Москва
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗВЕЗДА»
(1922)
Родине
Рыдай, буревая стихия, В столбах громового огня! Россия, Россия, Россия, — Безумствуй, сжигая меня! В твои роковые разрухи, В глухие твои глубины, — Струят крылорукие духи Свои светозарные сны. Не плачьте: склоните колени Туда — в ураганы огней, В грома серафических пений, В потоки космических дней! Сухие пустыни позора, Моря неизливные слез — Лучом безглагольного взора Согреет сошедший Христос. Пусть в небе — и кольца Сатурна, И млечных путей серебро, — Кипи фосфорически бурно, Земли огневое ядро! И ты, огневая стихия, Безумствуй, сжигая меня, Россия, Россия, Россия — Мессия грядущего дня! <Август 1917>
Поворовка
ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ[126]
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КИПАРИСОВЫЙ ЛАРЕЦ»
(1910)
ИЗ РАЗДЕЛА «ТРИЛИСТНИКИ»
ИЗ «ТРИЛИСТНИКА СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО»
Старая шарманка
Небо нас совсем свело с ума: То огнем, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленье мая Все никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймет Этот вал, что не к чему работа, Что обида старости растет На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?.. ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ОСЕННЕГО»
То было на Валлен-Коски
То было на Валлен-Коски[127]. Шел дождик из дымных туч, И желтые мокрые доски Сбегали с печальных круч. Мы с ночи холодной зевали, И слезы просились из глаз; В утеху нам куклу бросали В то утро в четвертый раз. Разбухшая кукла ныряла Послушно в седой водопад, И долго кружилась сначала, Все будто рвалася назад. Но даром лизала пена Суставы прижатых рук, — Спасенье ее неизменно Для новых и новых мук. Гляди, уж поток бурливый Желтеет, покорен и вял; Чухонец-то был справедливый, За дело полтину взял. И вот уж кукла на камне, И дальше идет река… Комедия эта была мне В то серое утро тяжка. Бывает такое небо, Такая игра лучей, Что сердцу обида куклы Обиды своей жалчей. Как листья, тогда мы чутки: Нам камень седой, ожив, Стал другом, а голос друга, Как детская скрипка, фальшив. И в сердце со знанье глубоко, Что с ним родился только страх, Что в мире оно одиноко, Как старая кукла в волнах… ТРИЛИСТНИК КОШМАРНЫЙ
Кошмары
«Вы ждете? Вы в волненье? Это бред. Вы отворять ему идете? Нет! Поймите: к вам стучится сумасшедший, Бог знает где и с кем всю ночь проведший, Оборванный, и речь его дика, И камешков полна его рука; Того гляди — другую опростает, Вас листьями сухими закидает, Иль целовать задумает, и слез Останутся следы в смятенье кос, Коли от губ удастся скрыть лицо вам, Смущенным и мучительно пунцовым. …………………………………..
Послушайте!.. Я только вас пугал: Тот далеко, он умер… Я солгал. И жалобы, и шепоты, и стуки — Все это «шелест крови»[128], голос муки… Которую мы терпим, я ли, вы ли… Иль вихри в плен попалась и завыли? Да нет же! Вы спокойны… Лишь у губ Змеится что-то бледное… Я глуп… Свиданье здесь назначено другому… Все понял я теперь: испуг, истому И влажный блеск таимых вами глаз». Стучат? Идут? Она приподнялась. Гляжу — фитиль у фонаря спустила, Он розовый… Вот косы отпустила. Взвились и пали косы… Вот ко мне Идет… И мы в огне, в одном огне… Вот руки обвились и увлекают, А волосы и колют, и ласкают… Так вот он ум мужчины, тот гордец, Не стоящий ни трепетных сердец, Ни влажного и розового зноя! ……………………………………..
