Солнцеворот

В глазах рябило от бесконечной кутерьмы снежинок. В ушах стоял вой. Пробирало до костей. Он пробыл с наружи минут двадцать, за это время дважды выбегал Самарин с котелками и двумя оставшимися после боя касками за снегом.

Вход уже завесила плащ-палатка. На двух камнях побольше, стоявших в круге очага, уже расположился пятилитровый котел заполненный снегом. Под котлом, пока еще лениво, сонно, на щепки выползает слабенький огонек. Власов уже колет саперской лопаткой чурбак, отпиленный от бревна. Сержант колдует над аккуратной кучей консервов и галет. Чуть в сторонке вскрытый цинк с патронами, ровным рядком лежат четыре гранаты. Самарин вытаскивает из цинка патроны и снаряжает ими магазины к автоматам. Возле него лежит последний тубус реактивного огнемета «Шмель».

— Как там Скворец? — спросил Романов, протягивая к огоньку озябшие руки.

— В сознание пока не приходил, — ответил Кошмар и кивнул на Власова. — Мы с Баксом ему бинт поменяли. Осталось еще три ИПП[1] и перевязывать больше нечем. Промедола больше нет. Если очухается, обезболивающего не будет.

— А с боеприпасами что?

— Ну, что. Сейчас забьем все пустые магазины к Абаканам, и еще полтора цинка останется. На раз хватит. Четыре гранаты, «Шмель» и к «Стечкиным» пять коробок. Коробка 7,62 к НРС[2]. К пулемету один барабан и тот уже пристегнут. С продуктами тоже не густо. Я Санину эрдэху[3] тряхнул и Скворца. Нашел тушенку, кашу, сахар, галеты и даже кофе. Да у нас еще наскребли. Так что, пока жируем. Еще есть фляга со спиртом. Саня у вованов[4] разжился перед выходом. Две бесполезных батарейки к рации… Хм! Ну, дает Скворушка! Прикол! Рации нет, а батарейки таскаем.

— Ясно. Пока батарейки не выкидывай. Может, еще пригодятся. Ну? Какие будут предложения, соображения и прочие умности?

— А какие ту могут быть соображения? — обернулся Власов. В отсветах разгорающегося костра его лицо казалось еще более чумазое, чем есть на самом деле. — Домой вернуться и, желательно, живьем и целиком.

— Ты давай по делу базарь, Бакс, а не философствуй. Не на митинге, понял слоняра? — рыкнул на него сержант и бросил на командира серьезный взгляд. — Нам по любому в пургу от них не уйти. Только себя угробим. Придется пересидеть. Ну, хотя бы сутки, или до утра, а там видно будет.

— Да. Снег усложнил задачу, — задумчиво проговорил старлей, разглядывая своих бойцов: отдохнули всего ничего, а уже выглядят орлами и никто не стонет. — А, может, наоборот упростил. Трудности теперь одинаково и на нас и на них давят. Что мы в снегу будем вязнуть, что они. У нас, правда, еще и носилки со Скворцом. Самарин. Ты что скажешь?

— Да, что он может сказать? — махнул рукой Кошмар. — Молодой еще. Хотя, вроде молодцом держится и бился по-взрослому, не ныл. Слышь, Срам? Есть че сказать? Говори.

— Часового надо поставить, — ответил Самарин, глядя на командира. — Всякое может быть.

— Правильная мысль. Давай разобьемся по сменам для охраны. Стоим по часу. Все. Я первый, ты, Страхов, после меня. Затем Власов и последний Самарин. Я понимаю, мужчины, что все здесь устали, но мне тоже не хочется, чтобы меня спящего прирезали. А утром посмотрим.

Старлей встал и подошел к лежащему без сознания на носилках Скворцову. Лицо Скворца с бледно зеленым оттенком — крови парень потерял много. Еще бы! Две пули в грудь, одна в голову. Две пули явно не задели органы — та, что в голову, лишь чиркнула, сорвав кусок кожи, одна в грудь, хоть и вошла, но явно не зацепила ни легкое, ни сердце. А вот вторая явно в правом легком. Да еще потеря крови. Эх, радист! Донести бы тебя, но, кажется, не получится. Командир поправил бушлат с боку, подтолкнул его, словно заботливая мама подтыкает одеяльце в кроватке младенца. Ему самому не понравилось собственное сравнение.

