Тайна племени Голубых гор

Старейшина манда, куда одно время зачастил Метц, впал в полное отчаяние и сказал, что он и его люди покинут Нилгири. Метц выразил желание последовать за ними. Ночью старейшина поднял манд и откочевал в неизвестном направлении. За много лет своей проповеднической деятельности Метцу не удалось обратить в христианство ни одного язычника. Церковное начальство было им недовольно. Метц бросил безнадежное занятие, уехал из Нилгири, но не мог простить тода, что потратил впустую тридцать лет. Преподобный отец написал о них книгу. В ней он свел счеты с племенем. Книга вышла в Мангалуре в 1864 году и называлась "Племена, населяющие горы Нилгири. Их социальные обычаи и религиозные ритуалы". Со злобным удовлетворением, забыв о христианской доктрине всепрощения, Метц писал, что тода грязны и плохо пахнут, что их аморальные обычаи привели к вымиранию племени, что они грубы и им чуждо чувство поэзии, что они ничего не знают о прошлом своего племени и у них нет даже легенд, что они бесчеловечны и убивают девочек в младенческом возрасте. По мнению Метца, тода не заслужили ни права на жизнь, ни права быть приобщенными к христианству. Книга не сделала его имя бессмертным. О нем вскоре забыли и в Утакаманде и в мандах тода. Рассказы Метца о Христе тоже быстро выветрились из памяти людей племени.

Но некоторое время спустя о чужом боге напомнила тода более зловещая представительница христианского воинства — англичанка мисс Катарина Линг.

Она появилась в Нилгири в конце прошлого века. Дочь британского фермера с детства знала, что такое тяжелая работа. Миссионеркой Линг стала смолоду. Ее человеческие качества как нельзя лучше подходили для этой работы. Будучи физически выносливой, она обладала целеустремленной волей, всегда добивалась намеченного, не стесняясь в средствах для достижения цели. Катарина Линг была начисто лишена сентиментальности и душевной отзывчивости. Это был сильный характер, "сдобренный" истеричной религиозностью и фанатизмом. Именно такие "воины" нужны были церкви Британской империи. Катарина Линг стоила десяти преподобных Метцев. А ее опора стоила еще больше. Это были колониальные власти и полиция.

Случилось так, что тамил-христианин дал одному тода лекарство, которое помогло тому избавиться от расстройства желудка. Тода пришел к своему благодетелю и поблагодарил его. Но христианин сказал, что надо благодарить не его, а бога.

— Где твой бог? — спросил тода.

— В церкви, — ответил тот.

Тода отправился в церковь, но она была пуста. Он заглянул под скамьи, но бога там тоже не было.

— Спасибо за лекарство, — сказал тода на всякий случай и направился к выходу. Там он столкнулся с белой женщиной. Она остановилась и бесцеремонно разглядывала его путукхули, бороду и длинные, до плеч, волосы.

— Ты кто? — спросила она по-тамильски.

— Тода.

Эта встреча и определила судьбу миссионерки Линг. Она заинтересовалась племенем и начиная с 1890 года стала частой гостьей в мандах. Она понимала, что языческое племя — лакомый кусок для церкви и ее богоугодных дел. Только надо с умом взяться за этот кусок. И Катарина Линг принялась изучать язык тода. Через несколько месяцев она перевела на него "Евангелие от Марка". Несколько женщин тода прослушали евангелие и сказали, что не понимают английского языка. Мисс Линг сразу сообразила, что со взрослыми ей не договориться. Надо начинать с детей. И она учредила школу. Это была школа-ловушка. Катарине Линг пришлось затратить более десяти лет, чтобы заманить в эту ловушку несколько детей тода. Она не знала устали. Колесила по крутым горным дорогам в крестьянской телеге, запряженной быками, тряслась по узким тропинкам на велосипеде, месила грязь мускулистыми ногами, обутыми в грубые, солдатские ботинки. И уговаривала, уговаривала. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Она обещала неохотно слушавшим ее людям все блага этого и того света.

