Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, нет, — замахал руками Енгуд. — Но рано утром собрался совет племени и решил, что лук и стрелу Недиям даст Пештергуд, мой старший сын. Ты не возражаешь, амма? Ты ведь говорила с Синергудом…
— Я возражаю? При чем тут я?
— Но ведь ты говорила с Синергудом, ты думала, что он даст лук и стрелу, — оправдывался Енгуд.
— Ну конечно, я не возражаю, — успокоила я старика. — А как Недиям? Пештергуд — старший, и она получит сразу трех мужей, а не я. Что она об этом думает?
— Аёо! — засмеялся Енгуд. — Недиям только этого и ждала. Если женщине нравятся сразу два человека, пусть она их обоих и забирает. Мне тоже легче. Я даю за нее семнадцать буйволов. Уплатить выкуп за трех жен я не в состоянии.
— В таком случае у меня никаких возражений нет. А с Пештергудом я тоже поговорю. Не беспокойся.
— Да, да, — искренне обрадовался Енгуд. — Поговори обязательно и запиши.
Пештергуд был видный парень. Высокий, крепкого сложения, с умным, энергичным лицом. Он стоял в группе мужчин в коротком путукхули, укрепленном на одном плече. Пештергуд был явно взволнован, нехотя отвечал на расспросы и все поглядывал в сторону Недиям.
Нарикен, отец Недиям, вышел из рощи и, увидев нас, помахал рукой. Мы вошли в рощу. Там сидела группа мужчин и старик тода вырубливал четырехугольное гнездо в стволе старого развесистого дерева. Рядом стоял мальчик и держал в руках плошку, наполненную маслом — гхи. Под деревом женщина раскладывала в узелочках горох, рис, чамай. В это время за рощей раздались голоса и смех. В рощу во главе вереницы женщин вошла Недиям. Они расселись полукругом и стали ждать. Когда гнездо в дереве было готово, Недиям и Пештергуд подошли к мужчинам. Они опустились перед Нарикеном и по очереди коснулись лбами его колен. Так они брали его благословение. Процедура повторилась перед каждым родственником Недиям и Пештергуда. Затем оба подошли к женщинам и первой дала свое благословение молодым мать Недиям. После этой церемонии каждый занялся своим делом.
Недиям зажгла светильник в гнезде, приготовленном для этого стариком тода, а Пештергуд отправился делать лук и стрелу. Он долго и придирчиво выбирал ветви низкого кустарника, покрывающего склон ложбины за рощей. Сосредоточенно и старательно связал ветви, и получились лук и стрела. Конечно, они были символическими. Стрелять из такого лука нельзя.
Недиям в это время терпеливо ждала Пештергуда в роще. Наконец он появился. Наступил самый ответственный момент церемонии. Пештергуд приблизился к Недиям и трижды спросил ее: «Дать лук?», а она в ответ трижды произнесла: «Кто этот мужчина?». Пештергуд назвал свой род и протянул Недиям лук и стрелу. Она взяла их и положила под светильник. Оба они некоторое время стояли рядом, молча созерцая колеблющийся язычок пламени. О чем они думали в этот момент, трудно сказать. Разговоры утихли, и лица присутствующих приняли торжественно задумчивое выражение. Совершалось великое таинство приобщения мужчины к отцовству. Один за другим бесшумно исчезали из рощи родственники. Пештергуд и Недиям остались одни перед деревом.
И вдруг в эту тишину ворвался дружный хор мужских голосов.
— Вэй, эхо-хо! Вэй, эхо-хо! Вэй, эхо-хо!
В горах эхо несколько раз повторило: «Эй, хо-о! Эй, хо-о!» Круг танцующих тода ритмично двигался в такт песне. Мелькали путукхули, поднятые посохи, развевались длинные волосы и бороды.
— Вэй, эхо-хо! Вэй, эхо-хо!
Мужчины Тарард и Мельгарш отмечали торжественное событие.
Церемония «лука и стрелы», или «пурсутпими», играет в жизни племени большую роль. С нее начинается семья. Лук и стрелу может дать женщине ее муж, «узаконенный» уплатой выкупа. Могут давать по очереди несколько мужей, может дать не имеющий отношения к ее семье человек. В последнем случае «пурсутпими» будет иметь значение брачной церемонии. Такое же значение она приобретает и тогда, когда человек, дающий лук и стрелу женщине, до этого не состоявшей с ним в браке, закрепляет эти отношения уплатой выкупа. Если женщина уже состоит в браке с несколькими мужьями, не являющимися между собой братьями, то старший из них совершает «пурсутпими» в период ее первой беременности. Затем наступает очередь остальных. Каждая беременность женщины в таком случае требует своей «пурсутпими». Если мужья — братья, церемонию выполняет старший брат только один раз и дети считаются общими для всех братьев. Как известно, женщина может уйти от мужа или мужей, и тогда человек, с которым она стала жить, дает ей лук и стрелу и тем самым закрепляет свои права на очередного ребенка. Может случиться так, что женщина беременна, а «законных» мужей или мужа у нее нет. Тогда церемонию совершает или ее очередной избранник, причем он может уплатить за нее выкуп и сделать своей женой, или любой мужчина, выбранный родственниками. По установившейся в племени традиции не так уж важно иметь мужа, но необходимо быть матерью и иметь «церемониального» отца ребенка. Этим «церемониальным» отцом может быть любой мужчина, принадлежащий к другому роду данной фратрии. Представители чужой фратрии полностью исключаются из их числа.
