпа болельщиков вскакивает, наблюдая за футбольным матчем, каждый напряжен, кряхтит, словно это он старается совладать с противником, завладевшим мячом!

Ощущение художественной эмпатии также является базовым, так как человек должен в какой-то мере идентифицировать себя с объектом своего эстетического восприятия. Так, люди говорят, что музыка «возносит» их, или скрипка играет на струнах их души, или меняющиеся краски заката вызывают перемены в их настроении. Эмпатия стала центром эстетической теории Юнга. Человек, смотрящий на произведение искусства, говорит он, «становится этим предметом; он идентифицирует себя с ним, освобождаясь таким образом от себя»[28]. Вот в чем секрет катарсической силы искусства — эстетические переживания позволяют художнику или зрителю выйти за пределы себя. Аристотель предложил классическое объяснение тому, каким образом просмотр великой трагедии в театре очищает душу зрителя: именно потому, что трагедия разыгрывается в душе зрителя, пока он наблюдает за ее ходом на настоящей сцене. Драма — это такая форма искусства, в которой эмпатия достигается легче всего, так как происходит достаточно очевидная идентификация актеров с вымышленными образами героев, которых они представляют на сцене, а также менее глубокая идентификация зрителей с актерами.

Это свойство катарсиса, результат эмпатии, имеет место в хорошей беседе. Нам даже стоит оценивать полезность каждого разговора с той точки зрения, насколько он помог нам выйти за пределы себя. Консультирование в высшей степени носит катарсическую функцию. Консультант должен фактически полностью выйти за пределы себя; вот почему период активного и достойного консультирования, что удивительно, помогает клиенту решить все его проблемы. В то же время он будет испытывать странную усталость: так художника изматывает двухчасовой сеанс рисования.

Адлер рассматривает эмпатию как одну из креативных функций личности: «Эмпатия начинается, когда один человек разговаривает с другим. Невозможно понять другого, если невозможно при этом идентифицироваться с ним…Если нас интересует источник этой способности действовать и чувствовать за другого человека, искать его необходимо во врожденном социальном чувстве. На самом деле это космическое чувство и отражение связанности всего космоса, который существует внутри нас; без этого нельзя быть человеком»[29].

Юнг описывает связанные с этим процессы поглощения, изменяющие как клиента, так и самого консультанта: «Встреча двух личностей подобна соединению двух химических веществ: если происходит реакция, меняются оба. Стоит ожидать, что доктор обладает определенным влиянием на пациента при любом эффективном психотерапевтическом воздействии; но это влияние появляется только при том условии, что и сам он оказывается под воздействием клиента»[30].

Первоначальным источником способности к эмпатии, насколько нам известно, была способность примитивных народов идентифицироваться друг с другом, а также со своей общиной и со своим тотемом. Это получило название «мистическое соучастие». Леви-Брюль, великий французский антрополог, со всей тщательностью изучивший свой предмет, говорит, что первобытные люди настолько полно идентифицируются с остальными, что возникает «верх общности» и «континуум духовных сил». «Таким образом определенную общность бытия начинают ощущать не только члены одного тотемического клана, но и все без исключения люди, относящиеся к одному классу и связанные мистическими взаимоотношениями»[31]. Ребенок переживает влияние еды, которую потребляют его родители, а на ушедшего в леса охотника действует то, что ест или делает его жена, оставшаяся в деревне. Может показаться, что это имеет мало отношения к личности в современной цивилизации, но на самом деле это не так. Предположение о том, что человек может изолироваться ото всех и жить в полном одиночестве, — легковесная иллюзия, результат чересчур активных усилий рационально смотреть на вещи и применять к реальной жизни логические принципы. Даже цивилизованный человек представляет собой носителя определенных паттернов поведения и мышления, что ясно проявляется в современных националистских тенденциях. Если бы мы поняли это раньше, мы бы не сталкивались сейчас с таким демоническим преувеличением коллективной психологии, какое можно наблюдать в тоталитаристских государствах. Соучастие к другим людям или предметам дает нам возможность понять их, причем понимание это будет значительно более глубоким и осмысленным, нежели при простом научном анализе или эмпирическом наблюдении. Ведь «понимание», будь то понимание резинового мячика или исторического периода, на самом деле означает отождествление субъектного и объектного, что приводит к новому состоянию, превосходящему оба предыдущих. Леви-Брюль добавляет, что именно таково наше познание Бога. Мы никогда не сможем понять Бога посредством чисто логических, рациональных приемов; человек должен соучаствовать с Богом. Этот прием обозначается словом «вера». Леви-Брюль приводит более полное описание процесса: «Непосредственный и близкий контакт с сущностью бытия через интуицию, интерпретацию, взаимную общность предмета и цели, полное участие и имманентность, в общем — посредством того, что Платон называет экстазом»[32].