Кишкару было семь лет, когда родители, потеряв терпение, послали его в школу мисс Линг. Пристальный взгляд холодных глаз мисс подолгу задерживался на этом тихом и застенчивом мальчике. В ее голове зрел определенный план. Она знала, что теперь нельзя терять времени. В один прекрасный день Кишкар не вернулся домой. Встревоженные родители пришли к Линг.

— С вашим сыном ничего дурного не случилось, — растягивая бледные губы в некое подобие улыбки, сказала мисс. — Он решил стать христианином и больше к вам не вернется.

Родители оторопело смотрели на белую женщину.

— Как? — спросила мать, еще не совсем понимая случившееся. — Он же тода, отдайте его нам.

— Воля всевышнего, чтобы он стал христианином, — жестко сказала Линг. — Не просите. Идите к себе, к своим буйволам и ложным богам.

Но родители не ушли. Они всю ночь метались около бунгало миссионерки, плакали и умоляли. Сердце мисс Линг было глухо к страданиям язычников. Для нее они не были людьми. Кишкара отправили в долину Тинневелли. Линг боялась нежелательных осложнений. Там его окрестили в пруду, на берегу которого росли невиданные доселе Кишкаром кокосовые пальмы. Кишкар плохо понимал, что с ним происходит. Он хотел домой и не желал входить в пруд. Но несколько юношей-христиан держали его за руки. Они пели псалмы, и в бедной голове Кишкара все перепуталось. Он горько плакал. Однако мисс Линг сказала, что это естественные слезы умиления перед могуществом всевышнего. Сказать и написать можно что угодно. Мисс Линг любила делать и то и другое. "Как только он (Кишкар. — Л. Ш.) вышел из воды, — писала она, — зазвучал счастливый гимн хвалы и вслед за ним появилась первая вечерняя звезда, за ней другая и еще одна. Я поняла это как предзнаменование того, что он (Кишкар. — Л. Ш.) не будет единственным и что другие также будут отторгнуты от этого племени, чтобы сиять вечно, как звезды"[35]. Трогательно, не правда ли? Даже поэтично. Но в этот тихий, наполненный божьей благодатью вечер 1904 года на окраине Утакаманда происходила другая сцена. Дюжие полицейские разгоняли дубинками обезумевших от горя и отчаяния родителей и родственников Кишкара. Напоследок полицейский сержант крикнул им, чтобы они больше не смели появляться у миссии и беспокоить благочестивых христиан.

Много лет спустя в маленькой деревянной церкви, выстроенной для обращенных тода все той же Линг, я встретила человека. Это был глубокий старик с запавшими, изрезанными глубокими морщинами щеками и выцветшими глазами. Залоснившийся тюрбан покрывал его голову, на худых сгорбленных плечах висел латаный пиджак. В темной церквушке он согнулся перед распятием Христа, и в его одинокой фигуре было что-то печальное и безнадежное. Человека звали Кишкар.

— Ты первый тода-христианин? — спросила я его.

— Да, амма.

— И библию читаешь?

— Читаю.

— Что тебе в ней нравится?

— Ветхий завет.

— Почему?

— Там про пастухов написано, про пастбища, про горы.

— А это что? — показала я на распятие.

— Иисус Христос.

— Кто он? — проявила я навязчивое любопытство.

— Сын богини Текерзши.

Мысленно я послала поздравления мисс Линг.

Кишкар был не единственным ребенком, отнятым Катариной Линг у родителей. В 1922 году, когда Саридж было три дня от роду, умерла ее мать. Линг выкрала девочку из манда, предварительно распустив слух, что тода хотят ее убить. Еще двоих она выкрала раньше. Как охотничья собака, шныряла миссионерка по мандам, высматривала и вынюхивала. Тода прятали от нее детей, но это не всегда помогало. Бесчеловечное воровство продолжалось. И каждый раз родители натыкались на полицейские дубинки. Детей постарше Катарина Линг заманивала обещаниями сытой и обеспеченной жизни.

