Тайна племени Голубых гор

Теперь, когда Нельдоди возвращается из своих странствий, он отправляется в Пергодманд. Там живет Исмали. У Исмали есть муж — Тедион. Но она не прочь стать женой Нельдоди.

Каждый раз Исмали говорит ему:

— Брось бродяжничать. Смотри за буйволами. Ночуй в своем манде, а не в джунглях. Тогда я уйду от Тедиона. А иначе, что же я буду делать?

Нельдоди обещает сделать все так, как просит Исмали, но при этом отводит глаза в сторону. Исмали сердится и говорит, что она видит Нельдоди насквозь. Он плотнее запахивает путукхули. Ему не хочется, чтобы Исмали видела его насквозь. Потому что все обещания Нельдоди ничего не стоят.

Действительно, что можно поделать, если у человека в своей хижине начинает хронически болеть живот, а в джунглях все боли как рукой снимает. Что можно поделать, если глаза человека гаснут у буйволиного загона, а живут и искрятся на лесной тропе и у огня походного костра.

Если вы поедете в Нилгири, попадете в джунгли и вдруг услышите протяжное «О-о-о-о-о!», знайте, это Нельдоди, лесной бродяга, в ком живет горячая кровь древних собирателей и охотников.

— О-о-о-о-о! — поет он. — Как прекрасна ты, страна тода! Как хороши твои прохладные леса! Как высоки твои необозримые горы! О-о-о-о-о!..

Убийца

Есть племена, у которых убийство не является чем-то экстраординарным. В таких племенах кровная месть с ее неизбежными жертвами — дело обычное. У тода нет кровной мести. Для тода поднять руку на человека так же трудно, как забыть своих родственников или уйти из племени.

И то, что случилось в Керордманде, вряд ли можно рассматривать как преднамеренное убийство. Человек, совершивший его, поплатился за это собственной жизнью…

Хижины Керордманда прилепились к склону горы. Снизу, из узкой лощины, заросшей кустарником, к манду идет крутая тропа. За лощиной зеленеют полоски картофельных полей. Земля под полями принадлежит тода, но всем известно, какие они земледельцы. Как и большинство их соплеменников, жители Керордманда меньше всего заботятся о картофеле. На полях работают бадага — арендаторы. Все знают, какая это аренда. Мешок картошки в год в качестве арендной платы, а то и просто обещание уплатить в следующем году. Самым хитрым среди арендаторов был бадага, работавший на поле Малороджа. Поле небольшое, всего три акра, но в тот год рыночная цена на картофель поднялась и арендатор получил весомую прибыль. Малороджу он сказал, что когда-нибудь сразу заплатит ему за землю. Малородж, может быть, и не обратил бы на это внимания, если бы не лавочник с утакамандского рынка. Во вторник тода принес ему гхи и молоко, лавочник не дал ему за это ни пайсы.

— Мне надо купить сегодня рису, — спокойно объяснил лавочнику Малородж. — У нас ничего не осталось.

— Ты и так мне много задолжал — оборвал его тот. — Я не намерен содержать твою семью.

— Но ведь я приношу тебе каждую неделю гхи и молоко, — попробовал возразить тода.

— Всего молока твоих буйволиц не хватит, чтобы расплатиться со мной. — Лавочник достал толстую тетрадь и стал водить по ней пальцем.

— Вот видишь, тут все твои долги.

Малородж видел, но ничего не понимал в этих крючочках и палочках.

— Сколько я тебе должен? — спросил он упавшим голосом.

Лавочник прищурился и посмотрел на замызганную стену лавки.

— Тысячу рупий, — раздумывая ответил он.

— Где я возьму такие деньги? — Малородж почувствовал, как ослабели его ноги.

— А мне какое дело? — усмехнулся лавочник. — Раз должен, отдавай.

Никакие уговоры не помогли. Совершенно убитый Малородж вернулся в свой манд. За всю его жизнь у него не было такой суммы. Да и во всем племени вряд ли найдется сразу столько денег. На тропинке у лощины его ждал сын. Мавияркутену недавно исполнилось восемнадцать лет. Это был тихий, застенчивый юноша, проводивший дни на дальнем пастбище с буйволами. Когда Малородж сообщил сыну новость, Мавияркутен растерялся.

