Тайна племени Голубых гор

Родственники, приехавшие его навестить, объяснили «как».

— Я ведь скоро пойду в Аманодр, — растерянно сказал Поришки, приподнявшись на больничной койке.

Родственники печально опустили головы. Они ничем не могли помочь умиравшему старику. Поришки беспомощно и жалобно заплакал.

— Как я пойду в Аманодр без буйволов? — без конца повторял он. — Что я там без них буду делать? Какое горе! Им мало нашей земли, они посягнули на буйволов Аманодра. Что скажет Ён, увидя меня одного?

Страх Поришки перед такой возможностью был настолько велик, что он решил во что бы то ни стало отложить путешествие в Аманодр. На следующий день обессиленный старик поднялся с койки и прошелся по палате. Он выпил разом все лекарства, стоявшие перед ним на тумбочке, и выпросил еще несколько таблеток у своих соседей. На второй день, к удивлению всех, ему стало лучше. Через неделю торжествующий Поришки появился в своем манде и объявил, что раздумал идти в Аманодр, пока коллектор не отменит своего приказа.

Но бывает так, что путешествие в страну мертвых отменить не удается. И тогда на погребальной церемонии нарушается не только сухой закон, но и указ коллектора. Ведь в Аманодр нельзя идти без буйволов. Полиция, присланная к месту погребения, довольствуется мздой, собранной всем родом, и «не видит» жертвоприношения. За приличную и обеспеченную жизнь в Аманодре надо платить в «этом мире». Но как бы там ни было, человек отправляется в Аманодр с буйволами. Звонит погребальный колокол, и родственники-аманодрцы чинно рассаживаются на зеленом холме и ждут его. Они сидят день, два, месяц, год, несколько лет, а умерший все не появляется. Бог Ён начинает нервничать и посылает спросить ждущих, сколько можно сидеть. Родственники разводят руками и ничего не могут ответить. Ни они, ни Ён не знают, что соблюсти вторую погребальную, «бара кеду», еще труднее, чем первую, так как местные власти Нилгири зорко следят за мандами тода. И поэтому идущие в Аманодр никак не могут попасть в страну мертвых. Они застревают где-то по дороге и ждут, пока свершится «бара кеду». Родственники из Аманодра теряются в догадках и наконец, истощив свое терпение, отправляются сами в страну тода разыскивать пропавшего. А это приводит к самым неожиданным событиям. Однажды Наждоць, брат Мутикена, который жил в манде, что на пути в Аманодр, ночью услышал странный звук. Он вышел, но никого не увидел. На следующую ночь звук повторился. И был он очень похож на голос его умершего дяди. Наждоць понял, что дядя застрял на пути в Аманодр и крутится вокруг манда. Так продолжалось несколько месяцев, пока род Наждоця, рискуя быть оштрафованным, не провел вторую погребальную церемонию. После этого странные звуки исчезли, дядя больше не маялся и, по-видимому, благополучно достиг Аманодра. А с Керади, когда он был жрецом, случилась история еще похуже. Он пас священных буйволиц на западных отрогах Нилгири, совсем недалеко от Аманодра. Вдруг в соседней роще он услышал голоса. Керади подумал, что это охотники на тигров. Он спустился к роще и увидел человек сорок тода в путукхули. Они бегали между деревьями и кого-то искали. Многих из них он не знал в лицо. Но внезапно среди них увидел своего умершего отца и старшего брата. Тут Керади сообразил, что это родственники из Аманодра ищут его двоюродного брата, который умер год назад. Керади вспомнил, что вторая погребальная по кузену не была соблюдена и он, конечно, находится где-то между Аманодром и страной тода. Жрец почувствовал себя ответственным за это упущение и понял, что, если мертвые родственники увидят его, ему несдобровать. Страх сковал его тело, и холодный пот выступил на лбу. А аманодрцы все бегали по роще и звали его кузена. Керади не выдержал этого зрелища. Он упал в обморок. Когда жрец очнулся, уже никого не было. Родственники, по-видимому, побежали дальше искать пропавшего кузена. До сих пор Керади считает, что отделался дешево.

— Разве можно шутить с богом Ёном? — качает он укоризненно головой. — Но коллектор и чиновники — индусы. У них свой Аманодр. А до нашего им нет дела.

