Солнцеворот

КОЛЬЦОВ ИГОРЬ

СОЛНЦЕВОРОТ

Пролог

Большой черный орел кружил высоко в небе, широко раскинув крылья, заслоняя ими висящую в зените колесницу Гелиоса. Его клекот разлетался над землей с помощью эха, отскакивая от скал вместе с осыпающимися камнями и снежными комками. Острый глаз цепко и гордо осматривал ущелье и хребет, и людей, бредущих по снежному насту. Много людей. Потомков неудачника Икара, что вздумал тягаться с ним, — самим орлом, любимцем Зевса.

Ну, и что получили Икар с Дедалом? Мучительную смерть вместо умения летать. Насмешки Олимпийцев вместо од и почетного лавра на светлые головы. Пустые раздутые сплетни, называемые людьми мифами.

А он — орел — как летал, так и летает. Как был свободен, так и остался. Ни кто, даже Олимпийцы, ни когда и не пытались усомниться в его непокорности, в его царственности, в его непогрешимости. Зевс Величайший даже позволил его пра-пра-прадеду умерщвлять Титана, выклевывая его печень.

Одного не мог понять орел.

Почему боги, раздавая существам, не умеющим летать, власть на Земле, отдали море на владычество китам, сушу — львам, небо — орлам, но править над всеми на Земле и водой, и сушей, и небом почему-то поставил этих жалких, не умеющих ни плавать, ни летать, ни даже ходить как все остальные сухопутные на четырех лапах. И при всем при этом они создали этих тварей похожими на самих себя.

Орел краем зрения заметил, что один из двуногих смотрит на него, скалит зубы и что-то бормочет. Гордая птица оскорбилась и, сделав ленивый взмах могучими крылами, полетела на юг к своему гнезду. Жаль. Теперь не пообщаться с Гефестом. Как они дружили когда-то! Хромой божественный кузнец всегда находил, что рассказать царю птиц. Теперь его заменили на земле другие боги. Жестокие и неприступные, не желающие никакого общения ни с кем, ведущие бесконечные войны за власть над людскими душами.

А эти в низу лишь игрушки в их руках.

1

Солнце слепило глаза нещадно, усиливая свой свет отражением от девственно белого снега вековых ледников. Ветер с вершин нес с собой мельчайшие искрящиеся осколочки льда, которые впивались в лицо и резали кожу до крови. Из снега, то тут, то там, вырастали почерневшие, загорелые от времени, ошлифованные всеми ветрами глыбы скал.

Глаза слезились. Обветренные губы растрескались. Ноги, обтянутые бахилами из комплекта защитного костюма, уже изодранными об острый наст, проваливались по колено, усложняя продвижение. Люди, те, что пока еще могли идти, уже еле передвигались, а те двое, кого несли на самодельных носилках, почти не подавали признаков жизни. Разреженный воздух раздирал легкие. Они не спали уже трое суток, ничего не ели, кроме сухих и твердых армейских галет, а в дополнение ко всему — пронизывающий холод, не смотря на то, что сегодня двадцать первое июня.

От группы осталось меньше половины. Девять человек лежит на стылых камнях там внизу на дне ущелья, на берегу безымянной бурной речушки. Их преследовали. Шли по пятам, след в след. Люди-волки. У них даже на гербе изображена волчица. По другую сторону гор — Дагестан. Там войны нет. Там свои. Уцелевшим необходимо добраться туда как можно скорее, если хотят остаться в живых. Это понимал и противник, стараясь догнать и уничтожить разведчиков.

Казалось, они находились уже на вершине мира, но впечатление портили орлы, то и дело пролетающие над головами, парящие в немыслимой вышине, высматривающие добычу. Утром облако, зацепившееся за вершину, едва не сбило их с пути, правда, к десяти часам оно, подхваченное нисходящими потоками воздуха, лениво уползло вниз к подножью хребта, и солнце снова слепило воспаленные глаза.

Впереди на уступе заснеженным козырьком нависла скала с небольшим гротом. Измотанные спецназовцы, почуяв короткий привал, ускорили шаги. Здесь, хотя бы, можно укрыться от ветра, и свет не так силен, да присесть не помешает.

Один из разведчиков, что нес вторые носилки, присел возле раненого, пощупал пульс на запястье, затем приложил руку к шее.