— Что же нам теперь делать? — спросил он отца. Малородж опустил голову. Он ничего не мог ответить сыну. Через несколько дней они отправились за советом к Пеликену. Тот тоже ничем не мог помочь. У него самого не было денег.

— Если продашь буйволов, может быть и расплатишься с лавочником, — сказал ему Пеликен.

— Как — продать буйволов? — не понял Мавияркутен. — Что же я буду делать без них?

Пеликен задумался и вдруг вспомнил.

— Послушай, Малородж, у тебя же есть земля. На ней, кажется, работает бадага?

— Да, — подтвердил Малородж.

— Он тебе платит?

— Иногда дает картошку и все обещает заплатить. Пеликен был опытным человеком, не зря он возглавлял Прогрессивный союз тода Нилгири. Он прикинул что-то на бумаге и сказал Малороджу, что бадага должен ему по крайней мере триста рупий.

В свой манд отец с сыном вернулись повеселевшими. Малородж пошел к арендатору поговорить насчет уплаты долга. Бадага только рассмеялся.

— Какие триста рупий? — спросил он. — Ты что, Малородж? Я работаю на твоей земле, я платил тебе исправно.

— Но Пеликен сказал, — возразил Малородж, — что ты мне должен триста рупий.

— При чем тут Пеликен? — наигранно возмутился бадага. — Если он тебе сказал, пусть сам и платит.

Малородж ушел ни с чем. Несколько раз после этого он приходил на поле к бадага, но результат был такой же.

В тот день Мавияркутен пригнал буйволиц с пастбища засветло. Он как будто чувствовал, что дома неспокойно. Мать плакала, а отец сидел на суфе, вперив невидящий взгляд в противоположную стену хижины. Лавочник сказал, что посадит Малороджа в тюрьму, если тот не заплатит хотя бы часть долга.

Мавияркутен вышел из хижины, пересек лощину и на дальнем поле заметил синий тюрбан арендатора. Он подошел и вежливо поздоровался. Бадага не ответил на приветствие.

— Почему ты не хочешь заплатить отцу за землю? — спокойно спросил юноша.

Бадага распрямился и смерил Мавпяркутена взглядом. Они стояли друг против друга: сорокалетний упитанный бадага и восемнадцатилетний тода.

— Ты кто такой? — грубо спросил арендатор.

— Мавияркутен.

— Ты щенок! — закричал бадага. — Какое твое дело? Почему ты суешь сюда свой паршивый нос? Сидел бы с вонючими буйволицами и не лез не в свои дела! Убирайся вон отсюда!

— Это наша земля! — неожиданно для себя закричал Мавияркутен.

— Убирайся отсюда, грязная собака, и не заставляй тратить на тебя время.

В какой-то момент перед глазами юноши все поплыло: и лощина, и картофельное поле, и кричащий бадага в синем тюрбане. Никто никогда так не разговаривал с Мавияркутеном. Никто никогда не называл его грязной собакой, а священных буйволиц вонючими. Не давая себе отчета в том, что он делает, Мавияркутен бросился на обидчика и ударил его. В ответ последовал сильный удар, и юноша упал на картофельные кусты. В голове шумело, и ломило челюсть, куда пришелся удар. Он с трудом поднялся и снова бросился на бадага. Он не помнил, сколько времени они дрались, и пришел в себя, когда ощутил странно обмякшее тело противника. Бадага лежал, уткнувшись в смятый картофельный куст, и на его синем тюрбане расползалось и росло зловещее красное пятно. У Мавияркутена не хватало сил даже приподнять лежавшего. Шатаясь, с трудом переводя дыхание, придерживая разорванное путукхули, юноша поднялся по тропинке. Когда отец увидел его, он понял, что стряслась беда. Малородж стоял, опустив бессильно руки, не смея ни о чем спросить.

Мавпяркутен заговорил сам:

— Там, бадага…

И тут земля поплыла из-под его ног, горы завертелись в бешеной пляске и небо закрыла черная пелена. Он потерял сознание.

Те несколько дней, которые Мавияркутен прожил после этого, утратили свою реальность и были похожи на страшный сон. Мертвый бадага в окровавленном тюрбане неотступно стоял перед его взором. Он не исчез даже тогда, когда собрался совет племени обсудить чрезвычайное происшествие. На совет пришли родственники и соседи убитого. Малородж плакал и отворачивался от сына. Бадага вели себя вежливо и спокойно.