Каждый делает, что может. Чиновники запрещают жертвоприношение буйволов и сухую погребальную, а мертвые тода в тоске блуждают по дорогам в Аманодр. Их родственники в крайнем беспокойстве сидят на зеленом холме, а бог Ен, защитив ладошкой глаза от яркого солнца, смотрит каждое утро на восток, не появится ли наконец кто-нибудь в его владениях…

последний из рода конигор

Порывистый холодный ветер гнал но небу разорванные тучи. Временами он приносил с собой мелкий, моросящий дождь и тогда горизонт и соседние вершины гор затягивались туманной сеткой. Грунтовая ухабистая дорога, вся в лужах от дождя, была пустынна. Взъерошенные и нахохленные вороны с хриплым карканьем носились над посеревшими от сырости деревьями и грудами камней, разбросанных по склону чуть ниже дороги. На дне мрачной в этот непогожий день лощины, в которую переходил склон, можно было различить заросшие кустарником полуразрушенные фундаменты хижин, храма и развалившийся буйволиный загон. Должно быть, люди давно покинули это место, и тропинки между камней успели зарости жесткой голубоватой травой. Внезапно на противоположном склоне из тумана и дождя возникла одинокая фигура человека. Ветер трепал его седую бороду и длинные волосы. Но человек, казалось, не обращал на это внимания и продолжал неподвижно стоять на склоне. Его лицо было повернуто к лощине, глаза пристально, не отрываясь, всматривались в развалины жилищ и загона. По-видимому, существовала какая-то незримая связь между этой одинокой и согнутой фигурой старика и развалинами, лежавшими на дне лощины.

Я поднялась по склону и, стараясь не нарушать одиночества этой странной фигуры, направилась к размытой дороге. Но у самого края склона я неосторожно зацепила ногой камень, и он с шумом устремился к лощине. Человек вздрогнул от неожиданности и повернулся в мою сторону.

— Сириоф! — позвала я.

— Да, амма, — ровным глухим голосом отозвался старик.

Сириоф посмотрел на меня печальными, выцветшими глазами, плотнее запахнул одеяло, прикрывавшее его худые плечи, и снова погрузился в задумчивость. Как-то мне Ивам говорила, что в этом месте был Конигорманд. По-видимому, он и лежал теперь передо мной в этой узкой лощине. А Сириоф… Да, конечно, все становилось ясным. Сириоф был последним из рода Конигор. Этот одинокий старик и развалины — все, что осталось от некогда многочисленного рода. Путешествие Сириофа в Аманодр оборвет последнюю нить, связывающую Конигор с племенем. О чем думал сейчас Сириоф? О сильном и мудром Ноди, который основал род пять поколений тому назад? Об умерших детях? О колдовстве злых маленьких курумба, которые, как он считает, извели его род? О боли утрат и одинокой старости? Сказать трудно.

…Пять поколений, а может быть, и пять веков тому назад Ноди основал род Конигор. Манды Конигора были разбросаны по западным отрогам Нилгири. Хижины были добротно сделаны, а камни оград храмов и буйволиных загонов тщательно уложены. На пастбищах паслись многочисленные стада священных буйволиц и простых буйволов. Жрецы исправно несли свои обязанности, и люди рода не знали ни в чем недостатка. Они думали, что так будет всегда. Но на последние два поколения обрушились несчастья и беды. Пришельцы забрали пастбища, буйволов пришлось продавать на рынке в Утакаманде, появились неизвестные болезни, и племя узнало, что такое голод. Началась жестокая борьба за существование. В этой борьбе роду Конигор не повезло. Его люди умирали один за другим, исчезали целые семьи, обрывались славные родословные, пустели манды. Но Конигор старался выжить. И когда шестьдесят лет назад появился на свет Сириоф, в роде еще было двадцать пять человек. Три отца Сириофа владели восемьюдесятью буйволами, и это давало возможность сносно кормить детей. А их оказалось двадцать человек: тринадцать мальчиков и семь девочек. Не каждая женщина тода способна на такое. Мать Сириофа поэтому пользовалась большим уважением в племени. Но уважение соплеменников не могло спасти от болезней ее детей. Болезни беспощадно косили их, и дети один за другим уходили на запад, в Аманодр. С тех пор как Сириоф помнит себя взрослым, в последнем манде рода Конигор оставалась только его семья. Он и четыре брата. У всех пятерых была одна жена, родившая им пять сыновей и одну дочь. Потом младшие братья выделились и каждый привел свою жену. Стадо, которым владели отцы Сириофа, частично было продано, а частично ушло на выкуп за жен. Буйволов осталось совсем немного, и тогда семья познала, помимо болезней, голод и нужду. Дети росли слабыми и не выдерживали простой простуды. А тут еще начались счеты с курумба. Тода давно подозрительно относятся к мстительным и злым колдунам из соседнего лесного племени курумба. Сириоф уверен, что именно курумба извели его род.