— Командир, — сказал он охрипшим голосом. — Кажется, Сашка не дышит.

Старший лейтенант Романов, с большим трудом встал на ноги, и скинул казавшийся уже неподъемным ранец. Сиплое дыхание вырывалось из груди с частыми облачками пара. Он шатающейся походкой подошел к носилкам, рухнул на колени, как подкошенный, и, расстегнув окостеневшими пальцами на груди у раненого бушлат и камуфляжную куртку, приложил ухо к тельняшке.

— Все, — произнес командир, с усилием выпрямляясь. — Нас теперь пятеро.

Странно. Ему показалось, что произнесено это было слишком равнодушно.

Он стянул со своей головы вязаную шапку — от взлохмаченных волос пошел пар. Бойцы последовали его примеру. Затем, не вставая с колен, он медленно завалился на спину, вытянул ноги и закрыл глаза.

— Всем отдыхать десять минут, — прошептал он растрескавшимися до крови губами.

Все тело стонало от бесконечной усталости. Он уже не чувствовал пальцев на ногах, понимая, что скорее всего отморозил их. То же самое было и с руками — трехпалые рукавицы и одетые под них шерстяные перчатки мешали нести носилки и он их снял еще в первый же день погони. Голова кружилась, а под опущенными веками, как на экране кинотеатра, проецировались блуждающие пятна и концентрические круги. В висках гремело так, что, казалось, еще чуть-чуть и с гор от этой канонады сойдет лавина.

Больше всего ему докучал его любимый сустав, выбитый во время прыжков с парашютом. Его сейчас выкручивало с такой силой, что командир еле сдерживал стон. Но стонать и ныть нельзя — бойцы пока в него верят. Но стоит сделать не правильный шаг и все, конец его авторитету, а, значит, и всей дисциплине оставшихся членов группы.

Сейчас совершенно не хотелось ни о чем думать. И без того череп раскалывается. Наконец-то изможденное бесконечным бессонным петлянием и кружением в горах тело, получило отдых. Это все, что сейчас было важно, а остальное подождет. Да сейчас он и не командир вовсе. Так. Простой боец такой же, как все. Ему эти дисциплина и ответственность уже в горле стоят застрявшей костью.

На кой хрен ему все это надо: война, стрельба, потери? На кой хрен его вообще понесло в военные? Сидел бы себе ровно на заднице каким-нибудь бухгалтером или чинушей вшивым и в ус бы не дул. А, если экстрима хочется, шел бы в пожарные. Там этого экстрима завались. Нет же. Насмотрелся фильмов об армейской романтике. Вот-вот! Именно фильмов. «В зоне особого внимания», «Ответный ход». Там мужественный и верный долгу лейтенант Тарасов вытворяет чудеса героизма и смекалки. Ну, и загорелся он после просмотра фильмов стать десантником.

И что теперь? Вот она хренова романтика! Вот он хренов героизм! Из пятнадцати человек в группе осталось только четверо пока еще могущих передвигать ноги и один тяжелораненый в довесок. Боеприпасов мало, жратвы почти нет, медикаментов и перевязочных материалов ноль. Если зажмут где-то в горах и придется принимать бой — жопа. А ведь он чует, что на каком-то этапе их все же догонят, и тогда никакой героизм не поможет.

Хоть бы пурга прошла, следы замела. Так ведь везет же, как утопленникам.

Он открыл глаза. Потолок скального козырька поплыл. Стиснув до скрипа зубы, он поднялся, шатаясь, на слабые ноги. Каждая клеточка его тела кричала ему, что она еще не отдохнула, что еще чуточку покоя ей просто необходима, но, пересиливая боль и усталость, командир, подойдя к уступу, с которого открывался отличный обзор, вскинул бинокль.

В паре километров внизу виден отряд преследователей, растянувшийся в две цепочки. «Двигаются довольно-таки умело, — подумалось ему. — Минут через сорок или через час догонят».

— Суки! — вырвалось у него вслух. — Встаем, мужчины. На том свете отоспимся.

Бойцы нехотя зашевелились, начали вставать, поправлять амуницию, мочиться. Один из разведчиков, взглянув на мертвого, спросил:

— Что с Сашкой делать будем?

Командир обернулся, в покрасневших глазах прописались боль и усталость.