И только однажды за свою деятельность по хищению детей Линг была побита камнями. Она приняла это со стоицизмом христианского мученика и продолжала делать свое дело. Взрослые тоже не миновали ее цепких рук. Часто бывая в мандах, она прекрасно была осведомлена о несчастьях, о неполадках в семьях, о болезнях. Линг старалась помочь отчаявшимся людям, но за это брала дьявольскую плату — душу. У Одорза из Пергашманда эпидемия оспы унесла всю семью. Он тосковал по умершим и решил покинуть манд, потому что все в нем напоминало Одорзу о прошлых, более счастливых днях. У него где-то была сестра. Много лет тому назад ее увела из манда Катарина Линг. Одорз направился в миссию. Миссионерка приняла его любезно, но сказала, что сестру он не сможет увидеть, пока не станет христианином. Одорз плакал и умолял Линг разрешить ему свидание с сестрой. Но Линг осталась непреклонна. Несколько дней бродил Одорз вокруг миссии, а Катарина Линг из окна следила за ним. Наконец "добыча" сама пошла в капкан, чтобы никогда оттуда не вырваться.

Пиштар стал христианином тоже взрослым. Однажды он отправился к буйволиному загону, где, к своему удивлению, обнаружил оленя. Животное металось среди буйволов и било их своими тонкими сильными ногами. Буйволы, сбившись в кучу, тревожно мычали. Они никогда не имели дела с оленями и теперь испугались. Пиштар вскочил в загон и бросился к оленю. Олень отпрянул от человека, но в следующий момент, высоко подпрыгнув, ударил Пиштара передними копытами в грудь. Тода упал и потерял сознание. Очнулся он в своей хижине, где над ним хлопотали жена и мать. Пиштар сразу почувствовал резкую боль в груди и боках. И эта боль мешала дышать и шевелиться. Как выяснилось позже, олень сломал ему несколько ребер. Мисс Линг узнала о случившемся в тот же день. Она явилась в манд и предложила отвезти Пиштара в миссию. Она обещала, что там вылечат его. Родственники согласились. Они не знали, что, отдавая раненого Пиштара, теряют его навсегда. В миссионерском госпитале выходили пострадавшего тода. Поправившийся, но еще не совсем окрепший, он пришел к мисс Лпнг попрощаться и поблагодарить.

— Ты должен благодарить не меня, а бога, — сказала ему та.

— Хорошо, — ответил Ппштар. — Я это сделаю.

— Ты должен это делать всю жизнь.

— Ладно, — согласился Пиштар. — Я буду это делать всю жизнь, — и направился к выходу.

— Подожди, — повелительно остановила его Лпнг. — Ты думаешь, наш бог примет благодарность язычника?

Пиштар растерялся. Переминаясь с ноги на ногу, он молча смотрел на миссионерку и не знал, что ответить.

Она ответила за него.

— Ты должен стать христианином за то, что тебе спасли жизнь.

Пиштар был честным человеком и привык платить за добро. За спасенную жизнь он отдал свою душу христианскому богу. Он ни у кого не хотел быть в долгу…

Миссионеры вылечили и больную Чинаниям. Плата была та же.