— Ну, ладно, — сказал Романов. — Я пошел на пост, а вы тут пожрать что-нибудь приготовьте. А то живот скоро к спине прирастет и не отклеишь потом

4

Спустя час старлея, облепленного снегом с ног до головы и промерзшего до последней частицы костного мозга, сменил сержант Страхов со своим неизменным пулеметом.

Снег все так же сыпал и сыпал, словно небесный мешок с годовым запасом снежинок, предназначенным для зимних времен, кто-то случайно по ошибке порвал и вытряс на горы раньше времени, или же там наверху этот кто-то, таким образом, решил пошутить. Ветер, правда, чуть ослабил свои порывы и сбавил тон полифонического концерта. Видимость не улучшилась, но и от чеченцев не было никаких действий.

Старший лейтенант с наслаждением опустился у костра, протягивая к пляшущим на красных углях синеватым языкам пламени озябшие пальцы. Он потянулся за поленом, но рука Самарина метнулась, опередив его, и через несколько секунд яркий оранжевый огонь, подкормленный сухой древесиной, осветил пещеру.

— Поешьте, товарищ старший лейтенант, — тихо произнес Самарин, протягивая разогретую банку с гречневой кашей.

— Спасибо, — Романов взглянул на спящего Власова. — А ты что не спишь?

— Сейчас вы поедите, я помою банки и наберу снега, а то он быстро расходуется. Пока котел вскипятили, столько снега ушло на воду. Надо пополнить запасы. А потом можно и поспать.

— Молодец, Самарин. Хозяйственный. Страхов говорил, что вроде кофе есть. Сделаешь?

— Сделаю.

Старлей поднес ложку с кашей к лицу, вдохнул запах вожделенной пищи и, лишь затем, вдруг, в одночасье, ощутив себя неимоверно голодным, отправил ее содержимое в рот и начал с наслажденьем пережевывать. Боже! Какой вкусной показалась ему эта, так себе, консервированная гречка с говядиной. Казалось, что на земле нет более изощренного деликатеса и все гурманы мира всего лишь жалкие фигляры и снобы, бравирующие своими никчемными познаниями в кулинарии, раз они не отведали это изысканное блюдо. Их бы всех сюда на место спецназовцев, они бы поняли тогда, что такое настоящее удовольствие от пищи. Он так быстро съел, что и не заметил, как кончилась каша. Эх! Жаль, что хлеба нет, да желательно, черного, чтобы вымазать стеки у жестянки. Самый смак. Вот галетами так не сделаешь, а хлебом…

Власов звонко всхрапнул и перевернулся на другой бок.

Самарин протянул командиру эмалированную кружку с кофе и нераспечатанную пачку галет. «Да это просто какой-то праздник живота» — подумал Романов, взяв кружку с парящей ароматной жидкостью в обе ладони, чтобы тепло от нее согрело руки. И тепло скользнуло от кончиков окоченевших пальцев и одеревеневших кистей вверх по предплечьям, так гладко, словно хорошо подогнанные ножны по клинку. Затем старлей медленно отхлебнул, и волшебная истома прокатилась по пищеводу в удивленный гречневой кашей желудок и дальше по всему телу, прогоняя усталость и холод, подобно концентрическим кругам на воде от брошенного в нее камня.

Дома старший лейтенант Романов кофе пил только заварной и то марку выбирал очень щепетильно, предпочитая в основном три сорта: «Арабика», «Сантос» и «Индиана». Он брал исключительно в зернах, сам их жарил, молол, применяя только ручную кофемолку, не доверяя электрической. Затем в прогретую джезву ссыпал черный порошок, добавляя маленькую щепотку кориандра, и заливал крутейшим кипятком. После этого на медленном огне он держал джезву несколько минут, не давая, пенящейся, пахнущей на всю квартиру жидкости, закипать.

Ему вдруг отчетливо представился запах того, домашнего кофе и безотчетная волна зеленой тоски подкатила к горлу куском застрявшего черствого хлеба. И снова, как там, на уступе под скальным козырьком, на него посыпались самоупреки: зачем ему эта война, зачем он вообще в военные, лучше бы в инженеры или чиновники и так далее.

— А! Ладно, — сказал он сам себе и мысленно махнул рукой. — Вот вернусь домой и брошу все к чертовой матери. Уйду в дворники.