— Придется оставить.

— Оставить? — бойцы насторожились.

— Да, оставить, — попытался рыкнуть командир, а получилось, прохрипел. — Сейчас о живых надо думать. Снимите его с носилок и уложите вон там за камнями. Носилки заберем с собой — какие ни есть, а дрова. Скворца потащим поочередно, меняясь. Шевелитесь.

Он отвернулся. В горле застрял колючий комок, обида на самого себя, на свою беспомощность накатила удушливой волной. Какой же из него командир, если своих людей как мусор на пикнике раскидывает направо и налево.

Он опять скрипнул зубами. Хватит нюни распускать, как гимназистка. Они бойцы, а не какие-нибудь барышни кисейные. Есть необходимость, значит, действовать будем соответственно. И плевать — нравится им это или нет. Чуть расслабишь солдат, и трещина неповиновения уйдет за горизонт. А там и до анархии рукой подать. Всякое послабление на войне порождает трусость.

— Все? — он обернулся к бойцам. Бойцы стояли возле кучи камней. Покойного Сашку уже обложили камнями. Один из бойцов держал в руках жерди, которые недавно были носилками.

— Может, все же крест поставим? — спросил боец.

— Ага! — ответил Романов с сарказмом. — Еще и салют дадим, и батюшку на панихиду позовем. Все будет, сержант, но потом, когда вернемся домой. А сейчас ноги в руки и уходим. Кошмар, ты идешь первым. Будешь тропить дорогу. Власов и Самарин несут Скворца. Я замыкающий. Вопросы? Вот и чудненько. Полетели.

2

Снова искрящийся снег хрустел под заплетающимися ногами. Ветер усиливался и гонял поземку, как озверевший прапор новобранцев. Небо постепенно затягивалось густыми облаками. Значит, будет пурга.

С одной стороны это хорошо — враг может сбиться со следа и уйти куда-то в сторону. Но с другой… можно и самим влипнуть так, что мало не покажется. В горах иногда бывают такие бураны, что не видно собственной вытянутой вперед руки. Ничего не стоит потеряться, растянув цепочку чуть подлиннее. А еще можно провалиться в какую-нибудь трещину, не заметив ее вовремя. А еще… Да, мало ли этих всевозможных «еще» поджидает беспечных самоуверенных глупцов в горах? С горами не шутят.

Когда-то на первом же занятии по горной подготовке у себя в уральском отряде нынешний командир группы, поднявшись всего на один метр на ледник, сорвался и сломал ногу. Все тогда смеялись над ним, а он усвоил для себя урок на всю жизнь, и теперь, ведя оставшихся от группы людей, он старался вести, как можно более безопаснее, так чтобы все остались целы.

Спецназовцы уже по четыре раза сменили друг друга, неся Скворца, не приходящего в сознание, спускаясь в очередное ущелье или распадок и снова карабкаясь вверх. Руки одеревенели, казалось, они состоят лишь из одного только льда, негнущегося, хрупкого, обтянутого потрескавшейся исцарапанной кожей. Легкие рвались от тяжелого дыхания, издавая далеко не музыкальные звуки.

Выйдя на очередной гребень, командир остановил группу, поднес к слезящимся глазам бинокль и посмотрел в том направлении, откуда они только что пришли. Черт! Противник все ближе. Еще на пару сотен метров сократить расстояние и они смогут в нас стрелять.

Дудаевцы идут, не сдерживаемые ничем, и к горам они привыкли получше, чем бойцы, как никак, а это их родные места. Они здесь выросли. Каждый уступ, каждый камень, небось, знают. А у спецназовцев раненый, да еще наседает грозный враг по имени усталость. Да и больше их раз в десять, и вооружение с амуницией натовские, что называется с иголочки.

— Товарищ старший лейтенант, — произнес Власов, вытягивая руку в сторону. — Кажется, нас отсекают.

Командир направил бинокль в том направлении, куда указал боец. Сначала он не увидел ничего, кроме камня и снега, но, наконец, окуляры выцепили из однотипного пейзажа какое-то движение. Он зацепился за это движение глазами, как якорем, потянул его в свое замерзшее сознание. Мать честная! Их действительно отсекали. Наперерез группе шел еще один отряд человек в двадцать, прячась за гребнем.