— При чем тут полиция? — говорили они. — Никто из нас туда не пойдет. Всем известно, что покойный был грубым и жадным человеком. Оп обманывал не только Малороджа, но и многих из нас. У него были деньги, и он давал нам их под большие проценты. Тода никогда с нами так не обходились, как обошелся с нами этот бадага. Терпение когда-то должно было кончиться. Пусть Малородж заплатит вдове, сколько может. Мы не пойдем в полицию.

Так решили люди, собравшиеся на совет. Бадага не обвиняли убийцу. Они простили его. Но не простило ему этого собственное племя. И сам он не нашел себе оправдания.

Малородж поседел и сгорбился за эти несколько дней. Мать отворачивалась и не хотела смотреть на сына. Несколько раз Мавияркутен слышал за своей спиной:

— Это тот тода, который убил человека.

«Который убил человека» — каждый раз погребальным колоколом отзывалось у него в ушах. Девушки избегали его, и родственники перестали навещать Керордманд. «Я убил человека», — повторял Мавияркутен и видел бадага в окровавленном тюрбане лежащим на картофельном поле так же ясно, как в тот день. Он больше не гнал буйволиц на пастбище, а уходил в лес и блуждал по горам. Он боялся людей, ибо каждый из них был вправе ему сказать: «Ты убил человека».

Широкая ласковая река Аваланче течет через страну тода. Ее голубые воды манят своей прохладой и спокойствием. На третий день скитаний измученный бессонницей и страшными видениями Мавияркутен остановился у ее берегов. Он склонился над тихой заводью и вскрикнул, увидев свое отражение. На него смотрело чужое лицо с беспокойными глазами и воспаленными веками. Лицо тода, убившего человека…

Его тело нашли через несколько дней в нижнем течении реки. Далеко от того места, где Мавияркутен увидел в последний раз собственное отражение.

Кремационный костер — это все, на что мог рассчитывать тода, убивший другого и себя. Погребальной церемонии ие было. Никто не положил на его путукхули узелочек с вареным рисом на долгую дорогу. Никто не просил принести в жертву буйволов. Жрец не звонил в погребальный колокол. И родственники в Аманодре так и не узнали, что Мавияркутен, восемнадцати лет от роду, добровольно ушел из «этого мира»…

вилла, данмиар"

На окраине Утакаманда, на небольшой возвышенности, стоит здание, сложенное из красного кирпича. Зеленые лозы плюща вьются по его стенам и вплотную подбираются к высоким узким окнам. Мощеный ровный двор перед зданием окружен каменной изгородью. Пожалуй, этот дом и двор ничем не отличаются от бунгало зажиточного плантатора. Никому и в голову не пришло бы, что эта мирная вилла с претенциозным названием "Данмиар" имела какое-то влияние на судьбу племени тода и являлась свидетельницей драматических событий. Но тем не менее это так. Ибо вилла — резиденция англиканской миссии. Той самой миссии, деятели которой оказались более удачливыми, чем их конкуренты из Базельской миссии, расположенной в соседнем городке Кетти. Миссия в "Данмиаре" неразрывно связана с именем ее основательницы Катарины Линг. До сих пор это имя вряд ли кого оставляет равнодушным. При его упоминании миссионеры закатывают глаза и издают восхищенные восклицания, европейские плантаторы понижают голос, а глаза тода становятся угрюмыми. Исступленный взгляд светлых глаз, крепко сжатые тонкие губы, ввалившиеся щеки, костистая широкая фигура — такой на меня смотрела мисс Линг с большой фотографии, висевшей в приемной "Данмиара".

— Добрый вечер! — услышала я за спиной.

Я обернулась и увидела перед собой высокую, плоскую как доска, пожилую англичанку. Серые близорукие глаза смотрели за стеклами очков настороженно и отчужденно.

— Мы вас ждали. Мисс Пильджин предупредила нас. — Бледные губы растягиваются в некое подобие улыбки, но глаза сохраняют прежнее выражение. Вежливость и приличие соблюдены. На круглом столе появляются чайник и печенье, аккуратно накрытые белыми салфетками. Чисто вылизанная гостиная с ее салфеточками, вышитыми ковриками, стульями, покрытыми чехлами, вазочками и дешевыми литографиями английских пейзажей на стенах совсем не вяжется с темой нашего разговора.