— При чем здесь курумба? — как-то сказала я ему. — Люди твоего рода мало ели и часто болели. Этого достаточно, чтобы отправиться в Аманодр.

— Нет, — упрямо отвечал Сириоф тихим голосом. — Они болели, но у них все было на месте. Это колдовство курумба сгубило их. Они умирали здоровыми. Ты, амма, еще не знаешь, что такое курумба.

Сириоф пытался задобрить курумба. Он давал им еду и деньги. Но это не укротило злого духа, напущенного ими на род Конигор. Один за другим умерли братья Сириофа, а затем шесть его детей. Пустели хижины Конигорманда, приходили в ветхость, и некому было их чинить. Некому было поправить выпавшие камни в изгороди буйволиного загона. Да и буйволов почти не оставалось. Все они последовали за людьми в страну мертвых. Сириоф выплакал глаза на частых погребальных, и они стали тусклыми и бесцветными. Последняя погребальная состоялась в Конигорманде десять лет назад. Она унесла последнего брата — Пелигаша. Сириоф остался один. Длинными зимними ночами он слышал, как воет злой дух курумба в соседней роще. Дух, напущенный колдунами этого племени, бесновался в темноте и не хотел уходить. Тогда пришлось уйти Сириофу. Он забрал нескольких своих буйволов, собрал в узелок нехитрый скарб, постоял у хижины, где родился, погрозил кулаком злому духу курумба и медленно поднялся из лощины по склону. Он мог идти куда угодно. У него не было рода и не было больше манда. В этот день Сириоф почувствовал, что он уже стар и у него нет сил начинать все сначала. Он боялся будущих утрат и потерь. Их слишком много было у него в прошлом. Сириоф страшился курумба и не был уверен, что злой дух прекратит свою разрушительную деятельность. К заходу солнца, тяжело ступая по высохшей траве, он дотащился до Тарнадманда. Человеку трудно жить, когда у него нет рода, но если есть племя, то еще не все потеряно. Все тода знали, что Сириоф остался один и что курумба сгубили его род и семью. Старейшина Тарнадманда вышел навстречу Сириофу и предложил ему свою хижину. Но Сириоф не обрел покоя. Ночами братья и сестры, жена и дети приходили к нему и звали с собой в Аманодр. Они говорили ему, что бог Ен отдал во владение рода Конигор лучшие пастбища. Что их хижины просторны, а буйволиные загоны крепки. Эти ночные видения возвращали Сириофу его прошлое и лишали целительного забвения. Он понял, что в «этом мире» для него уже ничего не осталось. Отдав своих буйволов другим, он ушел в Карияманд, где о нем так же хорошо заботились, как и в Тарнадманде. Но и там он долго не задержался. Его позвали в другой манд, и он ушел туда. Теперь он бродит из манда в манд, нигде подолгу не задерживаясь. Дружеская помощь и человеческое сочувствие поддерживают его угасающие силы. Время от времени его неудержимо тянет в Конигорманд. Здесь он молчаливо и неподвижно стоит на склоне перед лощиной.

В этот непогожий день он опять пришел в Конигорманд. Его босые ноги измазаны грязью, намокшие волосы космами повисли вдоль плеч. Он не отрываясь смотрит вниз в лощину, как будто кого-то там видит. В глубоких морщинах его щек застряли прозрачные капли. И трудно понять, капли ли это дождя или слезы.