Чтобы познать сущность красоты, любви, любой из так называемых жизненных ценностей, мы должны позволить себе соучаствовать им. «Переживая» их таким образом, мы сможем почувствовать их «в наших жилах», как говорил Ките. Совершенно глупо предполагать, что другого человека мы можем познать посредством анализа или формул; здесь имеет силу именно понимание как соучастие. Иными словами, невозможно понять другого человека, грубо говоря, не полюбив его. Но это состояние подразумевает, что меняются оба человека из-за идентификации, которая происходит вследствие влюбленности. Это чистая правда, что любовь вносит коррективы как в личность любящего, так и в личность любимого. Это может делать их более похожими друг на друга, может приблизить любимого к идеальному образу в глазах любящего. Таким образом, любовь несет в себе неизмеримую психологическую энергию. Это самая мощная сила для оказания влияния и трансформации личности[33].

Консультант работает преимущественно через процесс эмпатии. Как клиент, так и он сам оказываются за пределами себя, объединяясь в общей психической сущности. Эмоции и воля каждого из них становятся частью этого нового психического целого. Соответственно и проблема клиента переносится на эту новую сущность, а консультант получает свою половину. При этом психологическое состояние консультанта, его ясность мыслей, его храбрость и сила воли перейдут к клиенту в качестве помощи, необходимой в его личностной борьбе.

Давайте уясним себе, что эмпатия не предполагает идентификации собственного опыта с клиентским, как, например, когда консультант замечает: «Да, со мной тоже такое было, в таком-то возрасте». В истинном консультировании нет места для воспоминаний самого консультанта. Это признаки эгоцентризма, а эмпатия — прямая противоположность эгоцентризма. Пережитый опыт консультанта не входит в ситуацию консультирования как таковой. Целью является понимание клиента в соответствии с его собственным уникальным паттерном, и если консультант говорит или думает, что «у меня была такая же проблема, и я боролся с нею так-то и так-то», то он будет проецировать себя в ситуацию, что может принести вред. Личный опыт консультанта будет прекрасным подспорьем в понимании клиента — в этом отношении роль личного опыта огромна, но вклад этого опыта должен быть опосредованным. При консультировании теоретически было бы полезно, если бы консультант смог забыть весь свой предыдущий опыт, все свои переживания; он должен отказаться от себя, фактически превратиться в tabula rasa, подчиниться ситуации эмпатии.

Психологический перенос

Возникает вопрос о связи эмпатии и мысленной телепатии и других специфических аспектов психического переноса. Мысленная телепатия — это передача мыслей от одного человека другому посредством неведомых нам чувств. Соответственно этот процесс оказывается родственным эмпатическому процессу.

Эмпатия — это общий термин для всех видов соучастия одной личности в психических состояниях другой, а гипотеза телепатии имеет отношение к одному из аспектов этого соучастия. Доказательство существования эмпатии не зависит от окончательного доказательства существования мысленной телепатии, так как она возникает, как мы уже говорили ранее, в таких повседневных явлениях, как разговор и элементарное понимание людьми друг друга. Но если существование телепатии будет доказано научно, как, возможно, когда-нибудь и случится, мы получим очень яркую и неоспоримую иллюстрацию одного из аспектов соучастия людей в отношении друг друга.

Недавно были опубликованы материалы очень любопытных экспериментов доктора Дж. Б. Райна в области ясновидения и телепатии; в этих публикациях представлены результаты чуть ли не самого масштабного в истории человечества исследования экстрасенсорного восприятия[34]. В процессе семилетнего тщательного экспериментального исследования доктор Райн собрал результаты сотен тысяч тестов, проведенных в условиях научной объективности, которые оказались фактически безукоризненными. Полученные данные были названы «поразительными». Они стали неоспоримым доказательством того, что результаты этих тестов выявили нечто, действующее помимо пяти известных нам чувств. Как утверждает доктор Райн, это свидетельствует о том, что существует экстрасенсорное восприятие, которое, «судя по всему, является естественной частью интегративной системы мышления»[35]. Это восприятие, вероятно, имеет непсихическую природу, не являясь ни шестым чувством, ни чувством вообще.

Исходя из этих данных мы не можем сделать окончательного вывода касаемо существования телепатии, даже несмотря на основательную работу доктора Райна, которая выдержала критику математиков и психологов. Это проблема из области научного эксперимента; разумный подход должен воздерживать некоторых специалистов от осуждения или признания теории. Однако мы не отрицаем, что эксперименты доктора Райна сделали невозможным легкое опровержение существования телепатии, и собранные доказательства серьезно перевешивают чашу весов в пользу существования переноса.