И вдруг я весь стал существо иное… Постель… Свеча горит. На грустный тон Лепечет дождь… Я спал и видел сон. Киевские пещеры[129]
Тают зеленые свечи, Тускло мерцает кадило, Что-то по самые плечи В землю сейчас уходило, Чьи-то беззвучно уста Молят дыханья у плит, Кто-то, нагнувшись, «с креста» Желтой водой их поит… «Скоро ль?» — Терпение, скоро… Звоном наполнились уши, А чернота коридора Все безответней и глуше… Нет, не хочу, не хочу! Как? Ни людей, ни пути? Гасит дыханье свечу? Тише… Ты должен ползти… То и Это
Ночь не тает. Ночь как камень. Плача тает только лед, И струит по телу пламень Свой причудливый полет. Но лопочут, даром тая, Ледышки на голове: Не запомнить им, считая, Что подушек только две. И что надо лечь в угарный, В голубой туман костра, Если тошен луч фонарный На скользоте топора. Но отрадной до рассвета Сердце дремой залито, Все простит им… если это Только Это, а не То. ТРИЛИСТНИК ВАГОННЫЙ
Тоска вокзала
О канун вечных будней, Скуки липкое жало… В пыльном зное полудней Гул и краска вокзала… Полумертвые мухи На забитом киоске, На пролитой известке Слепы, жадны и глухи. Флаг линяло-зеленый, Пара белые взрывы, И трубы отдаленной Без отзыва призывы. И эмблема разлуки В обманувшем свиданье — Кондукто́р однорукий У часов в ожиданье… Есть ли что-нибудь нудней, Чем недвижная точка, Чем дрожанье полудней Над дремотой листочка… Что-нибудь, но не это… Подползай — ты обязан; Как ты жарок, измазан, Все равно — ты не это! Уничтожиться, канув В этот омут безликий, Прямо в одурь диванов, В полосатые тики!.. В вагоне
Довольно дел, довольно слов, Побудем молча, без улыбок, Снежит из низких облаков, А горний свет уныл и зыбок. В непостижимой им борьбе Мятутся черные ракиты. «До завтра, — говорю тебе, — Сегодня мы с тобою квиты». Хочу, не грезя, не моля, Пускай безмерно виноватый, Глядеть на белые поля Через стекло с налипшей ватой. А ты красуйся, ты — гори… Ты уверяй, что ты простила, Гори полоской той зари, Вокруг которой все застыло. Зимний поезд
Снегов немую черноту Прожгло два глаза из тумана, И дым остался на лету Горящим золотом фонтана. Я знаю — пышущий дракон, Весь занесен пушистым снегом, Сейчас порвет мятежным бегом Завороженной дали сон. А с ним, усталые рабы, Обречены холодной яме, Влачатся тяжкие гробы, Скрипя и лязгая цепями. Пока с разбитым фонарем, Наполовину притушенным, Среди кошмара дум и дрем Проходит Полночь по вагонам. Она — как призрачный монах, И чем ее дозоры глуше, Тем больше чада в черных снах, И затеканий, и удуший; Тем больше слов, как бы не слов, Тем отвратительней дыханье, И запрокинутых голов В подушках красных колыханье. Как вор, наметивший карман, Она тиха, пока мы живы, Лишь молча точит свой дурман Да тушит черные наплывы. А снизу стук, а сбоку гул, Да все бесцельней, безымянней… И мерзок тем, кто не заснул, Хаос полусуществований! Но тает ночь… И дряхл и сед, Еще вчера Закат осенний, Приподнимается Рассвет С одра его томившей Тени. Забывшим за ночь свой недуг В глаза опять глядит терзанье, И дребезжит сильнее стук, Дробя налеты обмерзанья. Пары желтеющей стеной Загородили красный пламень, И стойко должен зуб больной Перегрызать холодный камень. ТРИЛИСТНИК ИЗ СТАРОЙ ТЕТРАДИ
Тоска маятника
Неразгаданным надрывом Подоспел сегодня срок: В стекла дождик бьет порывом, Ветер пробует крючок. Точно вымерло все в доме… Желт и черен мой огонь, Где-то тяжко по соломе Переступит, звякнув, конь. Тело скорбно и разбито, Но его волнует жуть, Что обиженно-сердито Кто-то мне не даст уснуть. И лежу я околдован, Разве тем и виноват, Что на белый циферблат Пышный розан намалеван. Да по стенке ночь и день, В душной клетке человечьей, Ходит-машет сумасшедший, Волоча немую тень. Ходит-ходит, вдруг отскочит, Зашипит — отмерил час, Зашипит и захохочет, Залопочет, горячась. И опять шагами мерить На стене дрожащий свет, Да стеречь, нельзя ль проверить, Спят ли люди или нет. Ходит-машет, а для такта И уравнивая шаг, С злобным рвеньем «так-то, так-то» Повторяет маниак… Все потухло. Больше в яме Не видать и не слыхать… Только кто же там махать Продолжает рукавами? Нет. Довольно… хоть едва, Хоть тоскливо даль белеет, И на пледе голова Не без сладости хмелеет. Картинка