Самарин убежал за новой порцией снега. Странный он боец, молчаливый. О себе ничего не рассказывает, в противовес словоохотливым сослуживцам, но в остальном держится молодцом. В боях не хныкал, не терялся. Все делал спокойно, размеренно. Надо бежать — бежит, надо стрелять — стреляет, без суеты, без лишних движений, без форса, но с умом.

Романов потянулся и встал. Нужно осмотреть Скворцова.

Скворец метался в горячке и шевелил потрескавшимися губами, словно пытался что-то сказать. Глаза закрыты, вокруг них темные круги. Романов опять подоткнул бушлат и отвернулся. Нет. Скворца они явно не донесут.

Вернулся Самарин. Он поставил тару наполненную снегом, подошел к Власову и, опустившись на корточки, стал его тихонько трясти за плечо. Тот подпрыгнул, как ошпаренный: глаза бешеные, губы и руки трясутся.

— Что?.. Что случилось? — спросил он.

— Ни чего. Сержант велел разбудить, чтобы ты перед своей сменой оклемался, а мне велел наоборот спать.

Романов, услышав слово спать, вдруг почувствовал на себе непомерную тяжесть усталости. Ему до зубной боли, вдруг захотелось завалиться и уснуть. На сутки. Или даже больше. Лишь бы никто не трогал, не тряс вот так за плечо. Не говорил бы ему, что пора вставать, куда-то идти, что-то делать. «Отбой» для военного человека — это волшебная команда. Она всегда и в любом месте воспринимается им с восторгом. Как награда, как великий приз за перенесенные тяготы и лишения, как манна небесная.

Он опустился на земляной пол возле стены, сунул под голову изрядно похудевший ранец и словно в морскую бездну провалился в сон, даже не заметив момента перехода. Уснул и мгновенно выскочил из сна, будто и не спал вовсе, а так, просто прилег. Сердце бешено колотилось о стенки грудной клетки, как пойманный в охотничьи силки зверек.

Выстрелы. Пулемет. Это Страхов. Рядом заработал автомат. От соседней стены в слабом свете прогоревшего почти до углей костра отлепилась и метнулась наружу растрепанная и неясная тень. Скорее всего, это Самарин поспешил на помощь. Лишь бы бронежилет не забыл. Где-то далеко затарахтели новые выстрелы, заглушаемые грохотом пулемета. Много выстрелов. Значит, противник атакует большой численностью. За пологом плащ-палатки взвизгнули рикошеты.

Старлей подпрыгнул, подхватил ствол, передергивая на ходу затвор, и помчался к выходу.

Снаружи сгущающийся быстро сумрак. Снег перестал сыпать. Спецназовцев обстреливали со стороны ущелья, по которому они пришли. Лежа на сугробе собственного изготовления Кошмар молотил по атакующим боевикам короткими, но прицельными очередями, что-то бормоча себе под нос. Рядом с ним, стоя на одном колене, отстреливался Самарин. Слева от входа лежал лицом вниз Власов, придавив собою автомат. Даже в сумраке было видно, как под ним растекается большое красное пятно, совершенно неуместное на этом девственно белом снегу.

Романов схватил его за ноги и, не раздумывая, потащил внутрь пещеры. Над головой пару раз вжикнуло. Он, дотащив Власова до середины помещения, перевернул его на спину, чтобы определить степень ранения и место попадания пули. Вместо лица у бойца было сплошное кровавое месиво. Разведчик был мертв, но так и не выпустил из рук автомат.

— Ч-черт! — вскрикнул Романов. — Черт! Черт! Черт! Суки!

Он уже было повернулся, чтобы вернуться наружу, как влетел Самарин и проскочил к боеприпасам.

— Гранаты нужны! — крикнул он. — Духи на приступ пошли.

Командир подбежал к выходу, отдернул полог и уже сделал пару шагов, как вдруг яркая вспышка, заглушающий все грохот и мощный удар по голове, отправили его в темноту.

5

Романов очнулся мгновенно, словно в голове кто-то включил рубильник. Память прокрутила ролик последних секунд жизни перед отключкой. Он открыл глаза и резко сел.

— Страхов! — крикнул старлей и тут же свалился обратно.