На наш взгляд, в этих экспериментах следует отметить условия, в которых телепатия работает намного лучше, — это условия, способствующие эффективной эмпатии. Тестируемый должен доверять эксперименту, надеяться на него и испытывать к нему интерес; «сама процедура требует доверия и прекрасных отношений между участниками»[36]. Именно эти качества являются определяющими для возникновения эмпатии. Эмпатия требует хорошего раппорта между участниками, а между влюбленными срабатывает идеально. Нетрудно догадаться, что тесты доктора Райна свидетельствуют о том, что то же самое происходит и с телепатией, так как с тестовыми заданиями лучше всего справлялись мужчины и женщины, которые вскоре после этого играли свадьбу. Еще одним общим моментом стал тот факт, что как эмпатия, так и телепатия являются слишком креативными процессами, не поддающимися контролю сознания и воли. Например, люди, проходящие тестирование, не могли улучшить своих результатов, если прилагали к этому особые усилия. Более того, что касается эмпатии, сознательные усилия могут только заблокировать процесс, не принеся никакой пользы; максимум, что может сделать человек, так это создать себе необходимые условия и позволить душе реагировать наподобие того, когда слушаешь музыку. По словам доктора Райна, телепатия — это высшая функция разума в смысле наибольшей сензитивности к стимулам и скорейшего утомления. Разумеется, эмпатия тоже весьма деликатная, личностная функция, которая по определению требует высокого уровня сензитивности.

Верите вы результатам изысканий доктора Райна или нет, да и мы предполагаем, что с точки зрения науки на данном этапе пока рано делать окончательные выводы, — не вызывает сомнений тот факт, что психологический перенос осуществляется намного чаще, чем мы это замечаем. На протяжении всей своей истории человек подозревал, что передача мыслей без помощи слова и жеста осуществима, хотя и не могли этого доказать. Фрейд утверждает, что особенно ярко эта способность проявляется при общении между родителями и детьми, причем этот факт получил, по его мнению, достаточное количество доказательств[37]. Фрейд предполагал, что источник процесса телепатии находится в «общем» людском сознании, подобно тому, что мы наблюдаем у насекомых; вероятно, это самый первый архаичный способ коммуникации между человеческими существами.

Мы сами ставим ненужные препятствия на своем пути к познанию личности, не позволяя себе допустить возможность существования психологического переноса только потому, что ученые-экспериментаторы не успели собрать этому достаточное количество доказательств. На самом деле сами гипотезы, которые рано или поздно получают научное обоснование, — это зачастую те самые истины, которые еще столетия назад были провозглашены философами и психолога- ми-интуитивистами, как это произошло, например, с атомной теорией. Мы предполагаем, что в этой ситуации самой правильной точкой зрения было бы открытое допущение того, что большая часть общения между людьми и понимания ими друг друга зависит от материй более тонких, чем слово или жест. Само понимание в общем — это эмпатия, соответственно конкретные способы коммуникации, физические или психические, должны расцениваться как различные аспекты или инструменты эмпатии.

Значительный процент коммуникации между людьми составляют микродвижения, которые сами люди не осознают, почти незаметные изменения выражения лица, слабая дрожь в ответ на дурные мысли и легкая улыбка, вызванная приятными раздумьями. По выражению лица, которое постоянно меняется, окрашиваясь новыми нюансами, тот, кто знает этот язык, может как по книге читать мысли человека, а мускульная активность, проявляющаяся даже в позах и подергивании пальцев, является отражением нашего внутреннего душевного состояния. Люди получают больше информации из невербальных выражений своих собеседников, чем им кажется. Сейчас мы не можем с уверенностью определить, где кончается физическая передача мысли и начинается нефизическая.

Позвольте мне для иллюстрации еще одного подхода к этому вопросу обратиться к своему опыту, который мало чем отличается от опыта других. Часто в разговоре с собеседником у меня возникало любопытное подозрение, что он больше читает мои мысли, чем слушает, что я ему говорю. Это подозрение вызывало у меня приступ страха. Но тут я говорил себе, что с чего это я должен бояться, что он узнает о происходящем в моей голове? После чего я напоминал себе, что мне на самом деле нечего от него скрывать: если хочет — пусть читает мои мысли, я ведь действительно хотел бы помочь ему советом по любому поводу, с которым он ко мне обратится.

Заметьте, что этот небольшой психологический прием позволяет мне быть более честным с другим человеком. То есть я в некоторой степени могу выйти из игры в обман, в которую люди большую часть своего времени играют друг с другом. И я отказываюсь от лжи, как ни удивительно это звучит, используя гипотезу мысленной телепатии, предполагая, что другой человек может читать мои мысли, так что скрывать от него что-то не имеет смысла. Таким образом, психологический перенос в повседневной жизни имеет этическую сторону — речь идет о честности. Если бы люди могли понимать, о чем думает другой, ложь стала бы невозможной; честность стала бы не только лучшей, но и единственно возможной тактикой поведения, так как обманывать уже не удавалось бы.