Иногда наблюдается резкая возрастная разница между людьми, связанными церемонией «лука и стрелы». Однажды в Тарнадманде мне показали двухлетнего малыша, который за месяц до этого дал лук и стрелу двадцатидвухлетней женщине. Это объясняется нехваткой в данной фратрии мужчин соответствующего возраста. Может случиться так, что женщина умирает бездетной. Бездетность, по представлениям тода, один из крупных недостатков женщины. Согласно поверьям, умерший тода должен прийти в страну мертвых полноценным, оставив все свои несчастья и невзгоды в мире живых. Поэтому, если умершая была бездетной, «пурсутпими» соблюдается при погребальной церемонии. Что касается погребальной церемонии для мужчины, то во время нее вместе с его личными вещами (которые ему будут нужны в стране мертвых) обязательно сжигается лук и стрела. Мужчины тода довольно терпимы к фактам сожительства женщин с мужчинами-иноплеменниками, но весьма щепетильны в вопросах церемониального отцовства в таких случаях. Женщина, забеременевшая от иноплеменника, должна, как правило, пройти церемонию «пурсутпими» с тода. В этом отношении характерна история Пергуда из рода Инкитти, кончившаяся убийством. Одна из женщин тода жила с местным мусульманином. Когда стало известно, что женщина ожидает ребенка, Пергуд решил дать ей лук и стрелу. Однако мусульманин воспротивился этому, так как по своей неосведомленности считал, что Пергуд претендует на женщину, как на жену. В одной из очередных ссор Пергуд убил мусульманина, за что был заточен в тюрьму. Его выпустили через несколько лет по амнистии. Он нашел женщину и объявил ее сына своим.
Женщина должна быть матерью — такова древняя традиция матриархальных времен. Патриархат также устанавливает свои традиции — мужчина должен быть отцом. Дети принадлежат его роду. И поэтому на стыке этих двух периодов и возникла своеобразная церемония «пурсутпими». Если ты женщина — ты мать, если ты мужчина — ты отец. Этим сказано пока все. Слова «муж» и «жена» отсутствуют в лексиконе тода. Но пусть представитель развитой цивилизации не усмехается снисходительно, узнав об этом. Настоящее тода — его прошлое. Оно неразрывно связано с ним.
имя на рассвете
Неверный язычок пламени в медном светильнике дрожит и мечется из стороны в сторону. Изогнутые прокопченные жерди потолка и углы тонут в темноте. Из этой темноты возникает призрачная фигура женщины. На ней белая туника, укрепленная на одном плече. Костлявой рукой она держит стакан с аракой. Мутная жидкость, налитая до краев, выплескивается от неосторожного движения. Редкие зубы женщины торчат вперед, и это придает ей сходство с крысой.
Как будто сквозь сон я слышу голос женщины-крысы:
— Пей, ты теперь наша сестра. Ты шла вместе с нами и помогала нам. Род Квордони теперь твой род. Все наше — теперь твое, и все твое — теперь наше.
Я с трудом поднимаю отяжелевшую голову. Кажется, я заболела.
— Нет, амма, — говорю я. — Не буду пить.
Женщина настаивает. Рядом со мной опускается Тайсинпуф.
— Пей сама, — обращается она к женщине-крысе. — Оставь сестру.
Тайсинпуф тянет с меня шерстяное одеяло.
— Возьми путукхули. Я буду танцевать в твоем одеяле. Я заворачиваюсь в путукхули. К моему удивлению, оно оказывается теплым. Завернутая в одеяло Тайсинпуф выплывает на середину хижины. К ней присоединяются другие женщины. На противоположной суфе сидят мужчины. Их бороды отбрасывают причудливые тени на прокопченные стены. До рассвета еще далеко.
