ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗОЛОТО В ЛАЗУРИ»
(1904)
Из цикла «Золото в лазури»
Золотое руно
Посвящено Э. К. Метнеру[113]
1 Золотея, эфир просветится и в восторге сгорит. А над морем садится ускользающий, солнечный щит. И на море от солнца золотые дрожат языки. Всюду отблеск червонца среди всплесков тоски. Встали груди утесов средь трепещущей солнечной ткани. Солнце село. Рыданий полон крик альбатросов: «Дети солнца, вновь холод бесстрастья! Закатилось оно — золотое, старинное счастье — золотое руно!» Нет сиянья червонца. Меркнут светочи дня. Но везде вместо солнца ослепительный пурпур огня. <Апрель 1903>
Москва
2 Пожаром склон неба объят… И вот аргонавты нам в рог отлетаний трубят… Внимайте, внимайте… Довольно страданий! Броню надевайте из солнечной ткани! Зовет за собою старик аргонавт, взывает трубой золотою: «За солнцем, за солнцем, свободу любя, умчимся в эфир голубой!..» Старик аргонавт призывает на солнечный пир, трубя в золотеющий мир. Все небо в рубинах, Шар солнца почил. Все небо в рубинах над нами. На горных вершинах наш Арго, наш Арго, готовясь лететь, золотыми крылами забил. Земля отлетает… Вино мировое пылает пожаром опять: то огненным шаром блистать выплывает руно золотое, искрясь. И, блеском объятый, светило дневное, что факелом вновь зажжено, несясь, настигает наш Арго крылатый. Опять настигает свое золотое руно… <Октябрь 1903>
Москва
Образ Вечности
Бетховену
Образ возлюбленной — Вечности — встретил меня на горах. Сердце в беспечности. Гул, прозвучавший в веках. В жизни загубленной образ возлюбленной, образ возлюбленной — Вечности, с ясной улыбкой на милых устах. Там стоит, там манит рукой… И летит мир предо мной — вихрь крутит серых облак рой. Полосы солнечных струй златотканые в облачной стае горят… Чьи-то призывы желанные, чей-то задумчивый взгляд. Я стар — сребрится мой ус и темя, но радость снится. Река, что время: летит — кружится… Мой челн сквозь время, сквозь мир помчится. И умчусь сквозь века в лучесветную даль… И в очах старика не увидишь печаль. Жизни не жаль мне загубленной. Сердце полно несказанной беспечности — образ возлюбленной, образ возлюбленной — Вечности!.. <Апрель 1903>
Душа мира
Вечной тучкой несется, улыбкой беспечной, улыбкой зыбкой смеется. Грядой серебристой летит над водою — — лучисто — волнистой грядою. Чистая, словно мир, вся лучистая — золотая заря, мировая душа. За тобой бежишь, весь горя, как на пир, как на пир спеша. Травой шелестишь: «Я здесь, где цветы… Мир вам…» И бежишь, как на пир, но ты — Там… Пронесясь ветерком, ты зелень чуть тронешь, ты пахнёшь холодком и, смеясь, вмиг в лазури утонешь, улетишь на крыльях стрекозовых. С гвоздик малиновых, с бледно-розовых кашек — ты рубиновых гонишь букашек. 1902
Из цикла «Образы»
Маг[114]
В. Я. Брюсову
Я в свисте временных потоков, мой черный плащ мятежно рвущих. Зову людей, ищу пророков, о тайне неба вопиющих. Иду вперед я быстрым шагом. И вот — утес, и вы стоите в венце из звезд упорным магом, с улыбкой вещею глядите. У ног веков не стройный рокот, катясь, бунтует в вечном сне. И голос ваш — орлиный клекот — растет в холодной вышине. В венце огня над царством скуки, над временем вознесены — застывший маг, сложивший руки, пророк безвременной весны. 1903
Утро