Манд, где жил молодой Синбишти, был расположен недалеко от миссии. У Синбишти было все, что полагается иметь тода, — три отца, одна мать и буйволы. Сначала в манде не обращали внимания на Катарину Линг, которая появлялась там каждое утро. То, что она говорила, слушали невнимательно. После вежливых приветствий тода спешили уйти по своим делам. Однажды Линг принесла в манд картинки. Картинки — это не скучные разговоры, и их можно смотреть. Первыми заинтересовались дети. Испуганные глаза и утробный рев свидетельствовали о том, что младшее поколение просмотр закончило. На взрослых картинки произвели не менее сильное впечатление. По ночам их стали преследовать страшные сны. Отрубленные головы, живые люди, горящие в огне, дикие крики брошенных в кипящую смолу, тела со страшными ожогами от раскаленного железа. Мисс Линг назвала все это "ад". Туда неизбежно попадают все язычники. Объяснения тода, что у них существует своя страна мертвых Аманодр, ни в чем не убеждали Линг. Пытка целого манда картинами ада продолжалась. Катарина Линг поняла, чем можно сломить впечатлительных и доверчивых язычников. Каждый день она приносила картинки и разбрасывала их по манду. Каждый день она рассказывала о том страшном, что ожидает тода "на том свете". Она сумела превратить "этот свет" в настоящий ад. Люди стали угрюмыми и задумчивыми. Они плохо спали ночами, а утром им снова рассказывали о муках ада. И тогда они, как говорится, потеряли силу воли. Вся семья Синбишти отправилась в миссию креститься. Им тогда казалось, что все их мучения кончились. Но они только начинались. Мисс Линг сказала матери Синбишти, что у нее может быть только один муж. Этот муж был оставлен женщине по усмотрению миссионерки. Другого женили на женщине курумба. Так Линг боролась с темными предрассудками тода. Бывший отец Синбишти кричал, что лучше он сгорит в огне, чем его женой станет курумба. Но их повели в церковь. Впереди шел высокий бородатый тода, сзади — маленькая забитая женщина курумба. Такой она осталась на всю жизнь. В доме дальше кухни ее не пускали. Там она сидит, похожая на диковинного зверька, прикрыв голову руками, покрытыми сухой темной кожей. Она не разговаривает с мужем, так как не знает его языка. Другие тода ее сторонятся, потому что курумба вызывают у них страх и отвращенне. Мисс Линг это не трогало, она гордилась тем, что создала новую христианскую семью из бывших язычников.

На окраине Утакаманда, недалеко от виллы "Данмиар", расположен небольшой поселок. Пожалуй, трудно найти в Нилгири более печальное и унылое место. Здесь живут тода-христиане. Их около двадцати семи семей, не более двухсот человек. Глинобитные домики поселка разбросаны по склону оврага, по дну которого течет грязная река, несущая городские отбросы. Крохотные клочки картофельных полей тянутся позади домов. Одни поля принадлежат обитателям поселка, другие — тода арендуют у миссии. Буйволов вы здесь не найдете. Христиане не умеют за ними ухаживать, да и денег у них на покупку буйволов нет. Маленькие участки земли не могут прокормить семью. Поэтому обитатели поселка работают поденщиками иа чайных плантациях, церковными сторожами, носят тяжести на утакамандском базаре, нанимаются в услужение к лавочникам, посылают женщин мести кухни в городских особняках и расчищать садовые дорожки перед бунгало плантаторов. Среди тода-христиан встречаются плотники, кузнецы и шоферы. Это "имущая верхушка" поселка. Но и в доме плотника и поденщика те же замызганные прокопченные стены, подслеповатые без стекол окна, грязные циновки для спанья на полу, засаленные одеяла, почти полное отсутствие мебели и убогая кухонная утварь на пыльной полке над очагом. В доме кузнеца и церковного сторожа та же бедность, те же голодные худосочные дети. Вы не встретите в поселке ярких путукхули и искусных женских причесок. Миссионерам они не нравятся. Мужчины здесь носят бумажные, вздувшиеся на коленях брюки, выгоревшие и потерявшие свой первоначальный цвет пиджаки с латаными локтями, выцветшие грязные тюрбаны. На женщинах простые ситцевые сари темных цветов со следами многих стирок. Вряд ли можно сразу отличить такого тода от кули с утакамандского рынка или от рабочего с соседней плантации. Их выдают только глаза. Потухшие, безжизненные, наполненные печалью глаза людей тяжелого труда и нужды, людей, оторванных от своего племени и не нашедших себе места в этой новой жизни.