…Мы шли долго. Это была длинная дорога через джунгли. Один за другим двигались люди, завернутые в древние тоги. Над джунглями поднялась луна и залила все вокруг голубым призрачным светом. Белые путукхули сверкали в лунном сиянии, а черные и красные полосы четко выделялись на них. Дул резкий, пронзительный ветер. Я завернулась в шерстяное одеяло и, видимо, была единственным инородным пятном в этой длинной веренице движущихся фигур. Шли мужчины, женщины, несли на руках детей. И так миля за милей через ночные голубые джунгли. Шли люди, и древняя гортанная песня плыла над ними. Они шли, как ходили их предки тысячи лет назад. И те же джунгли стояли вокруг. Казалось, время остановилось в заколдованном лесу. Этой ночью на земле существовало только древнее племя тода и его странная неповторимая песня. Песня кочевников. Но наконец где-то в зарослях у потока раздались голоса, и навстречу вышла Тайсинпуф.
— Аё! Амма! — воскликнула она. — И ты пришла вместе с тода?
Взяв меня за руку, она пошла по тропинке в лощину. Совсем неожиданно среди зарослей возник залитый лунным светом манд.
— Сегодня моему сыну дадут имя, — сообщила Тайсинпуф.
Все жители Квордони вышли встречать гостей. Раздавались приветствия, шутки, смех. Мужчины образовали круг и стали танцевать. Гости быстро разошлись по хижинам. Тайсинпуф увела меня к себе. Теперь я сидела и ждала церемонии наименования, которой тода всегда придают большое значение. Восьмимесячный виновник торжества мирно посапывал в углу на глиняной суфе.
А женщины танцевали. Огонь очага отбрасывал красноватые блики на высокие стройные фигуры, завернутые в белые короткие туники. Закрученные локоны распущенных волос, разлетаясь в стороны, отбрасывали причудливые пляшущие тени. Вначале танцы женщин не отличались от мужских. В них была та же воинственная резкость движений и отрывистый ритм песен. Но постепенно в танцах появилось что-то необычное. То, чего я никогда раньше не видела у тода. Движения стали более изящными и мягкими. Женщины грациозно сгибались в талии, воздевали раскачивающиеся руки к небу, их ноги медленно и плавно скользили по земляному полу хижины. Странная мелодия древней песни, как дыхание, поднималась к закопченным прутьям потолка и исчезала вместе с дымом.
Песня пришла из далекого прошлого. Когда-то она свободно звучала на лесных полянах под открытым небом, ее звуки рождались в голубоватом сиянии лунных ночей. Жрицы тода в белых туниках плыли, воздевая руки в таинственном ритуальном танце. Теперь мужчины-жрецы наложили на него запрет, а отцы тода не разрешают матерям танцевать и петь. Но в эту ночь неумирающие традиции прародительниц вновь ожили в этой хижине, освещенной огнем пылающего дерева. Поэтому так свободны и вдохновенны были движения женщин, так весело звенели браслеты на вздымающихся руках и смело блестели их глаза. Это были моменты вдохновенного забвения. Опьяненные аракой и древним танцем, они, казалось, не помнили, что их ожидает на рассвете. Они забыли о табу, наложенном на них отцами. Церемония состоится без них. Ребенку дадут имя только отцы.
Огонь очага то поднимался, то сникал, как будто он плясал под эту песню.
Перед рассветом все печальнее становились глаза танцующих. Вновь взмыла бесконечная песня, но в ней чувствовалось сжимавшее душу отчаяние. Напряженные руки бесшумно поднимались над поникшими головами. В какой-то момент казалось, что это были жесты протеста, но потом руки, сломленные в неравной борьбе, бессильно падали вдоль тел. Временами песня походила на стон, а движения тел напоминали агонию. Руки беспорядочно хватали воздух, тела танцоров, еще недавно такие гордые и стройные, поникли, в глазах потухли живые и страстные огоньки, ноги двигались автоматически, утратив свою первоначальную легкость.
Пламя в очаге сникло, серая пепельная пленка подернула остатки сгоревших дров, и только изредка золотые звездочки искр пробегали в пепле и тотчас гасли.
Наступал рассвет.
Я вышла из хижины. Было еще темно, но над горами уже алела полоска зари. В зарослях шумел предрассветный ветер. Мужчины, завернутые в путукхули, как тени скользнули к храму. Вход в храм светился красноватыми отблесками. Там горел очаг. За оградой храма четверо тода добывали огонь. Палочки отсырели, и их подсушивали на очаге в храме. Удуюсин, дед малыша, вошел за ограду храма и напряженно смотрел, как вращали палочки. Пока не зажжен священный огонь, старший в семье не может назвать имя ребенка. Становится все светлее, и уже отчетливо видны вершины гор. Наконец огонь появился, и жрец унес его в храм. Неожиданно джунгли наполняются птичьим гомоном. Сейчас взойдет солнце. Алая полоска зари растет и заполняет собой полнеба. Удуюсин кладет ребенка на пороге храма, затем берет его снова, сдергивает покрывало с его лица и поворачивает малыша к востоку. Первый тонкий золотистый луч солнца пляшет по стенам храма и ударяет в лицо ребенка. Тот смеется и прикрывает глаза рукой.