1 Грядой пурпурной проходят облачка всё той же сменой. В них дышит пламень. Отхлынет прочь волна, разбившись бурной шипучей пеной о камень. Из чащи вышедший погреться, фавн лесной, смешной и бородатый, копытом бьет на валуне. Поет в волынку гимн весне, наморщив лоб рогатый. У ног его вздохнет волна и моется. Он вдаль бросает взгляды. То плечи, то рука играющей наяды меж волн блеснет и скроется… 2 В небе туча горит янтарем. Мглой курится. На туманном утесе забила крылом белоснежная птица. Водяная поет. Волоса распускает. Скоро солнце взойдет, и она, будто сказка, растает. И невольно грустит. И в алмазах ресницы. Кто-то, милый, кричит. Это голос восторженной птицы. Над морскими сапфирами рыбьим хвостом старец старый трясет, грозовой и сердитый. Скоро весь он рассеется призрачным сном, желто-розовой ценой покрытый. Солнце тучу перстом огнезарным пронзило. И опять серебристым крылом эта птица забила. 1902
Москва
Из цикла «Багряница в терниях»
Осень
1 Огромное стекло в оправе изумрудной разбито вдребезги под силой ветра чудной — огромное стекло в оправе изумрудной. Печальный друг, довольно слез — молчи! Как в ужасе застывшая зарница, луны осенней багряница. Фатою траурной грачи несутся — затенили наши лица. Протяжно дальний визг окрестность опояшет. Полынь метлой испуганно нам машет. И красный лунный диск в разбитом зеркале, чертя рубины, пляшет. 2 В небесное стекло с размаху свой пустил железный молот… И молот грянул тяжело. Казалось мне — небесный свод расколот. И я стоял, как вольный сокол. Беспечно хохотал среди осыпавшихся стекол. И что-то страшное мне вдруг открылось. И понял я — замкнулся круг, и сердце билось, билось, билось. Раздался вздох ветров среди могил: «Ведь ты, убийца, себя убил, — убийца!» Себя убил. За мной пришли. И я стоял, побитый бурей сокол — молчал среди осыпавшихся стекол. <Август 1903>
Серебряный Колодезь
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПЕПЕЛ»
(1909)
Из цикла «Россия»
Отчаянье
Довольно: не жди, не надейся — Рассейся, мой бедный народ! В пространство пади и разбейся За годом мучительный год! Века нищеты и безволья. Позволь же, о родина мать, В сырое, в пустое раздолье, В раздолье твое прорыдать: Туда, на равнине горбатой, Где стая зеленых дубов Волнуется купой подъятой, В косматый свинец облаков, Где по полю Оторопь рыщет, Восстав сухоруким кустом, И в ветер пронзительно свищет Ветвистым своим лоскутом, Где в душу мне смотрят из ночи, Поднявшись над сетью бугров, Жестокие, желтые очи Безумных твоих кабаков, — Туда, — где смертей и болезней Лихая прошла колея, — Исчезни в пространство, исчезни, Россия, Россия моя! <Июль 1908>
Серебряный Колодезь
Деревня
Г. А. Рачинскому[115]
Снова в поле, обвеваем Легким ветерком. Злое поле жутким лаем Всхлипнет за селом. Плещут облаком косматым По полям седым Избы, роем суковатым Изрыгая дым. Ощетинились их спины, Как сухая шерсть. День и ночь струят равнины В них седую персть. Огоньками злых поверий Там глядят в простор, Как растрепанные звери Пав на лыс-бугор. Придавила их неволя, Вы — глухие дни. За бугром с пустого поля Мечут головни, И над дальним перелеском Просверкает пыл: Будто змей взлетает блеском Искрометных крыл. Журавель кривой подъемлет, Словно палец, шест. Сердце оторопь объемлет, Очи темень ест. При дороге в темень сухо Чиркает сверчок. За деревней тукнет глухо Дальний колоток. С огородов над полями Взмоется лоскут. Здесь встречают дни за днями: Ничего не ждут. Дни за днями, год за годом: Вновь за годом год. Недород за недородом. Здесь — немой народ. Пожирают их болезни, Иссушает глаз… Промерцает в синей бездне — Продрожит — алмаз, Да заря багровым краем Над бугром стоит. Злое поле жутким лаем Всхлипнет; и молчит. 1908