Эти люди — изгои в полном смысле этого слова. Они не помнят своего родного языка и говорят на чужом для них тамильском. Они не знают своих богов и поклоняются чужим. Одни из них забыли манды, где когда-то родились, другие там никогда и не были. Обычаи и традиции предков утратили для них свой смысл. Собственное племя их презирает и сторонится. Эти люди оказались чужими и для бедняка индуса и даже для христианина тамила, потому что он в прошлом тоже был индусом и не забыл об этом.

Поселок в овраге живет замкнутой, странной жизнью. Традиции племенной морали он давно утратил, но не приобрел взамен ничего нового. Чуждая жителям поселка христианская мораль так и не привилась, хотя бы потому, что слишком много несправедливого и злого было в людях, проповедовавших ее. В поселке часто возникают ссоры и драки, что случается очень редко в мандах тода. Неудачник завидует более счастливому и не прощает ему его удачу. Люди ссорятся из-за куска хлеба, из-за смятой бумажки в одну рупию. Они равнодушно отворачиваются от человека, оказавшегося в беде. Они жалеют пайсу на лекарство умирающему соседу. Они не заботятся о беспомощных стариках, потому что те уже ничего не могут заработать. Достоинство человека они определяют количеством денег, которое тот в состоянии добыть. Их дети научились воровать и лгать, их жены постигли искусство тайком обманывать своих мужей.

Единственное, что связывает жителей поселка — это ежедневное чтение библии, унылый звон колокола деревянной церквушки, которую они исправно посещают по воскресеньям, и имя Катарины Линг. Эти люди и их поселок — приговор, вынесенный самой жизнью британской миссионерке, приговор сладкоречивому христианству и его благочестивой морали. Обращенные Катариной Линг язычники из поселка в овраге были первыми тода-христианами и остаются пока последними.

Мисс Линг покинула Индию в 1940 году. В небольшой квартире в Лондоне она доживала свои последние годы. Это было безотрадное и бесполезное существование. Соседи сторонились ее. Даже на англичан ее фанатизм и жестокая религиозность производили удручающее впечатление. Родственники после долгого ее отсутствия не проявили стремления поддерживать с ней связи. Друзей у Катарины Линг никогда не было. Одинокие вечера она проводила в молитвах. Из Нилгири в Лондон мисс Линг привезла список всех тода. Она молилась за тех, кого успела сделать несчастными, и особенно за тех, кого не успела. Она умерла туманным январским утром 1951 года. Возможно, в свой последний час она звала людей на помощь. Но никто не пришел. Соседи всегда обходили эту квартиру и ее угрюмую обитательницу. О ее смерти они узнали только тогда, когда вместе с полицией открыли дверь несколько дней молчавшей квартиры. Видимо, бесчеловечность и жестокость наказуемы и в этом мире, какими бы благочестивыми идеями они ни прикрывались…

"роскошная" жизнь сирмаха-соломона

Седой, ссутулившийся старик с усилием поднимает мотыгу и тотчас же ее опускает. Его острые лопатки двигаются под поношенным пиджаком. Старик разгибается и утирает со лба обильно струящийся пот. Справа и слева от старика тянется длинная гряда с кустами цветущего картофеля. Он снова тяжело опускает мотыгу в красноватую жирную землю и наклоняется над кустами. Потом опять долго стоит, заслоняя глаза от лучей заходящего солнца обтрепанным рукавом.

— Соломон! — зову я.

Старик оборачивается не сразу. Сделать это ему нелегко. У него болит поясница, и он целый день гнулся на картофельном поле. Устало ступая натруженными ногами в рваных ботинках, он бредет через грядки ко мне.

— Это опять ты, амма? — его старческий голос звучит глухо и ровно. — Хочешь узнать о моей жизни?

Я киваю головой.