Я вышла на размокшую глинистую дорогу и еще долго видела неподвижного Сириофа около развалин старого манда. Но дорога круто повернула у горы, а за ней исчезла скорбная фигура последнего из рода Конигор.

нельдоди уходит в джунгли

Высокий тода легко шагает по шоссе. Он чуть щурится от яркого солнца и мерно постукивает посохом по асфальту. Я наблюдаю за ним с опушки джунглей, где нашел временное пристанище наш «подвижной медицинский агрегат». Трудно определить, молод или стар шагающий по шоссе человек. Мягкий, теплый ветер треплет его рыжеватую бороду и играет вышитым подолом путукхули. Тода поднимает голову к солнцу, потом переводит взгляд на деревья и горы и начинает петь.

— О-о-о-о-о! О-о-о-о-о! — звучит его сильный голос. В песне нет слов, но какое-то радостное удивление слышится в ее своеобразной простой мелодии.

— О-о-о-о-о! — Какое солнечное утро! — поет человек.

— О-о-о-о-о! — Как легко шагаю я по дороге!

— О-о-о-о-о! — Как весело поют птицы!

— О-о-о-о-о! — Как прекрасны горы и джунгли вокруг!

Человек сворачивает к опушке.

— О-о-о-о! Ох! — и как вкопанный останавливается передо мной. От неожиданности он забывает закрыть рот, а в широко открытых светло-зеленых глазах светится удивление, смешанное со жгучим любопытством. Теперь я вижу, что тода немолод, ему лет пятьдесят, а может быть, и больше.

Наконец он приходит в себя и вежливо представляется:

— Меня зовут Нельдоди. Я из рода Карш. А ты, амма, откуда?

Я показываю на джунгли:

— Оттуда.

Он недоверчиво хмыкает и тактично переводит разговор на общую тему.

— Ты знаешь тамильский язык?

— Немного.

— Хорошо, — одобрительно качает он головой. — А еще какой язык ты знаешь?

— Еще английский, хинди и русский.

— А я знаю язык тода и тамильский, — сообщает он. Вдруг он улыбнулся и двинулся в джунгли. Я решила, что Нельдоди неожиданно встретил своего приятеля, обернулась и увидела, что из зарослей вышла буйволица. Нельдоди остановил ее, похлопал по спине и что-то стал ей говорить. Буйволица внимательно выслушала его и скрылась в зарослях.

Продолжая улыбаться, Нельдоди вернулся ко мне.

— Знакомую буйволицу встретил? — спросила я.

— Да, амма. Она из соседнего рода. Очень приятная буйволица, общительная.

Сам Нельдоди оказался не менее общительным, чем его знакомая буйволица. Я узнала, что у него есть три буйвола, что он ушел от своей жены, что я ему нравлюсь и что временами у него болит живот.

— Живот надо лечить, — назидательно говорю я.

— Нет денег. — И глаза зажигаются хитринкой.

— Иди к Ивам, она тебя будет лечить без денег.

— Нет, она не станет лечить без денег.

Нельдоди смущенно отвел глаза. Он явно хитрил и говорил неправду. Я рассмеялась.

— Тебе хорошо смеяться, у тебя не болит живот, — обиделся Нельдоди.

В это время на дорогу вышла Ивам. Нельдоди неестественно засуетился и, неловко пятясь спиной, начал позорно отступать. Потом он повернулся и походкой занятого человека зашагал по дороге.

— Нельдоди! — позвала Ивам. Он даже не обернулся.

— Нельдоди! Ты слышишь? — рассердилась Ивам.

— Не кричи! Все равно не слышу! — последовал обезоруживающий ответ с безопасного расстояния.

— Видела? — повернулась ко мне Ивам. — Называется мужчина. Боится лечь в госпиталь и вот уже вторую неделю бегает от меня.

— О-о-о-о-о! О-о-о-о-о! — донеслось снова из-за поворота шоссе.