Все тело кричало от боли. Свет от костра лупил по глазам, как десятикиловатный прожектор. Пещера плыла от головокружения со скоростью сумасшедшей карусели. Тошнота удушливым комком подкатила к горлу, заставляя повернуться на бок, а затем исторгла из него все содержимое желудка, и еще долго мучила спазмами, пока не пошла желчь.

«Контузия», — пронеслось в голове у старлея.

Он с трудом поднял бесконечно тяжелую руку и вытер слюну, стекавшую по щеке.

— Пипец! — произнес Романов вслух, но прозвучало это как-то хрипло и глухо. Голос явно не хотел его слушаться, как, впрочем, и все тело.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — услышал он, словно сквозь вату в ушах голос. — Пипец. И, если честно, полный.

— Кто здесь? — прохрипел старлей и вновь попробовал приподняться, но тело снова предательски не подчинилось ему.

— Я это. Самарин. Лежите. Вам пока еще не стоит шевелиться.

— Живой? — спросил Романов.

— Живой, — ответил боец. — И ни одной царапины. А вот вам досталось крепко. Поэтому полежите.

— Дай воды, Самарин.

Боец поднес кружку с водой к пересохшим губам командира и, поддержав голову, помог напиться. Романов пил жадно и громко, словно только что вылез из паровозной топки — опорожненный желудок принимал воду с удовольствием.

Наконец, оторвавшись от опустевшей кружки, старлей облизал трещины на губах. Ему полегчало, головокружение замедлилось, но гул в голове не прошел. Все же он не решился пока вставать или садиться, да и на спину ложиться тоже — вдруг опять голова кружиться начнет.

Боец взял саперную лопатку и прикопал испражнения.

— Самарин, где Страхов? — спросил командир.

— Снаружи остался, — тихо произнес Самарин. — Я думаю, что он погиб, потому что стрельба прекратилась сразу после взрыва.

— Взрыва? — удивился Романов.

— Ну, да. Наверное, духи с гранатомета шарахнули. Вас вон камнями завалило, одни ноги торчали. Откапывать пришлось.

— Сколько я был в отключке?

— Часа четыре.

— Круто. Как там Скворец?

— Умер. Бормотал что-то все время, а потом затих. Я подошел, а он уже все. Так что, вдвоем мы остались.

Старлей закрыл глаза, пытаясь поймать какую-то ускользающую, словно змея в камышах, мысль. Что-то не так. Что-то совершенно должно быть по-другому, но что. Хотя, о чем это он? Конечно же, все не так. Из пятнадцати человек осталось двое. Он и боец первогодок, самый молодой по сроку службы в группе. Все остальные погибли. Все!

Но…

Вот оно! Он догнал мысль! Он поймал ее за хвост! И она ему совершенно не понравилась. Более того, Романов испугался ее.

Погибли все, но это его почему-то не взволновало. Он совершенно спокойно, почти равнодушно, отнесся к тому, что его бойцов, за которых он нес ответственность перед начальством, родителями, перед обществом, убили. Господи! Неужели его перестали волновать чужие жизни? Неужели он стал таким черствым? Неужели с каждой людской потерей в нем отмирала какая-то часть его сострадания?

Словно перехватив нить размышлений старшего лейтенанта, Самарин произнес:

— Вы знаете, я не был филантропом и гуманистом, но мне всегда было жалко кошечек, собачек и, конечно, людей, уходящих из жизни. А сейчас меня смерти парней почему-то не трогают. Странно. Может, эта бессмысленная война меня так перемесила? Может это, потому что я здесь насмотрелся на смерти. Будто во мне что-то сломалось. И мне от этого даже не по себе. Раньше мы с друзьями собирались вместе и смотрели всякую дрянь, на подобие «Ликов смерти». Ну, для остроты ощущений. Мы говорили друг другу, что это обогащает наш внутренний мир, делает нас сильнее, создает некую броню перед возможными будущими стрессами, потрясениями. Чушь! Когда каждый из нас оставался наедине с собой, то начинал прикладывать к своей шкуре тот или иной фрагмент из видеозаписи. И всем было страшно. До икоты! Мы тряслись от ужаса, пытаясь засунуть воспоминания от просмотра куда-нибудь поглубже, подальше, а когда встречались на следующий день, мы ходили гоголем друг перед другом, делая вид, что мы все крутые.