Тода? В глазах плоской мисс сквозит удивление.

— Вы же из России, при чем тут тода? Я полагала, вас будут интересовать другие вопросы.

— Нет, другие вопросы меня не интересуют.

— Даже наша миссия? Вы ведь против всяких миссий и против христианства.

— Я хотела бы поговорить о тода. Ваша миссия работает среди них.

— О, конечно. Вот мисс Катарина Линг, она многое сделала для них. Царство ей небесное. Она не жалела себя. Многие теперь ей благодарны за это.

— Вы знали ее?

— Я — нет. А вот мисс Китчен, глава миссии, она ее хорошо помнит. Она скоро приедет. Если вы ее подождете, она вам расскажет…

Что сейчас делают среди тода? О, наши силы скромны, но кое-что делаем. Работать очень трудно. Теперь администрация относится к нам враждебно. Когда здесь были наши соотечественники, все было гораздо легче. Английская полиция? О да, они нам хорошо помогали.

И вдруг, сообразив, что сказала лишнее, она умолкает. У подъезда виллы раздается шум мотора, и я вижу, как и окне мелькает по-мужски коротко остриженная голова.

— Кажется, мисс Китчен?

— О да, да! — облегченно вырывается у миссионерки. — Я сейчас ее приглашу.

Она исчезает за дверью и долго не появляется. Оттуда слышен сначала возбужденный шепот, потом чей-то капризный голос и оправдывающийся голос мисс. Наконец она появляется вновь. Серые холодные глаза еще хранят виноватое выражение, дряблые щеки покрыты красными пятнами.

— Очень сожалею, — говорит она, — но мисс Китчен плохо себя чувствует и не может прийти в гостиную.

Я знаю, что это неправда. Плоская мисс тоже знает это. Поэтому так бегают ее глаза за толстыми стеклами очков.

— Передайте мисс Китчен, — говорю я, поднимаясь, — что трусость иногда действительно вызывает физическое недомогание.

— Но… — лепечет мисс, не находя подходящих слов. — Мисс Китчен — образец порядочности.

Миссионерка бессильно опускается на стул и беспомощно моргает близорукими глазами.

— Послушайте, — ее голос становится бесцветным, — хотите посмотреть нашу школу?

Я тотчас же соглашаюсь. Это та школа для "детей несостоятельных родителей", где когда-то училась Ивам Пильджин. Правда, с тех пор ее несколько усовершенствовали, но многое осталось по-старому.

Каждое утро в небольшом полутемном зале школы дети собираются на утреннюю молитву. Они опускаются на колени, и на несколько минут воцаряется молчание. Мисс Масиламани, директор, читает молитву, и дети повторяют за ней. После молитвы завтрак в школьной столовой, где стоят простые деревянные столы. Потом занятия. Классных комнат несколько. Мы идем из класса в класс, и в каждом из них мисс Масиламани поднимает маленьких большеглазых тода. Их в школе около двадцати человек, и все они дети тода-христиан. Я спросила директора, отличаются ли эти дети чем-нибудь от других учеников.

— О да, — живо отозвалась она. — Они наиболее развитые. Материал схватывают на лету, охотно принимают участие в самодеятельности, любят спорт.

— Что они знают о своем племени?

Теперь глаза мисс Масиламани смотрят на меня холодно и подозрительно.

— Они ничего не должны знать об этом развращенном племени. Слава богу, их родители были вырваны нашей миссией из объятий греха. Эти дети — христиане. Пусть забудут, что они тода. Мы не разрешаем им говорить на своем языке. Тамильский — вот их родной язык.

— Но вы ведь сами признаете, — возражаю я, — что дети тода — лучшая часть ваших учеников. По-видимому, здесь играют роль какие-то природные качества, присущие всему племени. Я не думаю, что это плоды христианского воспитания. Для этого необходим более длительный период, чем тот, который был в распоряжении миссии.