Так в первый раз я увидела Нельдоди. Иногда и в скотоводе просыпается древняя кровь собирателя и охотника. При всей своей дружбе с буйволами Нельдоди старается с ними дела не иметь. Он спокойно помещает своих трех буйволов в чье-нибудь стадо, а сам исчезает. В Кандельманде, где он живет, никто не знает, куда уходит Нельдоди и скоро ли он вернется. Иногда Нельдоди целую неделю живет в манде. Он исправно доит бойволиц, смотрит за ними на пастбище, сбивает масло, посещает утакамандский базар и стряпает на очаге в своей хижине. В такие дни Нельдоди бывает молчалив и необщителен, его глаза гаснут и дает себя знать живот. К концу недели веселый и неутомимый человек превращается в брюзжащего, придирающегося ко всем старика. Это значит, что все возможности его пребывания под родным кровом исчерпаны. Он подолгу сидит за мандом на пригорке и не отрываясь смотрит на горные вершины, синеющие вдали. Созерцать их доставляет Нельдоди удовольствие, но ненадолго. И тогда Нельдоди идет искать свой посох. Из стоящей у него в хижине посуды он выбирает бамбуковый сосуд с проволочной ручкой. Походное снаряжение готово, и можно наконец отправиться в джунгли. Видя эти приготовления, родственники начинают ворчать. «Сколько можно ходить по джунглям? Всем уже надоело смотреть за твоими буйволами. И это называется старейшина манда. На церемониях рода присутствует через раз. Совет племени собирается без него». Но что бы ни говорили в манде, Нельдоди все это оставляет без внимания. В такие моменты он слышит только зов гор и джунглей. На этот зов откликается его душа собирателя и охотника. Он решил уйти в джунгли, и никто его теперь не остановит.

Он просыпается задолго до рассвета и терпеливо ждет первых лучей солнца. Сквозь просвет в дверях он видит, как над горами разгорается алая полоса зари. Она растет и ширится, и наконец ослепительное лицо прекрасной богини Пирш выглядывает из-за соседней вершины. Нельдоди выходит из хижины. Обильная роса лежит на траве и кустах. Он бьет посохом по кусту н видит, как прозрачные капли росы, искрясь и рассыпаясь, исчезают в золотой дымке утреннего воздуха.

— О-о-о-о-о! — поет он. И мелодия сама собой наполняется словами.

О прекрасная земля Ишкитти, О ты, земля Ишквоф. Какой народ живет в твоих краях? Народ рода Карш, народ Кайнордор. На прекрасной земле стоит храм Ташальф, На прекрасной земле есть загон Кашту. На твоей земле буйволицы Инатвын, На твоей земле буйволицы Инатышть. Прозрачные потоки бегут по тебе, земля, Они очищают тебя. Деревья «тор» растут в твоих краях, Их сок очищает тебя. О земля, где стоит храм «уршали», Священный «ти» в твоих краях. Ты земля, по которой ходил Понетан, Ты земля, по которой иду я.

Так поет, шагая навстречу солнцу, Нельдоди. Песня — его собственная. Каждый уважающий себя тода должен уметь сочинять песни. А Нельдоди славится этим умением. Он поет обо всем, что видит. Джунгли встречают его ароматом трав и цветов. Птицы громко и заливисто поют на все голоса, не хуже, чем сам Нельдоди.

Он поднимает голову и щелкает языком:

— Чвирк-чвирк-тра-тра.

— Что он говорит? Что он говорит? — спрашивают птицы.

— Здравствуйте! Здравствуйте! — объясняет старая ворона.

— Привет, Нельдоди! Привет, Нельдоди! —стрекочут маленькие зеленые попугаи.

Вы считаете, что я это все выдумала? Ничего подобного. Нельдоди знает язык птиц и зверей так же хорошо, как и свой собственный. Спросите об этом у любого тода, и он скажет вам, что это так.