Старлей опустил бинокль, осматриваясь по сторонам, выискивая путь к отступлению. Ага! Если пройти по гребню на юг, то можно будет укрыться за теми чернеющими скалами, стоящими полукругом, торчащими из ледника вертикально, как зубы древнего животного. А там спуститься вниз и уйти по распадку. Вот и ветер крепчает, уже и снег пошел. Глядишь, так и оторвутся от преследователей. Главное — не паниковать.

Он махнул рукой:

— Быстрее. Вон к тем скалам. Ускорить шаг. Власов тропи шустрее. Не спи, боец. Некогда спать. Кошмар замыкающий.

Они с Самариным подхватили носилки с так и непреходящим в сознание Скворцом. Безумные горячие мысли бились в заледеневших висках, словно бой курантов на Спасской башне Кремля. Бим-бом! Бим-бом! Впе-ред! Впе-ред! Непослушные несгибаемые ноги выписывали кренделя по протоптанной Власовым тропе, то и дело, спотыкаясь, подворачиваясь, даже на ровном месте. Ветер, окончательно озверев, пронизывал насквозь, лупил по окоченевшему лицу хлопьями снега. Обычно хлопьями падает мокрый снег, но здесь в горах все необычно для равнинного человека. А, значит, опасно. Нужно быть готовыми ко всему. Впе-ред! Впе-ред! Нужно держать ритм.

Вот и скалы. Группа проскользнула между каменными исполинскими зубами и вышла к гладкому пологому спуску. По другую сторону высилась отвесная скала, покрытая сплошной узорчатой облицовкой из сосулек, будто когда-то вода здесь стекала водопадом. Если съехать по спуску, как с детской горки, то можно сократить время и расстояние. Единственная сложность — носилки. Эх! Сюда бы лыжи, да, где их взять? Стоп! В ранцах у бойцов должна быть полиэтиленовая пленка.

Пленка нашлась у всех и у командира в том числе. Придерживая носилки, чуть приподнимая их над ледяным спуском, группа съехала вниз без каких либо трудностей. Даже настроение поднялось. Словно в детство вернулись. Но в отличии от веселых беспечных детских забав, тут вплеталась в изгибы человеческих судеб беспощадная смерть, жестоко карающая расслабившегося, зазевавшегося весельчака. Потому разведчики лишь мазнули по лицу тенью улыбки, и, вскочив на ноги, побежали, если можно назвать бегом семенящий неровный шаг, к распадку.

Теперь тропу пробивал Романов. Было немного легче от того, что под ногами был твердый наст, но, однако, сложность возникала из-за скольжения. Спецназовцы, не сговариваясь, перешли на необычный шаг — они почти не отрывали стопы ото льда, словно к истрепанным бахилам привязали коньки.

Метрах в ста от места спуска отвесная скала, что высилась слева, сворачивала на восток. Группа повернула вдоль неприступной стены, таким образом, скрываясь от глаз преследователей.

Сил уже не хватало. Легкие разрывались. В голове гудело. Старлей оглянулся на крик. Кошмар упал навзничь, поскользнувшись на льду, и пытался встать на не подгибающиеся ноги, упираясь руками. Это у него плохо получалось — уже и руки не держали.

Романов, бросив на лед жерди, подскочил к сержанту и протянул ему руку. Кошмар посмотрел на него испуганными извиняющимися глазами, и вцепившись в командира, и наконец-то, пересилив такое привлекательное земное притяжение, встал. Он с усилием закинул на плечо ремень пулемета, будто тот весил целую тонну.

Командир группы понимал, что сил у группы оторваться уже нет. Все резервы человеческих возможностей исчерпаны досуха, остались лишь бесконечная усталость и грызущая боль, да все сильнее вырастал в измученной груди ледяной торос равнодушия к происходящему, к своей судьбе и к судьбам окружающих товарищей. Еще чуть-чуть и попадают все. Люди не роботы. Они и так сделали больше, чем могли. Это все. Предел.

Нет! Не предел.

— Сержант, — прорычал Романов. — Всегда можно сделать еще один шаг, даже простому бойцу. А ты не простой. Ты — сержант войск специального назначения, — и добавил, уже более мягко. — Крепись, братишка. Надо. Здесь и укрыться негде, если придется принять бой. Мы как на ладони. Пойдем. Давай вперед. Движение в нашем случае, брат, это жизнь.