— Пути господни неисповедимы, — приводит она неопровержимый аргумент и машет рукой, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

В спальнях с низкими потолками стоят в ряд жесткие деревянные топчаны. На них спят только малыши. В распоряжении старших — пол и циновки из рисовой соломы. Дети несостоятельных родителей вполне могут обойтись и этим.

Школа не единственное место в "Данмиаре", где вы можете встретить тода. Здесь существует Промышленный центр тода. Его создала в свое время энергичная Катарина Линг. Женщины тода приходят в центр и получают работу — куски ткани с размеченным узором. Это будущие скатерти и салфетки. За искусно вышитую скатерть миссионеры платят женщинам 5 рупий, а продают ее тут же в Центре за 25 рупий. За салфетку мастерицы получают 2,5 рупии, а миссия — 10 рупий. Таким образом миссионеры грабят каждую неделю около пятидесяти женщин-тода, забыв о "развращенности" и грехах племени. У денег нет религии.

Грабеж на вышивке, пожалуй, самое невинное. Миссия отобрала у тода десятки и сотни акров земли. Там, где сейчас стоит вилла "Данмиар", некогда, стоял зажиточный манд. Там, где расположены картофельные поля тода-христиан, когда-то была священная земля с храмом "по", принадлежавшая роду Карш. Когда вы увидите виллу "Данмиар", не верьте ее мирному и благопристойному виду. Ее обитатели крадут не только души тода, но и то последнее, что есть у племени.

подвижница катарина линг

У мисс Линг был предшественник — преподобный Метц из Базельской миссии. Он был первым миссионером в племени тода. Метц появился в Нилгири в начале прошлого века и провел там не менее тридцати лет. Грузный, с одутловатым красным лицом, в белой рясе и тропическом шлеме, он всегда был чужим в племени язычников. Пыхтя и обтирая пот, он бродил от манда к манду в надежде заслужить себе царство небесное обращением хотя бы одного тода в христианство. Он толковал им об "истинном боге", но его слушали невнимательно и несколько пренебрежительно. Отец Метц был брезглив и никогда не оставался на ночь в манде. Да его особенно и не приглашали. В хижины тода он тоже не рисковал заходить. Там пахло кислым молоком, буйволиным навозом, которым мыли пол, и дымом. Преподобный отец каждый раз подносил к носу надушенный платок, когда чувствовал такой запах. Однажды он попытался войти в хижину, но его неповоротливое тело застряло в узком и низком проходе. Попытки собравшихся тода втолкнуть его внутрь не увенчались успехом. Женщины пытались его вытолкнуть наружу, но тоже потерпели неудачу. Никогда, наверное, ни один миссионер не был в таком щекотливом положении. Полузадушенный Метц вращал глазами, сопел и не мог сдвинуться с места. Непочтительный хохот, раздавшийся в манде, свидетельствовал, что на авторитет в будущем надеяться не приходится. Наконец с большими усилиями Метца извлекли из входа в хижину. Его ободранные бока давали себя знать ноющей болью еще две недели. А потом дела миссионера пошли еще хуже. Метца почему-то невзлюбили буйволы. При виде его они, наклонив тяжелые рога, бросались на проповедника. Он подхватывал подол рясы и проявлял спринтерские способности, несколько неожиданные при его телосложении. Естественно, что это не содействовало популярности "отца" в племени. На его проповеди собиралось не более двух человек, да и те пытались ускользнуть. Метц мучительно думал, с какой стороны подойти к этим язычникам. Он решил взяться за жрецов. Выследив однажды в лесу палола, он хотел ему объяснить, кто такой Иисус Христос. Но тода бдительно наблюдали за каждым шагом странного пришельца. Конфиденциальный разговор Метца со жрецом не состоялся. Ему не разрешили подойти к палолу. Проповеднику вежливо объяснили, что, согласно обычаю, никто не может разговаривать с высшим жрецом.

— Он жертва фальшивой религии! — тонким голосом закричал Метц.

— Это не жертва, а жрец, — сказали ему удивленные тода.

Другой жрец, которого проповедник "засек" в священном манде, вежливо слушал его разглагольствования насчет Христа целых два часа, потом зевнул и заявил, что настало время доить священных буйволиц.

— А как же с Иисусом Христом? — спросил Метц.

— У меня своих дел много, — ответил жрец. — С этим Христом разбирайся сам.