— Потажь! — кричит Удуюсин.
— Потажь! — хором отзываются остальные.
— Стань хорошим человеком! — говорит жрец.
— Стань хорошим человеком! — повторяют все.
— Пусть будешь ты богатым, — продолжает жрец. — Пусть будешь ты молиться в этом храме. Пусть ты сделаешь добро людям.
…добро людям, — многоголосо отзывается в горах.
Удуюсин несет малыша к загону со священными буйволицами. Там он опускается на колени и прижимается лбом к земле. Два жреца открывают загон, и буйволицы поднимаются вверх, к своим пастбищам. Потажь провожает их глазами…
соль для буйволов
Всем известно, что скоту надо давать соль. Буйволы не являются исключением из этого правила. Но ни лошадь, ни корова не получают ее с такой торжественностью, с какой получают соль буйволы в племени тода. Церемония давания соли буйволам совершается два раза в год: зимой и весной. Зимой она называется «понюп», что значит «соль на морозе», весной— «коруп» («соль по новой траве»).
Январским утром, как только с травы сошел растопленный лучами солнца иней, в Кандельманде стали готовиться к церемонии. Женщины сидели на пригорке за мандом, они не принимали участия в торжестве. Зато мальчишки, одетые, как взрослые, в путукхули, возбужденно носились, стараясь чем-нибудь помочь старшим. Сегодня они были равноправными участниками церемонии.
Оба жреца, и в храме «курдпули» и в храме «уршали», приводили в порядок свое хозяйство. Пучками зеленых веток они подметали узкие храмовые дворики и буйволиным навозом мазали стенки над входом. Жрец «уршали» подошел к ритуальным камням, находившимся рядом с его храмом. Серые неотесанные глыбы были врыты в землю, и каждая из них имела свое имя. Самый большой камень назывался Канкаш. Затем шли Омурькаш, Оцонкаш, Мацодкаш. Жрец походил между ними, некоторое время постоял около Канкаш и вновь вернулся к храму. В это время Мутикен поставил на ограду «уршали» круглую корзину с солью. Жрец положил на соль кору дерева «тыр» и скрылся с корзиной в храме. Там он прочел над солью молитву и снова поставил корзину на каменную ограду.
На зеленую лужайку между храмами выгнали священных буйволиц. Это были «мортар», принадлежавшие храму «курдпали», «уршалер» из «уршали». В этот день буйволицам не дают пить. И когда одна из них, не зная тонкостей церемонии, направилась к ручью, Нельдоди с палкой в руках преградил ей путь. Буйволица удивленно и жалобно замычала, но все-таки послушно вернулась на свое место. Началась ритуальная дойка. Оба жреца в одних тюни переходили от буйволицы к буйволице, собирая молоко в высокие бамбуковые сосуды. Все мужчины терпеливо ждали, когда жрецы кончат доить, а потом погнали буйволиц к нескольким валунам, лежавшим около памятных камней в честь умерших жрецов. Между валунами был узкий проход, через который обычно проводят телят, когда совершается ритуал приобщения их к священному сану. У камней буйволиц поджидал жрец с длинной бамбуковой палкой. Животные в замешательстве топтались на одном месте и подозрительно смотрели на человека с палкой. Жрец поднял палку и ударил ею ближнюю буйволицу. «Оуп! Оуп!» — закричали мужчины. Буйволица встрепенулась и опрометью бросилась в джунгли. За ней последовали остальные, но жрец успел коснуться палкой каждой, и всякий раз, когда это происходило, возгласы «Оуп! Оуп!» нарушали тишину ясного январского утра. Наконец последняя буйволица исчезла в зарослях, и я увидела, как несколько мужчин карабкаются по склону соседней горы.
— Сейчас они перехватят буйволиц, — сказал мне Пеликен, — и пригонят их в священную рощу.
Мы отправились в священную рощу, находившуюся чуть повыше храма «уршали». Там несколько мужчин мотыгами углубили русло ручья и сделали в нем запруду. На берегу жрец «уршали» наметил место для двух ям. Все присутствующие по очереди копали ямы, и, когда работа была кончена, около ям поставили корзину с солью. Жрец стал бросать на соль кору дерева «тыр», а мужчины и мальчики, приставив ладони ребром к носу, монотонно прочли молитву:
Оба жреца набрали в глиняные горшки воду из ручья и всыпали в них соль. Соленую воду вылили в приготовленные ямы. В это время в зарослях раздался треск и крики. Из джунглей гнали буйволиц к ручью.
— Буйволы, буйволы, — тревожно заговорили все вокруг. — Будьте осторожны. Идут буйволы.