Сержант обреченно кивнул и поплелся обгонять Власова и Самарина, ковылявших по льду всего в пятнадцати шагах впереди.

Старлей оглянулся назад, взглянул вверх, бросил взгляд в бинокль вперед. Тем боевикам, кто шел за ними по следу и тем, кто двигался наперерез, придется в любом случае спуститься в узкую лощину, в которой находились разведчики. Другого пути нет. Значит, нужно двигаться всем чертям назло, иначе — смерть.

Впереди еще один поворот, на этот раз на юг. Справа пологий спуск тоже превратился в отвесную стену. Теперь группа шла между скал, словно по коридору, в котором, как в аэродинамической трубе, несся уже почти ураганный ветер, сбивая с ног, заставляя пригибаться к леднику, засыпая беглецов снегом. Ледяной наст под ногами пошел на подъем и стал более рыхлым, ноги начали увязать. Видимость упала. Все вокруг становилось одного цвета — белого. Больше красок в этом мире не существовало.

На память из ниоткуда вдруг всплыли слова из песни Макаревича:

Снег. Город почти ослеп. Свет. Красок на свете нет, Есть только белый цвет.

«Какой город, к чертовой матери! — одернул себя старлей. — Вокруг одни скалы и лед. Но как точно подмечено — красок на свете нет, есть только белый цвет».

Он встряхнул чугунной головой, смахивая с лица снежинки и отгоняя отвлекающие ненужные сейчас, неуместные мысли.

Подъем стал круче. Власов, пока еще различимый в снежной кутерьме, упал на колени и почти выронил носилки, но удержал их, приподняв выше. Самарин, идущий сзади, приостановился, давая возможность напарнику встать. Романов вздохнул и, обогнав Самарина, прошел вперед, чтобы сменить уставшего бойца.

3

Когда продвижение в гору восстановилось, сверху сквозь непрерывный вой ветра вдруг донесся удивленный возглас сержанта:

— Командир! Здесь пещера. Точно говорю. Скорее сюда.

Разведчики, словно взмыленные кони после продолжительной скачки почуявшие водопой, с удвоенной силой пошли вверх.

Кошмар уже стоял на коленях на небольшой площадке перед черным зевом пещеры, в который, лишь согнувшись пополам, мог протиснуться человек, и протягивал руки, чтобы перехватить, уже казавшиеся неподъемными, носилки. На самой площадке перед входом вполне хватало места, чтобы поместиться всем беглецам. Над пещерой нависал мощный тяжелый козырек изо льда и прессованного снега.

— Власов, доставай фонарик, — сказал командир срывающимся от усталости голосом. — Лезь первым. Тут мы и заляжем.

Боец, сидя прямо на снегу, скинул лямки ранца, порылся внутри, перекинув его к себе на колени, и извлек из пустеющих недр фонарик. Затем, оставив вещи на площадке, а взяв только автомат, пополз на четвереньках в пещеру. Следом за ним спиной вперед, передвигаясь на коленях, Кошмар и Самарин внесли носилки.

Романов посмотрел вниз в бушующую стихию. Ветер разошелся не на шутку. Это уже не белое сверкающее безмолвие — это бушующая стена снега. След возле площадки почти замело. В груди заискрилась слабая надежда, на то что, возможно, противник пройдет мимо, не обнаружив их пристанище, а спецназовцы, переждав, выйдут из передряги без соприкосновения с ним. Правда, надежда была ничтожно малой.

Все. Пора и старлею внутрь.

— Что ж, — прошептал он самому себе. — Тук-тук! Кто в теремочке живет? Кто-кто в невысоком, блин, живет?

Он присел на ватных ногах и гусиным шагом на корточках вошел вслед за бойцами.

В пещеру вел изгибающийся и постепенно расширяющийся проход. Уже через три метра можно было встать почти в полный рост. А еще через пару шагов проход снова сужался, словно создавая некую природную шлюзовую камеру. Затем стены резко раздвинулись, и старлей оказался в небольшом зале метров десять-двенадцать в поперечнике. С потолка не свисало никаких сталактитов, видимо над пещерой была цельная каменная плита.