— Зачем тебе? — старик тяжело опирается на мотыгу. — Моя жизнь идет к закату, как это солнце, но, если ты так хочешь, я расскажу. У меня было две жизни. Одна жизнь Сирмаха, другая — Соломона. О которой рассказать?

— Сначала о Сирмахе.

— Ну что ж, — соглашается старик, — расскажу о Сирмахе. — Он пристально смотрит вдаль, туда, где в оранжевых красках заката чернеет ломаная гряда гор.

…Манд Сирмаха был за этими горами. Там с испокон веков жили люди рода Мельгарш. С тех пор как Сирмах помнит себя, он видел вокруг горы, пастбища и узкие долины, покрытые джунглями. Вместе с отцом он шел за буйволами и оставался на пастбище до захода солнца. Буйволы паслись в низине, а Сирмах лежал на склоне горы и смотрел, как по небу плывут белые облака. Там, в синей выси, из них возникали буйволы, кудрявые деревья, полукруглые хижины… Отец уходил рубить дрова, и они возвращались, тяжело нагруженные вязанками. Потом отец перестал ходить на пастбище. Он лежал в хижине, и около него металась исхудавшая за последние дни мать. Из груди отца вместе со стонами вырывались хрипы и бульканье. Старик из соседнего манда приносил ему какие-то листья и коренья. Отец пил настой из них, но, видимо, это ему не помогало. Теперь Сирмах ходил на пастбище со своим дядей. Мальчик не понимал, что случилось с отцом, но однажды дядя сказал ему, что отец скоро уйдет в прекрасную страну Аманодр. Сирмах заявил, что он тоже пойдет с ним. Дядя засмеялся и сказал, что в Аманодр ему еще рано, а вот на рынок в Утакаманд он возьмет его с собой. Отец ушел в Аманодр раньше, чем Сирмах попал в Утакаманд. На погребальной церемонии принесли в жертву несколько буйволов. Сирмах плакал над ними вместе со взрослыми, потому что он хорошо знал этих буйволов и любил их.

После смерти отца многое изменилось в их семье. Буйволов стало вполовину меньше, и молока не хватало на всех. Бывали дни, когда в хижине не было ни риса, ни чамая. Родственники помогали матери Сирмаха, но у них самих многого не было. Сирмах с братьями и сестрами бегал в лес собирать дикие ягоды. Ягоды кое-как утоляли голод.

Наконец дядя выполнил свое обещание. Ранним утром он и Сирмах двинулись через горы, туда, где лежал таинственный Утакаманд. Город произвел на Сирмаха неизгладимое впечатление. Раскрыв широко глаза, он смотрел на его каменные дома, на лавки, полные снеди, на пеструю толпу, снующую по его улицам, на двухколесные тележки, запряженные низкими лошадками. Он крепко вцепился в дядино путукхули и старался от него не отставать. Они провели в городе целый день, и каждую минуту перед потрясенным Сирмахом открывались все новые и новые чудеса. Дядя отдал в лавку горшок с гхи и получил за это несколько серебряных монеток. Он купил Сирмаху несколько белых квадратиков сладостей. Сирмах ничего подобного до этого не ел. Он никогда не видел и таких женщин, как та, что остановила их у ворот рынка. Женщина была высокая, худая, с белыми волосами и белыми глазами. Сирмах испугался этих глаз. Он знал, что глаза бывают черные или коричневые. А такие он видел впервые. Женщина положила руку на голову мальчика, и она показалась ему такой же холодной, как рука отца, которая лежала в день погребальной церемонии на изогнутом роге принесенного в жертву буйвола.

— Сколько мальчику лет? — спросила она дядю.

— Десять.

— Пошлите его и нашу школу… Ты хочешь ходить в школу? — нагнулась она к Сирмаху.

Сирмах не знал, что такое школа, и ничего не ответил.

— Я скажу его матери об этом. — И дядя взял Сирмаха за руку.

— Ты разве не отец? — удивилась белая женщина.