Ломая ветви деревьев и подминая кусты, к ручью выскочила буйволица. Она поводила боками и держала рога в состоянии боевой готовности. Мужчины почтительно расступились и дали ей дорогу. Буйволица направилась к яме с соленой водой и стала жадно пить, временами отрываясь и тревожно посматривая на стоящих вокруг людей. Затем появилась еще одна буйволица, и наконец все священное стадо, непочтительно толкаясь, отведало ритуального питья. И каждый раз, когда очередная буйволица склоняла рога над ямой с водой, тода хором восклицали: «Ох-хо! Ох-хо!»
Когда последняя буйволица оторвалась от соленой воды, мужчины и мальчики стали бросать в ямы траву. Опустившись на колени, они прижимали мокрую траву к лицу. Опять зазвучали слова молитвы:
и т. д.
Закончив на этом церемонию у ручья, люди отправились к храмам. И снова раздалось дружное: «Ох-хо! Ох-хо!» Как подкошенные падали люди у храмов и буйволиного загона, прижимаясь лбами к камням их оград. Последним поднялся на ноги Мутикен.
— Ну вот, — сказал он мне с облегчением, — мы дали соль нашим буйволам.
Я посмотрела на часы. Стрелка приближалась к трем пополудни.
— Да… — покачала я головой. — У нас дают соль скоту гораздо быстрее.
— Как? — удивился Мутикен. — Разве можно дать быстрей? Ты видела, амма, мы все утро были заняты.
«мы разводим огонь, ты уходишь из этого мира''
В мае 1964 года умер старый Матцод из Муллиманда. Я познакомилась с ним еще в мой первый приезд в Нилгири. Матцоду было тогда 75 лет. И вот теперь Мутикен и Нельдоди принесли мне эту печальную весть.
— Собирайся, — сказали они. — Сегодня будет погребальная церемония. Люди рода Мельгарш уже пошли провожать его в далекий путь.
…Мы поднимались в гору, на вершине которой был расположен Муллиманд. Вдруг Мутикен и Нельдоди горестно запричитали: «О-о-о! О-о-о!» С другой стороны горы донеслось такое же «О-о-о!». Я увидела группу тода, направлявшуюся в Муллиманд. Эти группы стекались отовсюду, и горестный крик «О-о-о!» стоял над горами. У входа в манд нас встретил Нарикен. По его лицу и бороде текли слезы.
— Иди, амма, попрощайся с Матцодом. Он часто тебя вспоминал.
— Я ведь не тода, Нарикен. Разве мне можно?
— Тебе можно, — присоединились к нему Мутикен и Нельдоди.
Мы подошли к хижине Матцода. На ее передней стене висело новое путукхули, два зонтика, полотенце и еще что-то, чего я не могла разглядеть. Это были дорожные вещи Матцода. С ними он отправится в страну мертвых Аманодр. В темной хижине на суфе лежал Матцод. На лбу у него была монета, ожерелье из монет украшало грудь, ноги были связаны черной тесьмой. На противоположной суфе и на полу сидели плачущие родственники.
— О-о-о! — причитали они.
Желающих проникнуть в хижину было много, и мы выбрались с Нельдоди на свежий воздух. Неподалеку от хижины стоял жрец в традиционном черном одеянии.
— Ты звонил сегодня в колокол? — крикнул ему Нельдоди.
— Я звонил на рассвете. Его родственники в Аманодре уже знают и готовятся к встрече.
— Это очень важно, — повернулся ко мне Нельдоди. — Плохо, когда человек приходит в Аманодр, а его никто не встречает. Но жрец звонил, и родственники Матцода слышали погребальный колокол.
На пригорке несколько тода мастерили носилки. Они связывали свежеоструганные ветви деревьев корой. Внизу мирно паслось стадо буйволов. Два из них сегодня будут принесены в жертву и отправятся с Матцодом в страну мертвых.
В Аманодре тода живут так же, как и на земле, поэтому и там им нужны буйволы. В небольшой ложбине за мандом складывали нарубленные ветви дерева «кешь» для кремационного костра. Каждый род имеет свое место для кремации. Отдельно для мужчин и отдельно для женщин.
