Вадимка

— Узнаёшь, Гурьяныч?

— Чевой-то?

— Место, говорю, узнаёшь?

Темник подслеповато приглядывается к сосёнке, к полузатопленному бугорку: выпрямляется, подталкивает под себя съехавшие набок ватники, натягивает повод.

— Совсем другая елань, — уверяет он. — Та поуже была, увалы по бокам не встречались. А сосёнки везде одинаковы.

— Ну-ну! — мрачно кивает Степан Степаныч. — Веди, Сусанин.

Сосёнка та же, трудно её не узнать. Как же обрадовался ей Вадимка! Кубарем свалился с лошади, бежит по кочкам — брызги во все стороны. Точно не помнит, куда положил щенка. Вроде вот на эту сторонку, где веток побольше. Нету. И здесь нету, и здесь…

— Тымба! Тымба!

Ищи ветра в поле.

Темник сконфуженно чешет затылок, виновато разводит руками:

— Знать, бес попутал, ребята! Надо было влево своротить; стал быть, подходящий кружок дали.

Мы молчим. Сами виноваты — не послушались Анну Петровну.

Опять хлынул дождь. Противная дрожь пошла по всему телу.

— Как решим, Федя? — Степан Степаныч снимает с плеча ружьё.

— Я думаю так: выстрелить раза два-три, натянуть палатку и ждать. Должны найти нас эвенки.

— По-моему, разумно.

— И я так думаю. — Темник осторожно слезает с Грозного.

— Устроим перекур с дремотой!

Трижды, с небольшими интервалами, ухает тишина от наших выстрелов. Я вытаскиваю из чехла палатку, один конец привязываю к стволу сосёнки, другой… Куда ж другой? Ничего не получается. Просто надо накрыться палаткой и ждать.

Вадимка бродит по воде, опустив голову. Не поймёшь, что у него на лице: то ли капли дождя, то ли слёзы.

— Нету, батя, нигде нету. А на сосне кто-то метку сделал. Видишь?

— Это я, Вадим. — И достаю из кармана кусочек коры. — Вот.

— Для меня, да?

— Для тебя.

Небольшой островок постепенно затопляется. Мы усаживаемся возле сосёнки, накрываемся палаткой, ждём дальнейших событий.

Степан Степаныч смотрит на часы, выуживает из пачки папиросу. Курит он через каждый час.

— Как жизнь, Вадимка?

— Ничего, дядя Стёпа. Тымбу жалко.

— Жаль, Тымбу, Вадимка. — Степан Степаныч шуршит отсыревшими спичками. — Хороший пёс получился бы, самый охотничий. Знать, не судьба, брат.

Гурьяныч возле меня сидит, чувствую, ногами подрагивает. Наверно, не рад, что поехал с нами.

— Давайте сосёнку срубим, — говорит он. — Костерок раздуем, погреемся.

Никто не соглашается рубить сосёнку. Жалко.

— Тогда совсем отсюда не выберемся. — Степан Степаныч зажёг-таки спичку. — Как-никак ориентир, ещё раз покружиться можно.

Дремотно и скучно сидеть под палаткой, слушать шумливый дождик. Чайку бы сейчас горячего. И поспать часа три-четыре.

Пустые мечты.

— Дядя Ваня, расскажите что-нибудь интересное, — просит Вадимка.

— Отчего не рассказать! — соглашается Иван Гурьяныч. — Всё одно время проводить. Стал быть, поехал я однажды на изюбра — панты хотел добыть. Есть за Тымбой-речкой хо-о-рошие солонцы, далеконько, правда, километров тридцать. Сел на колхозную Пегануху, винчестер вот этот снарядил, шубёнку прихватил, чтоб ночью не замёрзнуть. Приезжаю на место, лошадёнку спутал, пустил на волю. А сам за шубу и на сидку.

Изюбр, как известно, чуткая зверина. Коза, гуран — те с вечера прут. А он за полночь выходит, осторожничает, ждёт, когда охотник уснёт.

Сижу я; веточек понатыкал, чтоб неприметней было; винчестер изловчил прямо на солонцы. Жду, стал быть, гостя.

Хорошо: ни комара, ни мошки нет.

Часа в три этак, может пораньше, слышу, кто-то с пригорка сбегает. Тяжело так, аж земля осыпается, камешки стукотят. Он, думаю. Кому ж ещё?

Ловко я его жиганул — не мыкнул ни разу. Выскакиваю из засады, на ходу нож достаю. Полоснул изюбра по брюху, чтоб затхлости в нём не было, и на спокой подался. Завтра, мечтаю, всё, как есть, обделаю.

Утром просыпаюсь, глазами хлоп-хлоп. Батюшки!.. Пегануха моя лежит. Леший притащил её на солонцы.

То-то показалось мне, что большой живот у изюбра. Надо б дурачине рога пощупать, а я, значит, подумал: куда они денутся?

Степан Степаныч сдержанно хмыкает — знает он эти истории. И я слыхивал их. А Вадимка от души смеётся. Кобылу, понятно, жалко, да ведь дело прошлое.

— А что дальше было, дядя Ваня?

Тут уж Вадимка не отстанет, пока всё не выпытает.