— Нет. Его отец умер.

— Аа… — какое-то странное удовлетворение прозвучало в ее голосе. — Я приду в ваш манд сама.

Манд после города показался Сирмаху слишком тихим и неинтересным. И темные хижины, и буйволиный загон, и храм на пригорке около рощи. Даже горы стали однообразными. Они тянулись со всех сторон и исчезали где-то за горизонтом. В ту ночь Сирмах спал беспокойно и тревожно. Откуда-то из темноты на него надвигались большие дома, груды лепешек издавали манящий запах, тонги метались из стороны в сторону, и копыта лошадей утопали в волнах разноцветной ткани. Звучали какие-то голоса и отрывки незнакомых слов. Прямо с каменной ограды рынка спустилась высокая белая женщина и, пристально глядя на Сирмаха, спросила: "Хочешь в школу?" Сирмах уцепился за путукхули дяди, но тот, ухмыляясь в бороду, уплыл в сторону, а ноги Сирмаха стали ватными, и он не мог убежать от этой женщины. Он раскрывал рот, но крик застревал в горле. А белая женщина касалась его холодной, как январский иней, рукой и снова спрашивала: "Хочешь в школу?"

Наутро Сирмах вновь увидел эту женщину. Мисс Линг не любила откладывать такие дела в долгий ящик. Сначала мать не соглашалась отдать Сирмаха в миссионерскую школу. Но ей трудно было возражать против доводов белой женщины. Да, муж умер. Действительно, Сирмах не один, кроме него есть еще дети. Конечно, еды на всех не хватает. Возможно, Сирмах будет сыт в школе. Одним ртом меньше? Это, конечно, уже легче. Но Сирмах — тода и пусть им останется. Да, да, подтверждала белая женщина, он им и останется.

В тот день она увела Сирмаха из манда. Через некоторое время он понял, что такое школа. Она ему не нравилась. Правда, там кормили, но библия его не интересовала. Привыкший свободно распоряжаться своим временем, он теперь тяготился строгим режимом миссионерской школы. Родной манд уже не казался ему таким скучным, как раньше, он тосковал по матери и, сидя на каменном полу тесной классной комнаты, думал о бесконечной гряде гор и буйволах, пасущихся на их склонах. В узкое решетчатое окошко он пытался рассмотреть белые облака на голубом небе, но не мог. Тогда он понял, что школа ему ни к чему, и собрался домой. К удивлению остальных детей, мисс Линг не кричала на него за это и не била тонкой тростью по рукам и голове. Вечером она повела Сирмаха в миссию. Сирмах никогда не видел таких больших светлых комнат и не ел таких вкусных бисквитов, как в тот вечер.

В конце чаепития мисс Линг вкрадчивым голосом спросила его:

— Хочешь быть христианином?

— Я тода, — повторил Сирмах слова матери.

— Конечно, ты тода, — согласилась мисс Линг, — но ты язычник, а я сделаю из тебя христианина.

— Зачем? — удивился мальчик.

— Чтобы ты иначе жил, не так, как тода в грязных хижинах.

— Разве можно жить иначе? Как жить иначе? — оживился Сирмах.

— Я тебе покажу.

В 1913 году плантационная компания Глена Моргана была одной из самых процветающих в Нилгири. Робко, с замиранием сердца приблизился Сирмах к двухэтажному с колоннами бунгало плантатора.

— Смелей, малыш! — неожиданно ласково сказала ему Линг. — Тебя там ждут. Не бойся.

Они поднялись на веранду, где в плетеных креслах сидели дородный Морган и несколько его гостей.

— А! — поднялся плантатор. — Добро пожаловать, мисс Катарина! Вы все-таки привели этого маленького язычника… Обратите внимание, — Глен Морган повернулся к гостям, — великолепный экземпляр юного дикаря. Мисс Катарина сделает из него доброго христианина… Не правда ли, мисс Катарина? Мы в восхищении от ваших способностей. Вы стоите целой миссии.