Чем искушеннее человек в психологическом понимании, тем сложнее становится ему лгать. Человек продолжает обманывать других, прибегая к таким универсальным приемам, как, например, выставление себя в наилучшем свете; но в этот самый момент он всегда испытывает психологический инсайт, который напоминает ему, что на самом деле ничего хорошего от создания видимости ждать не стоит. Это понимание разоблачает склонность к самообману и выявляет истинный мотив, скрытый за фальшивыми рационализациями, плодами тщеславия. Вполне понятно, почему некоторые неподготовленные люди боятся, что психологическое понимание сделает злых людей еще более демоническими и беспринципными, ведь тогда они научатся подчинять других своей воле. Однако все это по большей части чушь. А вообще верно, что постижение глубин психологии устраняет возможность лжи, заставляя человека быть абсолютно искренним.

«Все просто столбенеют, — пишет Зигмунд Фрейд, — когда понимают, насколько сильнее предполагаемой потребность говорить правду. Возможно, в связи с тем, что я полностью погрузился в психоанализ, — но я фактически не могу врать»[38].

Каждый человек склонен ко лжи, так как его эго все время старается поднять собственный престиж за счет других. Так называемые нравственные люди отказываются от откровенного вранья, но желание этого принимает форму каждодневных попыток казаться чем- то другим — в большинстве случаев лучше, чем есть на самом деле. Сторонник откровенности, который не понимает, что он склонен обманывать других, оказывается обманутым вдвойне: его эго так хорошо выучило правила игры, что успело ввести человека в абсолютное заблуждение, а следовательно, открыло скоростное шоссе для обмана окружающих. Все человеческие мотивы в той или иной степени определяются эго, и это следует выявить вкупе с вытекающей из данной ситуации склонности к обману, без этого человек не может встать на путь честности. Вот почему, как говорил Иисус, добрые люди, которые не замечают своих злых наклонностей, могут быть хуже плохих людей, которые осознают свои недостатки.

Ложь другим и ложь себе идут рука об руку. На самом деле, если бы человек в некоторой степени не обманывал себя, он бы не мог продолжать обманывать других, ведь он видел бы весь обман, как на ладони. Оба способа обмана могут некоторое время приносить плоды, но в конце концов все закончится еще более громким провалом именно потому, что это обман. Чем глубже человек проникает в суть механизмов личности, тем больше он убеждается в тщетности попыток обмануть себя и других.

Давайте разберем один из случаев так называемой безвредной лжи, печально известной и так часто встречающейся «невинной лжи». Например, миссис Браун приглашает миссис Де Уитт на обед. По какой- то причине приглашенная приходить не хочет; она может прислать в ответ один из избитых предлогов вроде смерти родственника или обязательства посетить уже назначенную встречу. Миссис Де Уитт, по умолчанию, не особо хорошо разбирается в характере человека, так что она решит, что миссис Браун поверила ее невинной лжи и попросту обо всем забудет. Однако мы в праве предположить, что миссис Браун подозревает, что ее обманывают. Мы не так часто слышим от людей, что они подозревают кого- то в обмане, так как имеются психологические причины тому, что обманутый не хочет признать сам факт обмана. В нашем примере миссис Браун не будет публично упоминать о своем подозрении; возможно, она даже не скажет об этом своему мужу; на самом деле она даже не захочет признать это сама. Так как признание этого подозрения будет означать признание того факта, что миссис Де Уитг не хочет у нее обедать, что будет слишком жестоким ударом по ее тщеславию. Так что она вытеснит свои подозрения в бессознательное; тщеславие у нее на первом месте, и миссис Браун предпочтет наслаждаться самообманом, нежели признать правду. Это вытеснение проявится в виде смущения на ее следующем общественном мероприятии; в любом случае это не пойдет на пользу ее личности.

Если бы миссис Браун конструктивно подошла к этой проблеме, она бы честно признала свои подозрения и честно спросила себя, почему миссис Де Уитт не захотела навестить ее. После чего она смогла бы перейти к исправлению ошибок, которые стали причиной разлада отношений. Честно признав ситуацию, хотя это и стоило бы миссис Браун временного снижения «эго-престижа», она смогла бы избежать появления у нее «комплекса неполноценности», ведь она поняла бы, что человеческие взаимоотношения в принципе далеки от совершенства, так что лучше будет признать это несовершенство, что будет шагом на пути прогресса в этом отношении.