В середине помещения на земле был выложен круглый очаг из камней разной величины с остатками черных мелких угольков и золы. У одной из стен лежало сухое корявое, но достаточно крепкое бревно, запасливо припасенное кем-то из прошлых обитателей. Рядом валялись какие-то полуистлевшие тряпки. Было заметно, что пещера изредка, но посещалась людьми, и осознание этого встревожило командира группы: вдруг и преследующие их ваххобиты знают о месторасположении укрытия беглецов.

— Самарин, — прохрипел он. В голосе явно ощущалось волнение, но команды были сухими и точными. — Расстели какую-нибудь пленку и натаскай на нее снега, да побольше. Вполне возможно, что это будет нашим единственным запасом воды. Быстрее. Кошмар, возьми котел и помоги ему. Власов, чего разлегся? Разлагаться будешь после смерти, а сейчас приготовь костер. Пещеру обследовали? Есть второй ход?

— Ни как нет, товарищ старший лейтенант, — ответил Власов, доставая из поясного чехольчика тросиковую пилу, больше похожую на гаротту. — Есть закуток небольшой, там трещина в стене, но человек не пролезет — слишком узко. В нее можно лишь кулак пропихнуть, и то не далеко. Извилистая зараза. Воздух туда тянет. Я спичкой проверил.

— Воздух проходит, говоришь? Это хорошо, что тяга есть. Не задохнемся, хоть. Будет плохо, если дым чеченцы заметят.

Он достал фонарик и осветил внутреннее пространство, выхватывая лучом света участки стен, пола, свода. Нигде кроме тряпья, бревна и костровища следов пребывания человека не было. Он прошел в закуток. Там, отгороженный матерью-природой, был небольшой участочек размером приблизительно два на два метра.

Романов вернулся к входу. Что-то его заинтересовало справа в углу над проходом. Он осветил этот участок и ахнул — в стену был вбит ржавый металлический штырь, а рядом на расстоянии в ширину ладони была выдолблена небольшая ниша, в которой лежал огарок толстой свечи и тряпичный узелок. В узелке оказалась соль и твердый, как булыжник кусок высушенного сыра. С другой стороны входа торчал точно такой же вбитый ржавый штырь. Скорее всего, на штыри вешали какую-то ткань или шкуру, чтобы закрыть проход. Что ж. Можно повесить плащ-палатку. Больше сюрпризов не было.

Власов самозабвенно пилил бревно. Кошмар и Самарин втащили горку снега на полиэтилене.

— Сержант, проверь Скворца. Самарин, собери все котелки, каски, кружки и забей их снегом тоже. Да побольше. Там не видно еще гостей?

— Там вообще ни черта не видно, — буркнул Кошмар.

— Рано расслабляться. Они как волки по следу шли.

— Мы там, на площадку еще снега накидали, чтобы снизу пещера не так видна была.

— Это правильно. Молодец. Только может не сработать эта маскировка, если среди них есть хоть один, кто знает о пещере. И еще. Проведите ревизию всех припасов, что у нас есть. Здесь над входом штыри вбиты. Повесьте на них плащ-палатки. Теплее будет.

Он поправил на плече автомат новый автомат системы Никонова, один из тринадцати выданных перед выходом, и вышел наружу. Единственный, кто тогда не обрадовался, это был сам Романов: автоматы новой конструкции, неопробованные, непристрелянные. Такие еще не стояли на вооружении в армии. Название автомата — «Абакан». Видимо их хотели испытать в деле. Он тогда смолчал и не поддержал восторженных восклицаний своих бойцов.

Ветер бушевал пуще прежнего. Не успел старлей оказаться на воздухе, как его тут же облепил снег с головы до ног. Он привстал и выглянул над искусственным сугробом, который сотворили бойцы, и тщетно попытался всмотреться в пургу. Все же пойдут чеченцы по следу или остановятся где-нибудь переждать непогоду. Хотя он, как ни старался, не мог вспомнить место, где можно было бы укрыться.

Сколько будет пуржить, неизвестно. Но расслабляться нельзя. Надо будет выставлять часовых на всякий случай. Жалко, людей мало. Эти устали, еле ноги переставляют. Им бы отдохнуть, поспать, да пищи горячей, тогда они были бы исправные воины, а так, заснут на посту, как ежи на зимовке. Приходи потом и бери голыми руками. Хоть и опытные бойцы, но предел усталости есть и у металла.