Мелко, мелко, как из сита, В тарантас дождит туман, Бледный день встает сердито, Не успев стряхнуть дурман. Пуст и ровен путь мой дальний… Лишь у черных деревень Бесконечный все печальней, Словно дождь, косой плетень. Чу… Проснулся грай вороний, В шалаше встает пастух, И сквозь тучи липких мух Тяжело ступают кони. Но узлы седых хвостов У буланой нашей тройки, Доски свежие мостов, Доски черные постройки, — Все поплыло в хлябь и смесь, Пересмякло, послипалось… Ночью мне совсем не спалось, Не попробовать ли здесь? Да, заснешь… чтоб быть без шапки. Вот дела… — Держи к одной! — Глядь — замотанная в тряпки Амазонка предо мной. Лет семи всего — ручонки Так и впилися в узду, Не дают плестись клячонке, А другая — в поводу. Жадным взглядом проводила, Обернувшись, экипаж И в тумане затрусила, Чтоб исчезнуть, как мираж. И щемящей укоризне Уступило забытье: «Это — праздник для нее. Это — утро, утро жизни». Старая усадьба
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму. Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах… Что утрат-то!.. Брат на брата… Что обид!.. Прах и гнилость… Накренилось… А стоит… Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей? Мертвой нищей логови́ще без печей… Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина! Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить… Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня. Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны… Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..» Тсс… ни слова даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо, мимо… И к живым! Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму… ТРИЛИСТНИК БАЛАГАННЫЙ
Серебряный полдень
Серебряным блеском туман К полудню еще не развеян, К полудню от солнечных ран Стал даже желтее туман, Стал даже желтей и мертвей он, А полдень горит так суров, Что мне в этот час неприятны Лиловых и алых шаров Меж клочьями мертвых паров В глаза замелькавшие пятна. И что ей тут надо скакать, Безумной и радостной своре, Всё солнце ловить и искать? И солнцу с чего ж их ласкать, Воздушных на мертвом просторе! Подумать, что помпа бюро, Огней и парчи серебро, Должна потускнеть в фимиаме: Пришли Арлекин и Пьеро, О, белая помпа бюро! И стали у гроба с свечами! Шарики детские
Шарики, шарики! Шарики детские! Деньги отецкие! Покупайте, сударики, шарики! Эй, лисья шуба, коли есть лишни, Не пожалей пятишни: Запущу под самое нёбо — Два часа потом глазей, да в оба! Хорошо ведь, говорят, на воле. Чирикнуть, ваше степенство, что ли? Прикажите для общего восторгу, Три семьдесят пять — без торгу! Ужели же менее За освободительное движение? Что? Пасуешь?.. Эй, тетка! Который торгуешь? Мал? Извините, какого поймал… Бывает — Другой и вырастает, А наш Тит Так себя понимает, Что брюха не растит, А все по верхам глядит От больших от дум!.. Ты который торгуешь? Да не мни, не кум, Наблудишь — не надуешь… Шарика детски, Красны, лиловы, Очень дешёвы! Шарики детски! Эй, воротник, говоришь по-немецки? Так бери десять штук по парам, Остальные даром… Жалко, ты по-немецки слабенек, А не то — уговор лучше денет! Пожалте, старичок! Как вы — чок в чок — Вот этот пузатенький, Желтоватенький И на сердце с Катенькой… Цена не цена — Всего пятак, Да разве еще четвертак, А прибавишь гривенник для барства, — Бери с гербом государства! Шарики детски, шарики! Вам, сударики, шарики, А нам бы, сударики, на шкалики!.. Умирание