— Дальше смех и грех на мою голову. Пришлось тридцать километров пешком плестись да ещё шкуру в мешке нести. Дома жёнушка вальком встретила. Колхоз деньги за кобылу требует. А мне для лечения панты позарез нужны. Кручусь, кручусь, никак не выкручусь. В пору камень на шею да в омут.

Иван Гурьяныч смеётся вместе с Вадимкой.

— Потом я, значит, из хвоста Пеганухи метёлку жене своей сделал. Всё прибыль. Бывало, как вспомнит Марья про несчастную кобылку, давай меня метёлкой понужать. А я терплю, потому что кругом виноват.

Палатка наша стала промокать, мы натягиваем на головы капюшоны. Сидим не двигаясь. Слышно, как позванивают удилами кони, переступают с ноги на ногу, шумно вздыхают, как шлёпают по воде дождинки, как… Нет, это не почудилось! Прогремел далёкий выстрел.

— Давай, Гурьяныч, из винчестера.

Три раскатистых выстрела звучат ответно.

— Скоро будут. — Темник торопится под брезент. — На оленях они мигом.

Последние сантиметры земли скрываются под водой. Надо вставать.

Проходит час с тех пор, как мы услышали чей-то выстрел.

Это я по папироске Степана Степаныча сужу.

— Д-долго не еду-ут, — дрожит Вадимка.

— Потерпи, сынок, скоро уже.

Ещё минут двадцать тянутся в мучительном томлении.

Я прижимаю к себе сына, кутаю в брезентовые полы, грею дыханием руки.

— Теперь тепло, как от Тымбы.

Я потихоньку ругаю себя. Зачем потащил мальчишку в глухомань? Сколько ещё кружить нам с таким проводником, как Иван Гурьяныч? И где эти неуловимые эвенки?

Степан Степаныч настроен бодрее. Он смачно жуёт мундштук папироски, встряхивает пачку, определяя, сколько ещё в ней осталось, смотрит на часы. Можно не смотреть: время перекура.

— Как жизнь, Вадимка?

— Н-ничего, дядя Стёпа. Холодно-о маленько-о!

— Холодно, Вадимка. Верно. Ты потерпи, брат. Скоро найдут нас, обязательно.

Степан Степаныч долго возится со спичками: они окончательно отсырели. И вдруг замирает с поднятой рукой.

— Собака!..

И слух и нюх у Степана Степаныча замечательные. Минуты через две и мы слышим радостный собачий лай, громкую команду. Что-то мелькает в сетке дождя там, за дальними кочками. Ближе, ближе… Олени!

— Ура, дядя Стёпа! — пляшет Вадимка. — Олени!

Оленей — два. На первом старик едет. Лицо у него коричневое, волосы чёрные, сам круглый, маленький, в брезентовом плащике, с трубкой в зубах.

Трубка мокрая, не курится — дождь-то какой! Забыл, видать, про неё дед: губами чмокает — она хлюп-хлюп.

Резво спрыгивает старик с оленя, подбегает к Степану Степанычу (он ближе всех стоит), подаёт руку в синих прожилках, смотрит снизу вверх.

— Здравствуйте вам! Меня дедушкой Гарпаном зовут, оленевод я.

— А мы… Путешественники, что ли.

Гарпан согласно качает круглой головой:

— Знаю, знаю, товарищи. Шибко плохо получилось. Встретить вас надо было — оленей не с кем оставить. Ой, куда худо!

— Откуда вы знаете? — искренне удивляется Степан Степаныч. — Сорока на хвосте принесла?

— Зачем сорока? Земля говорит, — улыбается Гарпан. — Приложи к ней ухо, послушай — всё скажет.

Гарпан и говорит и дело делает: вытаскивает из сумы оленью дошку, сухонькую, резиновый плащ, сапоги рыбацкие. Всё отдаёт Вадимке:

— Одевайся, Вадимка. Сейчас домой поедем, греться будем.

— Дедушка, а вы знали, что я здесь? — наивно спрашивает сын.

— Как не знал?! Всё время знал, кому оленя привёл, кому одёжу взял.

— А как, дедушка?

— Один человек сказал. Потом узнаешь.

Он вспоминает про трубку, суёт её в щербатый рот.

— Ой-ёй! Табак забыл. Курит кто, нет ли?

Степан Степаныч угощает его папиросой. Прикрывшись Гарпановым плащом, они делают по нескольку затяжек.

— Пошто блудили-то? — Гарпан смотрит на меня. То ли осуждает за Вадимку, то ли поощряет. — Стоянку нашу прошли. Надо было перед этой еланью право повернуть. Ладно, мы новое место кочевали. Вчера кочевали.

— Так вышло, Гарпан.

— Дедушка, вы щенка не видели? — Вадимка решает выяснить всё сразу.

— Щенка не видал, тебя увидал. Садись на этого олешка, совсем смирный. Шибко поедем. А вы по нашему следу. Ладно так-то?

— Ладно, ладно! — Мы готовы бежать за ним.

Но Вадимке такой план не нравится.

— Дедушка, я на оленях не умею, я лучше на лошади…

— Ты, Вадимка, што за человек? — притворно сердится Гарпан. — То не умею, это не умею. Зачем тайгу ходил? Сядешь, за седло держаться будешь. Олень сам побежит. Сюда как ехал?

— На самолёте.

— Знаешь нашу песню: «Самолёт — хорошо, а олень лучше»?

— Знаю, по радио слыхал.