Серебряный Колодезь
Шоссе
Д. В. Философову[116]
За мною грохочущий город На склоне палящего дня. Уж ветер в расстегнутый ворот Прохладой целует меня. В пространство бежит — убегает Далекая лента шоссе. Лишь перепел серый мелькает, Влетая, ныряя в овсе. Рассыпались по полю галки. В деревне блеснул огонек. Иду. За плечами на палке Дорожный висит узелок. Слагаются темные тени В узоры промчавшихся дней. Сижу. Обнимаю колени На груде дорожных камней. Сплетается сумрак крылатый В одно роковое кольцо. Уставился столб полосатый Мне цифрой упорной в лицо. <Август 1904>
Ефремов
Из окна вагона
Эллису[117]
Поезд плачется. В дали родные Телеграфная тянется сеть. Пролетают поля росяные. Пролетаю в поля: умереть. Пролетаю: так пусто, так голо… Пролетают — вон там и вон здесь — Пролетают — за селами села, Пролетает — за весями весь; И кабак, и погост, и ребенок, Засыпающий там у грудей; Там — убогие стаи избенок, Там — убогие стаи людей. Мать Россия! Тебе мои песни, — О немая, суровая мать! — Здесь и глуше мне дай, и безвестней Непутевую жизнь отрыдать. Поезд плачется. Дали родные. Телеграфная тянется сеть — Там — в пространства твои ледяные С буреломом осенним гудеть. <Август 1908>
Суйда
Телеграфист
С. Н. Величкину[118]
Окрестность леденеет Туманным октябрем. Прокружится, провеет И ляжет под окном, — И вновь взметнуться хочет Большой кленовый лист. Депешами стрекочет В окне телеграфист. Служебный лист исчертит. Руками колесо Докучливое вертит, А в мыслях — то и се. Жена болеет боком, А тут — не спишь, не ешь, Прикованный потоком Летающих депеш. В окне кустарник малый. Окинет беглый взгляд — Протянутые шпалы В один тоскливый ряд, Вагон, тюки, брезенты Да гаснущий закат… Выкидывает ленты, Стрекочет аппарат. В лесу сыром, далеком Теряются пески, И еле видным оком Мерцают огоньки. Там путь пространства чертит… Руками колесо Докучливое вертит; А в мыслях — то и се. Детишки бьются в школе Без книжек (где их взять!): С семьей прожить легко ли Рублей на двадцать пять: На двадцать пять целковых — Одежа, стол, жилье. В краях сырых, суровых Тянись, житье мое! — Вновь дали мерит взором: Сырой, осенний дым Над гаснущим простором Пылит дождем седым. У рельс лениво всхлипнул Дугою коренник, И что-то в ветер крикнул Испуганный ямщик. Поставил в ночь над склоном Шлагбаум пестрый шест: Ямщик ударил звоном В простор окрестных мест. Багрянцем клен промоет — Промоет у окна. Домой бы! Дома ноет, Без дел сидит жена, — В который раз, в который, С надутым животом!.. Домой бы! Поезд скорый В полях вопит свистком; Клокочут светом окна — И искр мгновенный сноп Сквозь дымные волокна Ударил блеском в лоб. Гремя, прошли вагоны. И им пропел рожок. Зеленый там, зеленый, На рельсах огонек… Стоит он на платформе, Склонясь во мрак ночной, — Один, в потертой форме, Под стужей ледяной. Слезою взор туманит. В костях озябших — лом. А дождик барабанит Над мокрым козырьком. Идет (приподнял ворот) К дежурству — изнемочь. Вдали уездный город Кидает светом в ночь. Всю ночь над аппаратом Он пальцем в клавиш бьет. Картонным циферблатом Стенник ему кивнет. С речного косогора В густой, в холодный мрак — Он видит — семафора Взлетает красный знак. Вздыхая, спину клонит; Зевая над листом, В небытие утонет, Затянет вечным сном Пространство, время, бога И жизнь, и жизни цель — Железная дорога, Холодная постель. Бессмыслица дневная Сменяется иной — Бессмыслица дневная Бессмыслицей ночной. Листвою желтой, блеклой, Слезливой, мертвой мглой Постукивает в стекла Октябрьский дождик злой. Лишь там на водокачке Моргает фонарек. Лишь там в сосновой дачке Рыдает голосок. В кисейно нежной шали Девица средних лет Выводит на рояли Чувствительный куплет. 1906–1908