По лесной тропинке Нельдоди ступает мягко и бесшумно. Звери и птицы не любят, когда люди шумят в джунглях. Их это пугает и настораживает. И тогда они не хотят разговаривать. А слушать их очень интересно. Нельдоди умеет это делать. В джунглях, как и в мандах, своя жизнь и свои заботы. Вот сидит ярко-рыжая лиса. Перед ней два лисенка с юркими мордочками. И Нельдоди знает, что случилось. Лиса отчитывает детенышей за то, что они отлучились без разрешения из норы и чуть не угодили в лапы грифу. В схватке с ним мама лиса поплатилась куском великолепного меха из правого бока. Под кустом Нельдоди видит нору крота. Он садится на корточки и приставляет к ней ухо. О чем говорит крот со своей супругой? А, понятно! Чья очередь дальше рыть нору. Вот стоит дерево «кешь». Его замшелые изогнутые ветви покрыты скупой листвой. С тех пор как Нельдоди помнит себя, оно стояло здесь. Еще не настала его очередь пылать в погребальном костре. Нельдоди знакомо не только это дерево. Он знает и остальные по именам. Он подходит к ним, касается осторожно рукой их стволов, и деревья как бы в ответ на внимание человека шумят своими кронами. Деревья как люди. Одни молоды и полны сил, других подтачивает тайный недуг, сушит их ветви, третьи глядят мертвыми корнями в небо. Их сломил безжалостный ураган. Одни умирают, другие рождаются. И только ему, Нельдоди, известны эти смерти и рождения. Он осторожно пробирается сквозь заросли. Ветви хватают его за путукхули. Может быть, они хотят, чтобы он постоял около них. Но он мягко отводит ветви и сворачивает с тропинки. Где-то здесь должны быть ягоды дикого кизила. Нельдоди на ногах с самого утра и голоден. Продолговатые мясистые ягоды утоляют голод, и он идет дальше. Он останавливается у прозрачного лесного ручья и видит крупные следы тигра, отпечатавшиеся на сырой глине. Но Нельдоди не боится тигров. Они никогда его не трогали. Нельдоди миновала беда даже в тот день, когда он нос к носу столкнулся с тигром на узкой тропе. Неизвестно, о чем говорил Нельдоди с тигром. Свидетелей не было. Тигр несколько минут не без интереса рассматривал Нельдоди, а потом свернул в кусты, вежливо уступив тропу человеку. За ручьем в небольшом углублении остатки пепла, прибитые недавним дождем. Здесь Нельдоди ночевал месяца два назад и пек на огне мучнистые сладковатые коренья. Умение отыскивать их — древнее искусство, и Нельдоди владеет им в совершенстве. Но молодым тода оно незнакомо. Никто лучше Нельдоди не может отыскать и дикий мед. Вот и сейчас он видит, как рой пчел опустился на соседнее дерево. Он терпеливо ждет, когда они снимутся, и внимательно следит за их передвижением. Нельдоди осторожно идет за роем, чутко прислушиваясь к отдаленному жужжанию пчел. Они приведут его к, своей медовой кладовой. Он продвигается все дальше и дальше, и наконец джунгли поглощают его. Сколько он там пробудет и когда вернется — никто не знает. Иногда проходят дни и недели, а Нельдоди все не появляется в родном манде. Но родственники не беспокоятся. Они знают, что в лесу с Нельдоди ничего не случится. Он не заблудится, и звери его не тронут.

— О-о-о-о-о! — раздается за мандом. Это, конечно, возвращается Нельдоди. Дети давно ждут его с нетерпением. Они бегут к роще, откуда доносится песня.

— Нельдоди пришел! Нельдоди пришел! — радостно кричат они.

Дети знают, что его бамбуковый сосуд полон душистого меда, а в путукхули завязаны сладкие ягоды. Нельдоди ни разу не обманул их ожиданий.

Может быть, неодолимая страсть к бродяжничеству — причина семейных неудач Нельдоди. Как говорит его родной племянник Мутикен, Нельдоди — холостяк. Однако это понятие в племени весьма растяжимо. Все началось с того, что девушка, с которой был помолвлен Нельдоди в детстве, отказалась стать его женой. Нельдоди тогда не был уверен, действительно ли ему нужна такая жена. Разрыв он пережил легко и весьма обрадовался трем буйволам, выданным ему в качестве компенсации за отказ. Он уже тогда пристрастился к жизни лесного бродяги и чувствовал себя свободным и совершенно счастливым. Так продолжалось до тех пор, пока он не увидел Олиямпуф. Один ее вид отбивал у Нельдоди охоту уходить в джунгли. Олиямпуф действительно была хороша. Она и сейчас, почти двадцать пять лет спустя, сохранила следы былой красоты. Стройная и по-девичьи тонкая, с изящной линией небольшого рта и продолговатыми горячими глазами, она не давала покоя многим. Но и Нельдоди был не из последних. Олиямпуф не отказалась от путукхули, которое он ей предложил, и стала его женой. Первые несколько месяцев Нельдоди сидел как привязанный в своем манде. Но постепенно былая страсть к бродяжничеству вновь овладела им. Сначала он исчезал на один-два дня. Потом на неделю, другую. И однажды, вернувшись в свой манд, он не нашел там Олиямпуф. Она ушла к другому человеку в Тарардманд. Нельдоди бросился туда. Олиямпуф он увидел сразу. Она стояла у крайней хижины и смотрела на дорогу. Увидев Нельдоди, она повернулась и направилась к хижине.