Слава богу, снова тень! Для чего-то спозаранья Надо мною целый день Длится это умиранье, Целый сумеречный день! Между старых желтых стен, Доживая горький плен, Содрогается опалый Шар на нитке, темно-алый, Между старых желтых стен! И бессильный, точно тень, В этот сумеречный день Все еще он тянет нитку И никак не кончит пытку В этот сумеречный день… Хоть бы ночь скорее, ночь! Самому бы изнемочь, Да забыться присмиренным, И уйти бы одуренным В одуряющую ночь! Только б тот над головой, Темно-алый, чуть живой, Подождал пока над ложем Быть таким со мною схожим… Этот темный, чуть живой, Там, над самой головой… ИЗ РАЗДЕЛА «РАЗМЕТАННЫЕ ЛИСТЫ»
Среди миров
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной молю ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света. 1901
Бабочка газа
Скажите, что сталось со мной? Что сердце так жарко забилось? Какое безумье волной Сквозь камень привычки пробилось? В нем сила иль мука моя, В волненье не чувствую сразу: С мерцающих строк бытия Ловлю я забытую фразу… Фонарь свой не водит ли тать По скопищу литер унылых? Мне фразы нельзя не читать, Но к ней я вернуться не в силах… Не вспыхнуть ей было невмочь, Но мрак она только тревожит: Так бабочка газа всю ночь Дрожит, а сорваться не может… СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ
ПЕСНИ С ДЕКОРАЦИЕЙ
1
Гармонные вздохи
Фруктовник. Догорающий костер среди туманной ночи под осень. Усохшая яблоня. Оборванец на деревяшке перебирает лады старой гармоники. В шалаше на соломе разложены яблоки.
Под яблонькой, под вишнею Всю ночь горят огни, — Бывало, выпьешь лишнее, А только ни-ни-ни. ……………………… Под яблонькой кудрявою Прощались мы с тобой, — С японскою державою Предполагался бой. С тех пор семь лет я плаваю, На шапке «Громобой»[130], — А вы остались павою, И хвост у вас трубой… ………………………….. Как получу, мол, пенцию, В Артуре[131] стану бой[132], Не то, так в резиденцию[133] Закатимся с тобой… ………………………. Зачем скосили с травушкой Цветочек голубой? А ты с худою славушкой Ушедши за гульбой? …………………………. Ой, яблонька, ой, грушенька, Ой, сахарный миндаль, — Пропала наша душенька, Да вышла нам медаль! …………………………. На яблоне, на вишенке Нет гусени числа… Ты стала хуже нищенки И вскоре померла. Поела вместе с листвием Та гусень белый цвет… …………………………… Хоть нам и все единственно, Конца японцу нет. …………………….. Ой, реченька желты-пески, Куплись в тебе другой… А мы уж, значит, к выписке… С простреленной ногой… ………………………….. Под яблонькой, под вишнею Сиди да волком вой… И рад бы выпить лишнее, Да лих карман с дырой. 2
Без конца и без начала
(Колыбельная)
Ночь. Керосинка чадит. Баба над зыбкой борется со сном.
Баю-баюшки-баю, Баю деточку мою! Полюбился нам буркот, Что буркотик, серый кот… Как вечор на речку шла, Ночевать его звала. «Ходи, Васька, ночевать, Колыбель со мной качать!» ……………………………. Выйду, стану в ворота, Встречу серого кота… Ба-ай, ба-ай, бай-баю, Баю милую мою… ……………………. Я для того для дружка Нацедила молока… ……………………….. Кот латушку облизал, Облизавши, отказал. ……………………….. Отказался напрямик: (Будешь спать ты, баловник?) «Вашей службы не берусь: У меня над губой ус. Не иначе, как в избе Тараканов перебей. Тараканы ваши злы. Съели в избе вам углы. Как бы после тех углов Да не съели мне усов». …………………………. Баю-баю, баю-бай, Поскорее засыпай. ………………………… Я кота за те слова Коромыслом оплела… Коромыслом по губы: «Не порочь моей избы. Молока было не пить, Чем так подло поступить? …………………………….. (Сердито.)
Долго ж эта маета? Кликну черного кота… Черный кот-то с печки шасть, — Он ужо тебе задасть… Вынимает ребенка из зыбки и закачивает.