Шесть тода встали в круг и прокричали «Хэ-о, хэ-о!». Начались погребальные песня и танец. Мелодия песни была отрывистой, но в ней чувствовался своеобразный печальный ритм:
Тем временем Матцода вынесли из хижины и положили рядом с храмом. Принесли листья дерева «какут» и, набрав в них молока священной буйволицы, трижды влили его в рот умершему. К Матцоду по очереди подходили мужчины и бросали на него землю. Два раза в сторону, один раз на тело. Видимо, тода не всегда сжигали своих покойников, а когда-то хоронили. К жрецу подвели двух упиравшихся буйволиц. Их рога были смазаны маслом. Тода плотным кольцом окружили жреца и буйволиц. Взмах топора на длинной ручке, и сильное крупное животное, пораженное в темя, рухнуло на передние ноги и беспомощно завалилось на бок. Жрец подошел ко второй буйволице. Тода заплакали и запричитали, пожалуй, еще горестнее и громче, чем они это делали над Матцодом. Мертвую руку Матцода положили на рога принесенных в жертву животных. Мужчины опускались на одно колено и, касаясь лбами буйволиц, а потом друг друга, неутешно и громко плакали. Из убитых буйволиц одна была священной, другая — простой. Женщинам разрешается оплакивать только простую, мужчины оплакивали священную. Матцода положили на носилки и понесли к месту кремации. Было душно. По небу ползли низкие лиловые тучи. Матцода положили рядом с дровами, и женщины зашили в его путукхули еду. Вблизи в двух корзинах стоял рис. До Аманодра далеко, и Матцод должен есть в дороге. Завертелись палочки, голубоватый дымок поднялся кверху, вспыхнуло пламя. Покойника трижды пронесли над пламенем, сняли украшения и опустили его на кремационный костер. Туда же бросили и погребальный шест, воздвигнутый рядом. Пламя охватило путукхули, зонтики, которые лежали на мертвом, и взвилось кверху. Матцод начал свой путь в Аманодр…
А над теми, кто остался в этом мире, разразился страшный ливень. Вокруг гремело и сверкало. Это там, в небе, дрались две буйволицы: Можум и Пожум. Когда они сталкиваются лбами, гремит гром. А из их рогов сыплются искры. Искры — это молнии…
Путь в страну мертвых Аманодр долгий. Он длится несколько месяцев, а иногда несколько лет, от церемонии «насе кеду», или «мягкая, зеленая смерть», которую я видела в Муллиманде, до «бара кеду», что значит «сухая смерть». «Бара кеду» называют иногда «марвайнолкедр» — «день, вновь погребальный». Перед кремацией у умершего выстригают прядь волос, а после сожжения трупа забирают череп. Эти реликвии хранит старшая женщина рода до того, когда наступит «день, вновь погребальный». Если вы попадете в главный манд какого-нибудь рода, то обязательно в полукилометре от него обнаружите три интересных сооружения: «азарам», «кедрарш» и ритуальный загон для буйволов. Впервые все это я увидела в Мутанадманде. «Азарам» представляет собой возвышение, обнесенное кольцом неотесанных камней полуметровой высоты. Сам «азарам» не более шести метров в диаметре. В центре его растет дерево, а рядом лежит череп принесенной когда-то в жертву буйволицы. В таком «азараме» обычно сжигают останки во время второй погребальной. Неподалеку в хижине «кедрарш» — «доме мертвых» хранят в ночь перед кремацией череп и локон, завернутые в путукхули. Ритуальный загон играет не последнюю роль во время этой своеобразной церемонии.
«Бара кеду» длится обычно два-три дня. В первый день буйволов, предназначенных для жертвоприношения, помещают в ритуальный загон. Перед этим их держат голодными три дня. Полудикие животные окончательно звереют и, ворвавшись за ограду загона, начинают там метаться, взрывают копытами землю и стараются сокрушить рогами камни ограды. Самые сильные и ловкие юноши и мужчины сбрасывают путукхули и остаются в одних коротких туниках. Вооруженные длинными, похожими на копья, палками с утолщениями на конце, они прыгают в загон и начинают дразнить разъяренных буйволов. Эта своеобразная коррида продолжается в течение нескольких часов. Буйволы, пригнув к земле рога, бросаются на своих обидчиков, и те защищаются палками. Каждое ловкое движение и удачный удар зрители встречают возгласами одобрения. Действительно, требуется большое бесстрашие и сила, чтобы лавировать между буйволиными рогами, стараясь не попасть под копыта беснующихся от голода и ударов животных. Это не всем удается. Нередко в первый день из загона выносят раненых, а иногда и убитых буйволами людей. Испанские матадоры работают в более безопасных условиях.