Гости одобрительно загудели. Мисс Линг скромно потупила глаза, а "великолепный экземпляр", напуганный блеском пола на веранде, чужими людьми в белой, чистой одежде и великолепием бунгало, прижался к резному столбу веранды.

Сирмаха провели по комнатам. Он видел ковры, диковинные картины в золотых рамах, красивую мебель, подвески искрящихся люстр, бесконечные ряды книг в тисненых переплетах, тяжелый шелковистый бархат портьер и занавесей. Но больше всего его поразили люди. Они все были здоровые и упитанные, они улыбались прекрасным женщинам и пили кофе из тонких звенящих сосудов. Никто из них никуда не спешил. Видимо, им не нужно было идти в лес за дровами, пасти буйволов или доить их, не надо было идти пешком на утакамандский рынок и ругаться с лавочниками. Множество молчаливых слуг сновало по комнатам и великолепному тенистому саду, окружавшему дом. Одного движения глаз или руки Глена Моргана было достаточно, чтобы на ослепительно белой скатерти появились причудливые сосуды, наполненные доверху едой. Сирмах никогда не ощущал таких вкусных запахов. Ему дали ложку и вилку, но он не знал, как с ними обращаться.

— Пусть ест, как хочет, — поощрительно хохотнул хозяин. — Руками так руками. Пусть чувствует себя как дома. Переведите ему это, мисс Катарина.

…Необозримы плантации Глена Моргана. Они тянутся на многие мили. Сирмах смотрит на них и вспоминает жалкие клочки пастбищ тода, которые с каждым годом становятся все меньше. На плантациях работают сотни людей. И все это принадлежит христианину, богатому и счастливому Глену Моргану…

— Теперь ты видел, как живут христиане? — голос мисс Линг звучит вкрадчиво и доверительно. — Ты знаешь, как живут тода. Кем ты хочешь быть?

— Христианином, — не задумываясь, отвечает Сирмах. — Я хочу быть плантатором, как Глен Морган. У меня тоже будет такое бунгало, если я стану христианином?

— Конечно, конечно.

Так Сирмах стал Соломоном. С этого дня началась его вторая жизнь. Жизнь христианина. Его увезли из Нилгири в Карур, что неподалеку от Тричи. Мисс Линг опасалась, что мать и родственники потребуют Сирмаха обратно. Они требовали и ходили даже в полицию. Сухощавый офицер-англичанин удивленно поднял брови, когда ему объяснили в чем дело.

— Чего же вы хотите? — рассмеялся он. — Я знаю эту историю, Глен Морган и мисс Линг рассказали мне о нем. Парень решил стать плантатором. Зачем ему мешать?

— Каким плантатором?! — закричала мать. — Сирмаха обманули! Верните нам его!

— Но, но! — Лицо офицера стало жестким. — Убирайтесь отсюда к своим буйволам! И чтоб я никого из вас здесь больше не видел!

Не увидела больше Сирмаха-Соломона и его мать. Она умерла через несколько лет после этого.

Маленькая грязная миссионерская школа в жаркой долине Карура совсем не напоминала бунгало Глена Моргана. Никто не собирался там учить Соломона на плантатора. Его обучали плотничьему ремеслу. Через пять лет Соломон понял, что плантация и бунгало от него так же далеки, как и тогда, когда он жил в манде. Два раза он пытался бежать от изнуряющего климата долины, от унылых, наполненных чтением библии будней школы, от ее скудных трапез, от шпионящих за каждым шагом учителей-миссионеров, от их гибких, впивающихся в тело розог. Его каждый раз ловили и водворяли на место. Он стал плотником и вернулся в Нилгири. Там он напомнил мисс Линг о Глене Моргане.

— Я тебе ничего не обещала, — сказала та. — Я тебе показала, как живут христиане.

— Я ведь тоже христианин, — возразил Соломон.