(Тише.)
А ты, котик, не блуди, Приходи к бело́й груди. (Еще тише.)
Не один ты приходи, Сон-дрему с собой веди… (Сладко зевая.)
А я дитю перевью, А кота за верею. Пробует положить ребенка. Тот начинает кричать.
(Гневно.)
Расстрели тебя пострел, Ай ты нынче очумел? ……………………….. Тщетно борется с одолевающим сном.
Баю-баюшки-баю… Баю-баюшки-баю… ……………………… 3
Колокольчики
Глухая дорога. Колокольчик в зимнюю ночь рассказывает путнику свадебную историю.
Динь-динь-динь, Дини-дини… Дидо Ладо, Дидо Ладо, Лиду диду ладили, Дида Лиде ладили, Ладили, не сладили, Деду надосадили. День делали, Да день не делали, Дела не доделали, Головы-то целы ли? Ляду дида надо ли — Диду баню задали. Динь-динь-динь, дини-динь… Колоколы — балаболы, Колоколы-балаболы, Накололи, намололи, Дале боле, дале боле… Накололи, намололи, Колоколы-балаболы. Лопотуньи налетели, Болмоталы навязали, Лопотали-хлопотали, Лопотали, болмотали, Лопоталы поломали. Динь! Ты бы, дид, не зеньками, Ты бы, диду, деньгами… Деньгами, деньгами… Долго ли, не долго ли, Лиде шубу завели… Холили — не холили, Волили — неволили, Мало ль пили, боле лили, Дида Ладу золотили. Дяди ли, не дяди ли, Ладили — наладили… Ой, пила, пила, пила, Диду пива не дала: Диду Лиду надобе, Ляду дида надобе. Ой, динь, динь, динь — дини, динь, дини, динь, Деньги дида милые, А усы-то сивые… Динь! День. Дан вам день… Долго ли вы там? Мало было вам? Вам? Дам По губам. По головам Дам. Буби-буби-бубенцы-ли, Мы ли ныли, вы ли ныли, Бубенцы ли, бубенцы ли… День, дома бы день, День один… Колоколы-балаболы, Мало лили, боле пили, Балаболы потупили… Бубенцы-бубенчики, Малые младенчики, Болмоталы вынимали, Лопоталы выдавали, Лопотали, лопотали… Динь… Колоколы-балаболы… Колоколы-балаболы… 30 марта 1906
Вологодский поезд
СТАРЫЕ ЭСТОНКИ[134]
Из стихов кошмарной совести
Если ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли, — приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» ………………………………….. Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки… <?>
Сомов К. А.
Арлекин и смерть
Акварель, гуашь. 1907
Государственная Третьяковская галерея
ПЕТР ПОТЕМКИН[135]
Свобода, Сожаление и Читатель[136]
Однажды нам была дарована Свобода, Но, к Сожалению, такого рода, Что в тот же миг куда-то затерялась… Тебе, Читатель мой, она не попадалась? <1905>
Дубасов и Свечка
Придя к Дубасову[137], копеечная Свечка С ним о заслугах стала толковать И утверждать, Что он пред ней смиренная овечка. «Превосходительный, судите сами вы, — Так Свечка говорила, — Сожгли вы только треть Москвы, А я так всю Москву спалила». <1905>
Пешка, Король и Ферязь
Шахматная басня
В своем бессилии уверясь, Сказала Пешка: «Друг мой Ферязь, Скажи мне, отчего, как я ни бьюсь, Все в Короли не проберусь, Хотя, не скрою, Фигурой сделаться могу любою?» «Утешься, не горюй о том, — Ей Ферязь говорит с усмешкой. — Ты не бываешь королем, Зато Король бывает Пешкой». <1905>
Манифест и таратайка
Наняв газетчик таратайку, Пук манифестов[138] вез с собою, Но, подвернувшись под нагайку, Лечим был преданной женою. Читатель, в басне сей, откинув манифесты, Здесь помещенные не к месту, Ты только это соблюди: Чтоб не попробовать нагайки, Не езди ты на таратайке, Да и пешком не выходи. <1905 или 1906>