Когда животные и люди обессилевают, начинается траурная тризна, длящаяся до захода солнца. В полдень следующего дня церемония возобновляется. И снова тода начинают единоборство с буйволами. Затем у загона помещают завернутый в путукхули череп и локон умершего. Жрецы топорами убивают жертвенных буйволов. Их кладут рядом с останками, и весь род оплакивает буйволов и умершего. Главный ритуал церемонии — «азарамкедр» («смерть в азараме») совершается перед рассветом. Завернутые в путукхули люди бесшумно, как тени, под покровом ночи собираются у «азарама». Родственники покойного кладут в «азарам» кости умершего, несколько бамбуковых сосудов с зерном, одежду, лук, три стрелы с железными наконечниками, большие ножи-секачи, топор — все, что необходимо человеку в этой и той жизни. И огонь последнего погребального костра, разгоняя темноту ночи, освещает коленопреклоненных плачущих людей. Но вот огонь постепенно сникает, и в «азараме» остается кучка горячего пепла и искореженные огнем лезвия ножей и наконечники стрел. Все это бережно собирается и опускается в ямку около выхода из «азарама». Над ямой водружается камень. Смолкают плач и рыдания, воцаряется мертвая тишина. Когда над горами начинает рдеть полоска зари, фигура тода, похожая на призрак в этой предрассветной мгле, входит в «азарам». Человек держит над головой глиняный горшок. Он разбивает его и осколки оставляет около камней. В полном безмолвии люди рода умершего по очереди подходят к камню над ямой и касаются его лбом. Это последняя дань умершему. Каждый выполнивший этот ритуал бесшумно исчезает, как и появился. Предрассветный туман поглощает одну фигуру за другой. Первые лучи восходящего солнца освещают безлюдную рощу и пустынный «азарам». И кажется, что здесь никого не было и никто не совершал ночью таинственного ритуала. Ритуала, который знаменует завершение пути умершего в страну предков…
А теперь послушайте вот это: «На вершине Мукуртхи собираются души. „Сухая погребальная“ разорвала все нити, связывающие их с этим миром. С пика бедняги озирают простор, где пасутся счастливые стада, бросают последний взгляд на селение, откуда из-за деревьев поднимается дым, долго смотрят на любимые хижины, перед которыми прыгают, бегают и веселятся телята, собаки и дети. Солнце садится, дробясь в золотистом великолепии запада. Вслед за ним несутся души. Они с пика погружаются в бездну, мечутся в головокружительной глубине до тех пор, пока облака тумана не приостанавливают их падения. Они поднимаются снова в широкий простор воздуха, плывут среди воздушных волн, врезаются в солнечные лучи, касаются белых и розовых облаков, клубящихся островами по воздушному океану, достигают звезд и исчезают в сиреневом тумане»[34]. Картина впечатляющая, не правда ли? Нарисовал ее Реклю. Следует отдать дань его великолепной фантазии. А впрочем, может быть, он и видел это своими глазами? Как говорят, каждый видит, что может. Почему бы христианину Реклю не увидеть души умерших, взмывающие к звездам? Что касается тода, то, как известно, они не христиане и не подозревают, что можно увидеть такое. И поэтому не видят. Их воображение еще не достигло звездных вершин, и их мертвые спокойно, пешком, отдыхая в прохладных рощах, бредут, никуда не взлетая, в страну Аманодр.
страна аманодр
«Аманодр» — значит «другой мир». Он находится на западе страны тода и, по некоторым расчетам, несколько ниже, чем горы Нилгири. Там светит то же солнце, что встает каждый день из-за священного пика Мукуртхи. Однако существует одна особенность: когда в Нилгири день, в Аманодре ночь и наоборот. Потому что, когда солнце уходит вниз, за горизонт, оно неизбежно попадает в «другой мир». В Аманодре, как и в стране тода, есть тихие солнечные долины, по которым струятся реки, наполненные прозрачной холодной водой, пастбища, поросшие свежей сочной травой, леса, где в изобилии растут дикие фрукты и ягоды и где можно накопать съедобных кореньев и найти мед. Там есть горы, защищающие долины от январских студеных ветров. Короче говоря, в «другом мире» имеется все, что необходимо человеку для жизни. У мужчин есть жены и дети, у женщин мужья. И поскольку ни миссионеры, ни чиновники до Аманодра еще не добрались, женщины не стыдятся иметь по нескольку мужей. Мертвые живут в таких же хижинах, как и живые, ходят в путукхули, которыми предусмотрительно снабдили их живые родственники во время погребальной церемонии, и опираются на зонтики, купленные еще при жизни на утакамандском базаре. На просторных пастбищах пасутся стада многочисленных буйволов, принесенных в жертву на похоронах. За священными буйволицами смотрят жрецы и исправно читают каждый день вечернюю молитву перед загонами. Аманодрцы навсегда избавлены от конфликтов с коллектором Нилгири по поводу земли, освобождены от долгов утакамандским лавочникам и ростовщикам. Они пьют араку, не боясь попасть в полицейский участок за нарушение сухого закона. Им не грозят и другие, более мелкие неприятности. В Аманодр, например, не пускают диких кабанов и крыс. Поэтому не нужно охранять пастбища от клыков кабанов и можно безбоязненно оставлять съестные припасы, крысы на них не посягнут. Время от времени тот или иной род, заслышав звон погребального колокола в стране тода, отправляется к границе Аманодра встречать очередного прибывшего сюда родственника. Тода все чинно рассаживаются на зеленом холме и ждут. Помимо хозяйственных забот, это их единственная общественная обязанность. Правит страной мертвых бог Ён. Это он предусмотрел, чтобы все было так хорошо. Но и боги не всегда, как следует все продумывают до конца. Ён допустил одну оплошность. В Аманодре нет транспорта. По его дорогам не пылят утакамандские автобусы и попутные грузовики из соседних городов. Поэтому аманодрцам приходится много ходить. И ноги их от этого снашиваются. Ён прогуливается по своей стране и время от времени поглядывает на ноги подданных. Как только он заметит, что ноги у человека сносились до колен, он отправляет его снова к живым. Но в мире живых он уже будет другим человеком. И имя у него будет другое и облик. Люди фратрий Тартар и Тейвели живут в Аманодре раздельно и не общаются друг с другом. Поэтому проблема, кто из них выше, в царстве Ёна теряет свою актуальность. Люди рода Тарард тоже имеют отдельные угодья и никогда не пересекают их границы.