— Подожди! — в отчаянии закричал Нельдоди. Олиямпуф остановилась и холодно посмотрела на пришельца.

— Жду, — сказала она бесстрастным голосом, — Я все время тебя жду. Мне не нужен бродяга. Иди туда, откуда пришел. Пусть тебя ждут другие.

— Я принес тебе меда, — невпопад сказал растерявшийся Нельдоди.

— Отнеси в хижину.

В хижине был «тот человек». Нельдоди до сих пор называет его так. Никакие уговоры не подействовали. Тот человек отказался вернуть Олиямпуф.

— Пусть нас рассудит совет, — сказал на прощание Нельдоди.

Совет выслушал Олиямпуф. Она повторила то, что сказала тогда около хижины. Слово в слово.

— Что же ты хочешь? — спросили Нельдоди старейшины племени.

— Вернуть Олиямпуф.

Его не стали больше слушать. Он пришел в опустевшую хижину и долго не мог собраться с мыслями. Он не знал, что делать. Все племя было против него. И тогда в порыве отчаяния он решился на крайнюю меру. Он отправился на утакамандский рынок и подошел к дежурившему там полицейскому.

— От меня ушла жена, — сообщил Нельдоди ему.

— Ну и что? — полицейский лениво поднял припухшие веки.

— Заставьте ее вернуться ко мне, — стал просить Нельдоди. — Я дам денег.

— Денег? — оживился полицейский. — Давай сейчас.

Нельдоди дрожащими пальцами развязал узелок на путукхули и вынул оттуда смятую трехрупийную бумажку.

Полицейский посмотрел бумажку на свет.

— Придешь завтра. Да не забудь еще денег.

— Вы вернете мне Олиямпуф? — с надеждой спросил Нельдоди.

— А как же! — усмехнулся полицейский. — А теперь проваливай.

Нельдоди послушно пришел на следующий день и принес еще денег. Он носил их полицейскому целую неделю. Для этого пришлось занять под мед у ростовщика. Наконец Нельдоди понял, что полицейский его бессовестно обманывает, и потребовал деньги обратно.

— Какие деньги? — удивился полицейский. Нельдоди терпеливо объяснил какие.

Полицейский схватил его за путукхули и, наклонившись угрожающе спросил:

— Хочешь в тюрьму?

— Нет, — искренне ответил Нельдоди.

— Тогда убирайся! — И полицейский оттолкнул его так, что он больно стукнулся спиной о стену соседней лавки.

Больше Нельдоди никогда к помощи полицейских не прибегал. Он снова ушел в джунгли и два месяца не появлялся. Казалось, радость навсегда ушла из его жизни. Но велика целительная сила джунглей, шума их деревьев, журчания их ручьев и пения их птиц. Нельдоди вернулся в свой манд повеселевшим и бодрым.

Он вспомнил, что в соседнем манде жила Лацарпуф, и решил навестить ее. Лацарпуф была не замужем. А разве девушке запрещено любить? Нельдоди ей нравился, он интересно рассказывал о джунглях, приносил ей ароматный мед и сочные ягоды. Лацарпуф позволила ему приходить в ее хижину. Нельдоди собирался дать за нее выкуп. Однако джунгли опять его подвели. Пока он бродил по ним, выкуп за Лацарпуф дал другой.

— Опять я опоздал, — смеялся Нельдоди.

Он не пошел ни на совет, ни к полицейскому. Эту утрату он перенес стоически. Видимо, Лацарпуф не заняла в его сердце места первой жены.