Самарин вздохнул и продолжил:

— А потом я попал в спецназ. Потом сюда. И здесь я уже не смотрел дешевый фильм о смерти, хоть по ночам я и заставлял себя думать, что это было именно кино, а не настоящая бойня. Здесь были смерти реальные, которые можно было осязать, обонять, с которой можно было познакомиться лично. И еще здесь не надо было выпендриваться перед друзьями и делать вид, что тебе ни сколько не страшно. Здесь страшно всем. И нам, и им. И тут я сам убивал, пользуясь дешевым лозунгом: если не ты, то тебя. Я убивал и перешагивал через трупы, шел и не оглядывался, но меня все равно трясло от того, что я здесь видел, слышал, нюхал, щупал. Понимаете? Я все равно не был равнодушным к смертям. А сейчас сижу в этой забытой богом пещере замурованный, вместе с вами и двумя трупами и жду, когда у меня начнется приступ клаустрофобии. А он все не начинается и смерти меня уже не трогают, будто я перешагнул какую-то границу, какой-то рубеж, за которым все видится в другом свете и, из-за которого уже нет возврата. Почему? Товарищ старший лейтенант, почему?

Романов смотрел на него во все глаза. Да. Парень изменился и здорово. Раньше было, от него слова не добьешься, а сейчас смотри-ка. Видно, действительно его все это доконало. Видимо, действительно, перешагнул он свою черту. Как и сам старлей. Да, к чертям эту субординацию!

— Меня Виктором зовут, — вдруг сказал он, удивляясь сам себе.

— Что? — не понял Самарин.

— Я говорю, давай на ты. Меня Виктором зовут.

Самарин с недоверием посмотрел на командира.

— Тогда и меня по имени, если можно. Евгений.

— Я помню, Женя. Я читал твое личное дело. Самарин Евгений Павлович. Семьдесят пятого года рождения. Родился в славном стольном городе Москва, откуда и был призван на действительную военную службу. Только я не понял, почему в двадцать лет. Ты что уклонялся?

— Нет. Я в институте учился.

— И что же ты в армию-то пошел из института. Учился бы себе дальше.

— Извечная проблема. Отцы и дети.

— А я думал, если честно, что тебе романтики захотелось или из-под венца сбежал.

Самарин грустно улыбнулся. Он подбросил в костерок еще одно полено. Костер с удовольствием принял подношение, обнял полешко теплыми оранжевыми пальцами, прижался к нему, а потом прыгнул сверху и давай плясать на нем свой яркий неритмичный танец. Дым от очага поднялся к своду пещеры и висел там, медленно оседая на стены и трусливо уползая в трещину в закутке.

— Знаешь, Женя, лозунг: «если не ты, то тебя», очень даже не фальшивый. Он самый, что ни на есть настоящий и на войне правильный.

— Да, какая это война? Одна большая непонятность. Гоняемся за бандитами или они за нами. Мирное население является мирным только в присутствии большого скопления войск и при свете дня, а ночью превращаются в тех же бандитов. А с нашей стороны, сколько уродов всяких, делающих бизнес на крови товарищей? Мало? Да навалом.

— Меня тоже от войны уже тошнит, — произнес Романов. — Я ведь погоны надевал, чтобы Родину защищать. Думал, что от внешнего врага. А выходит в своей стране, да против своих. Как ни крути, Чечня наша территория, а чеченцы — граждане России. А где внешний враг? Не видно, правда? А он есть. Ты думаешь, чеченцы сами все это затеяли? Тут без Америки не обошлось и не только. В любом случае, пока в меня стреляют, я буду отстреливаться. И, на мой взгляд, будет гораздо лучше, если я, а не меня. Понимаешь? Да к черту все это. Вернусь, в пожарные уйду. Или в каскадеры. Как думаешь, возьмут? А ты, что будешь делать на гражданке?

Самарин улыбнулся. В свете пляшущих лепестков слабого костра его улыбка показалась Романову кривой и вымученной.

— А я, как раз, буду снимать кино. Я же на режиссера учился во ВГИКе.

Старлей присвистнул:

— Иди ты! Обалдеть! Что ж тебя в армию-то поперло? Это же надо!

— Я же говорю, проблемы с родителями.

— Ну, тогда бери меня к себе каскадером. Возьмешь?

— Возьму. Если вступишь в профсоюз и пройдешь медкомиссию.