Живые тода очень заботятся о том, чтобы умерший дошел до Аманодра в приличном виде. Они предусмотрительно кладут тело на кремационный костер лицом вниз. Если сделать иначе, человек отправится в страну мертвых задом наперед. Можете себе представить, какой позор переживут при этом родственники, встречающие умершего на границе Аманодра. Все пришли как люди, а этот явился задом наперед. И самое печальное в том, что и в Аманодре он будет так ходить, пока не сносит ноги до колен.
Тело человека, от чего бы он ни умер, должно быть целым. Если у кого-то была операция, то дела его плохи. Ён любит порядок во всем. И не переносит, когда в теле человека чего-то не хватает, например вырезан аппендицит, удалена почка или, хуже того, продолблен череп. Ён подозрительно относится к таким людям и может даже не пустить в Аманодр. С современными врачами правитель «другого мира» незнаком и авторитета их не признает. Поэтому тода предпочитает умереть в своей хижине, чем лечь под нож хирурга в госпитале, даже если это ему и спасет жизнь. Он твердо верит, что в Аманодре ему из-за этого не будет никакой жизни. Не кто иной, как бог Ён, повинен в том, что тода находятся в постоянном конфликте с современной хирургией.
Случилось так, что молодой тода Пешати, возвращаясь с погребальной церемонии, отбился от своих и заночевал в лесу. Та ночь была очень холодной, температура упала до нуля. Одетый в легкое путукхули, Пешатп не проснулся к утру. Его окоченевший труп нашли в джунглях местные крестьяне-бадага. Когда об этом узнали чиновники утакамандской полиции, они стали настаивать на вскрытии трупа, чтобы установить причину смерти. Весь род Мельгарш, к которому принадлежал Пешати, пришел в страшное отчаяние. Больше всех убивался старший брат Пешати. Он сидел на пороге утакамандского морга и, размазывая слезы, стекающие ему на бороду, безудержно, как малый ребенок, плакал. Время от времени он обхватывал голову руками и горестно причитал: «Брат мой Пешати, как ты пойдешь в Аманодр? Они разрежут тебя, и ты растеряешь все внутренности по дороге. Что скажет Ён, когда ты придешь к нему разрезанный и без внутренностей? Что скажут твои родственники? За что такой позор на наш несчастный род?»
Все люди Мельгарша находились в безысходной тоске целых два дня, живо представляя себе, как бедный Пешати теряет свои внутренности по дороге в Аманодр. Как всегда, на помощь пришла Ивам. Ей удалось уговорить городские власти не давать санкции на вскрытие. Ведь причина смерти была ясна и без этого. Род Мельгарш немедленно перешел от глубокого отчаяния к буйной радости. И только погребальная церемония внесла необходимый оттенок минорности в это странное веселье.
В Аманодр каждый уважающий себя тода отправляется с буйволами. Без буйволов ему там нечего делать. Так же как нечего делать тода без буйволов и в этом мире. Ему останется только сесть на шею своим родственникам, что не в обычае страны мертвых. Однако коллектор Нилгири и местные власти об этом беспокоятся мало. Они запретили жертвоприношение буйволов во время погребальной церемонии. По их мнению, этот ритуал уменьшает стада племени. Что эти стада тают по другим причинам — утакамандских чиновников не интересует. Более того, известно, что тода — вегетарианцы и не забивают буйволов на мясо. А погребальные церемонии случаются не так часто.
Как-то старый Поришки, похожий на ветхозаветного Моисея, оказался в госпитале. Туда его привезла Ивам с симптомами жестокой простуды. Ему было около восьмидесяти лет, и никто уже не надеялся увидеть старика живым. В госпитале Поришки узнал, что коллектор запретил приносить в жертву буйволов на погребальной церемонии. Сначала старик даже не понял, что произошло.
— Как запретил жертвоприношение? — с беспокойством переспросил он.
Поделиться книгой: