Вадимка

Я усаживаю Вадимку в седло.

— Смотри не упади.

— Упадёт — земля близко. — Гарпан молодцевато вскакивает на оленя: — Но-но, поехали!

Иван Гурьяныч с моей помощью взбирается на «трон». У нас ещё остаётся Милка.

— Садись, Федя, — предлагает мне Степан Степаныч.

— Садись ты, Стёпа.

Никому из нас не хочется нарушать договора — всю дорогу пройти пешком.

Милку решаем вести в поводу. Её это вполне устраивает.

Тронулись!

В палатке Гарпана жарко, Вадимка лежит на оленьей шкуре в одних трусах. Дедушка натирает его медвежьим салом, норовит повернуть пятками к самой жаре.

— Ты, Вадимка, делай, как я говорю. Все болезни в пятках сидят. Знаешь — нет? Когда старый будешь, всё узнаешь.

Вадимка потеет, вертится, крякает от нестерпимого жара.

— Дедушка, я ж не больной!

— Откуда знаешь? Болезнь, она не сразу кричит, сперва силу набирает. Завернёшься в шкуру, согреешься, мёду поешь, чаю с вареньем попьёшь, оленьего молока самую большую кружку. Завтра как новый месяц будешь.

Степан Степаныч сидит у входа в рубашке, в спортивных брюках, с интересом наблюдает за хлопотливым эвенком.

Может, не крутился бы так Вадимка, если б не Асаткан, дедушкина гостья. Она смотрит на Вадимку чёрными глазками, надувает и без того круглые щёки и хихикает втихомолку, прикрываясь рукавом. Непонятно ей: зачем лечить здорового человека?

— Ты чево знаешь? — прикрикивает Гарпан. — Совсем ничево. Как это: от горшка два пальца? Так, нет ли?

— Два вершка, — охает Вадимка. — Дедушка, хватит!

— Но, тогда ладно, — соглашается дед. — За стол садись, все садитесь. Оленье мясо есть будем, чай пить, немножко отдыхать. Асаткан, чево стоишь, угощай гостей!

В палатке у Гарпана уютно, пол застлан оленьими шкурами, одеяла аккуратно свёрнуты, подушки сложены одна на одну. Сбоку у входа — резной шкафчик, столик небольшой. На столике — батарейный приёмник, на шкафчике туески расставлены, самодельный коврик лежит, кумаланом называется. Рукодельник, видать, старик, с воображением.

Асаткан маленькая, а проворная. Не успел Вадимка глазом моргнуть — кусок оленины перед ним, кружка молока, мёд, чай с вареньем. Всё, как дедушка сказал. И нам каждому по тарелке мяса поставила.

— Ешьте, пожалуйста, очень просим.

— Ишь ты, «очень просим»! — Гурьяныч вытаскивает кусок побольше. — Да мы без приглашенья, милая, все уплетём и ещё потребуем.

За палаткой вспугивают тишину звонкие колокольчики. Эго пасутся олени. Обычно они разбредаются по еланям, по воде, по кочкам, где трава гуще, вкуснее. А эти к палатке жмутся, крутятся на пятачке.

— Беда у нас. — Гарпан усердно сопит охрипшей трубкой. — Волки, парень, прибежали. Много лет совсем не было. Вчера трёх оленей задрали да оленёнка. Помогать надо, а то всех зарежут.

— Как помогать? — Степан Степаныч увлечённо сосёт косточку. Оленина пришлась ему по вкусу.

— Оленей караулить надо, костры жечь, из ружей стрелять. Завтра наши приедут, легче станет. Пять человек, пять костров. Ладно будет?

Гарпанова просьба никого из нас не радует: ещё одна бессонная ночь где-нибудь между кочками в воде, на холоде. А нам так хочется спать, так хочется — трёх суток не хватит. С другой стороны, о чём рассуждать, если действительно надо, если колхозное добро гибнет.

— Караулить, караулить… — ворчит под нос Гурьяныч. — Какие мы караульщики не спамши? Хоть самих за ноги хватай.

Чуткий Гарпан слышит Гурьяныча, ещё пуще хрипит самодельной трубочкой.

— Ты какой человек есть? — сердится старик. — Будто в наших краях не жил. Знаю тебя, давно знаю. Ты как не понимаешь: волку не один олень — всё стадо на зубы давай!

Мы привыкли к возражениям Ивана Гурьяныча: такой уж поперечный характер у человека.

— Поможем, Гарпан, обязательно. — Степан Степаныч вопросительно смотрит на меня. — Только пяти костров, я думаю, не выйдет: устали мы, заснём, никакого проку не будет. А если по двое дежурить — друг дружку в бока станем толкать. Как ты, Федя?

— Я не против. Не знаю, как Вадимка.

Это я нарочно, чтоб он почувствовал себя взрослым.

— Вот ещё! — храбрится сын. — Один у костра подежурю.

— Ой, хвастунишка! — прыскает Асаткан. — Кто тебя врать учил?

— А вот и подежурю! — сердится Вадимка.

— Конешно, подежурит. — Гарпан дёргает девочку за косичку. — Не лезь, когда мужчины говорят. Твоё дело што? Куклы да лепёшки!

Асаткан нисколько не сердится на дедушку.

А старик затевает что-то новое: на месте не сидит, на Вадимку хитро смотрит.

— Я тебе, Вадимка, подарок дам, хороший подарок. Сам лает, сам кусает, сам от хозяина прячется. Кто — скажи?

— Тымба! — вскрикивает сын. — Дедушка Гарпан, Тымба!

— Сичас, сичас узнаешь.

Старик выходит. Возвращается со щенком.

— Бери свою пропажу. Спрашиваю: как тебя звать? Не говорит. По-русски — нет, по-нашему — нет. Што, думаю, за собака такая неучёная? Скулит, да и только, Э, думаю, наверно, Вадимку потеряла.

Сын хватает щенка, тискает, гладит, целует:

— Никогда, никогда я тебя не брошу, никогда, никогда… — И снова гладит и целует.

Щенок обрадован не меньше хозяина.

— Так нехорошо, Вадимка, — предупреждает Гарпан. — Твоя собака будет… как это? Близоблюд!

— Лизоблюд, — поправляет Степан Степаныч.

— Но-но! Лизоблюд — значит попрошайка. У огня начнёт сидеть, мяса просить. Как это: где моя большая ложка?

На этот раз Вадимка не верит Гарпану:

— Почему, дедушка?

— Как ты не поймёшь, Вадимка-охотник? Взрослый человек, по тайге ходишь, следопытом хочешь быть. Собака што любит? Строгость, справедливость. Где её место? На дворе. Дадут поесть — ешь, не дадут — жди, сама ищи. Воровать станет — ремень на што? Если я оленя к огню посажу, лошадь, корову, собаку — как их кормить буду? Самого съедят.

Иван Гурьяныч о плащике справляется:

— Синий, потрёпанный такой… Не видели?

— Всё дома, — успокаивает Гарпан. — И полотенце здесь. Бери, пожалуйста.

— Полотенце не моё, а плащишко посушить надо. — Темник вешает его возле румяной печки. — Нашлась, стал быть, пропажа.

— Дедушка, а как вы Тымбу нашли? — Вадимка не может расстаться со щенком. Расскажите!

Асаткан презрительно выпячивает губы: сразу видно, городской мальчишка. Кто же собак на руках носит? Это же не кукла!

— Я, што ль, нашёл? — поясняет старик. — Собака Оронка услыхала: лает и лает. На кого — не пойму. Всё знаю: как на белку лает, на рысь, на соболя, на медведя. А тут совсем не знаю. Смотрю: собачонка лапами буль-буль. Тонуть ему охота, што ли? На стоянку привёз, отогрел маленько. Потом слышу, стреляют. Думаю, беда пришла, спасать надо. Кто такой, думаю? А это Вадимка за Тымбой вернулся.

Гарпан говорит, а сам потихоньку к щенку крадётся. И вдруг как крикнет:

— Тымба, на место!

Щенок вздрагивает, шлёпается на пол, со всех ног бросается из палатки.

— Так ево надо учить, Вадимка, — наставляет старик. — Шипко хорошая собака будет, с малых лет слово понимает. Ну, давайте чай пить!

Он выуживает из чашки кость, подаёт Вадимке:

— Брось Тымбе, да смотри, штоб Оронка не отняла.

Гарпан угощает нас лепёшками, ставит рыбу на стол, подкладывает мяса. Мы едим охотно и впрок, боимся, как бы снова не пришлось сидеть на одной картошке.

От сытости и усталости закрываются глаза.

— Теперь спать, — объявляет Степан Степаныч. — До вечера.

— Спать, спать… — поудобней мостится Иван Гурьяныч. — Эх, если б до самого утречка!

А мне вдруг захотелось посидеть у палатки, хотя бы с полчасика, подумать кое о чём. Например, о нашем проводнике и товарище — об Иване Гурьяныче.

Впереди у нас пять-шесть походных дней, больше ста километров пути. Если мы будем кружить, как сегодня, нам и месяца не хватит.

Вернуться? Вот стыдобушка!

Значит, надо искать проводника.

Впрочем, зачем его искать? Он есть — Гарпан Гильтоныч. Только согласится ли? У самого беда страшная.

Откуда-то доносятся голоса Вадимки и Асаткан. Ну, понятно: прячутся за толстенной сосной, что стоит рядом с палаткой.

Асаткан интересуется Вадимкиной родословной:

— У тебя мама есть? А бабушка? А дедушка?

Есть у Вадимки и бабушка и дедушка, мой отец. Он живёт в другом городе, на границе Сибири с Уралом.

— А у меня одна бабушка Лапо, — вздыхает Асаткан. — И никого, никого больше.

— Бабушка Лапо? — смеётся Вадимка. — Неужели?

— Ты почему смеёшься? — сердится Асаткан. — Ты знаешь мою бабушку?

— Я слышал о ней. Нам рассказывали, как она электричество рукавицей гасила.

— Кто рассказывал? — повышает голос Асаткан. — Скажи, кто?

— Председатель колхоза и одна женщина. Забыл, как её зовут.

— Как бабушка свет гасила? Ну-ка, скажи?

— Как? — Вадимка теряется, но не сдаётся. — Рукавицу на лампочку натянула… Ну и света не стало.

— Врёшь, врёшь, врёшь! — Асаткан сердито пристукивает ногой. — Моя бабушка никогда так свет не гасила. Никогда! Никогда!

— Гасила!

— Нет! Нет! Нет!

— По-твоему, нам наврали?

— Да! Да! Да!

— Ладно, — неожиданно соглашается сын. — Если хочешь, спроси у неё самой.

— И спрошу!

Пожалуй, пора мне вмешаться в этот спор.

— Вадим!..

Они не видели сидящего рядом свидетеля. Асаткан бежит за палатку, а сын понуро бредёт ко мне.