Серебряный Колодезь
Арестанты
В. П. Поливанову[119]
Много, брат, перенесли На веку с тобою бурь мы. Помнишь — в город нас свезли. Под конвоем гнали в тюрьмы. Била ливнем нас гроза: И одежда перемокла. Шел ты, в даль вперив глаза, Неподвижные, как стекла. Заковали ноги нам В цепи. Вспоминали по утрам Степи. За решеткой в голубом Быстро ласточки скользили. Коротал я время сном В желтых клубах душной пыли. Ты не раз меня будил. Приносил нам сторож водки. Тихий вечер золотил Окон ржавые решетки. Как с убийцей, с босяком, С вором, Распевали вечерком Хором. Здесь, на воле, меж степей Вспомним душные палаты, Неумолчный лязг цепей, Наши серые халаты. Не кручинься, брат, о том, Что морщины лоб изрыли. Всё забудем: отдохнем — Здесь, в волнах седой ковыли. 1904
Серебряный Колодезь
Песенка комаринская
Шел калика, шел неведомой дороженькой — Тень ползучую бросал своею ноженькой. Протянулись страны хмурые, мордовские — Нападали силы-прелести бесовские. Приключилось тут с каликою мудреное: Уж и кипнем закипала степь зеленая. Тень возговорит калике гласом велием: «Отпусти меня, калика, со веселием. Опостылело житье мне мое скромное, Я пройдусь себе повадочкою темною». Да и втапоры калику опрокидывала; Кафтанишко свой по воздуху раскидывала. Кулаками-тумаками бьет лежачего — Вырастает выше облака ходячего. Над рассейскими широкими раздольями Как пошла кидаться в люд хрестьянский кольями. Мужикам, дьякам, попам она поповичам Из-под ног встает лихим Сморчом-Сморчовичем. А и речи ее дерзкие, бесовские: «Заведу у вас порядки не таковские; Буду водочкой опаивать-угащивать: Свое брюхо на напастиях отращивать. Мужичище-кулачище я почтеннейший: Подпираюсь я дубиной здоровеннейшей!» Темным вихорем уносит подорожного Со пути его прямого да не ложного. Засигает он в кабак кривой дорожкою; Загуторит, засвистит своей гармошкою: «Ты такой-сякой комаринский дурак: Ты ходи-ходи с дороженьки в кабак. Ай люли-люли люли-люли-люли: Кабаки-то по всея Руси пошли!..» ___ А и жизнь случилась втапоры дурацкая: Только ругань непристойная, кабацкая. Кабаки огнем моргают ночкой долгою Над Сибирью, да над Доном, да над Волгою. То и свет, родимый, видеть нам прохожего — Видеть старого калику перехожего. Все-то он гуторит, все-то сказы сказывает, Все-то посохом, сердешный, вдаль указывает: На житье-бытье-де горькое да о́ховое Нападало тенью чучело гороховое. <Июнь 1907>
Петровское
Русь
Поля моей скудной земли Бон там преисполнены скорби. Холмами пространства вдали Изгорби, равнина, изгорби! Косматый, далекий дымок. Косматые в далях деревни. Туманов косматый поток. Просторы голодных губерний. Просторов простертая рать: В пространствах таятся пространства. Россия, куда мне бежать От голода, мора и пьянства? От голода, холода тут И мерли, и мрут миллионы. Покойников ждали и ждут Пологие скорбные склоны. Там Смерть протрубила вдали В леса, города и деревни, В поля моей скудной земли, В просторы голодных губерний. 1908
Серебряный Колодезь
Родина
В. П. Свентицкому[120]
Те же росы, откосы, туманы, Над бурьянами рдяный восход, Холодеющий шелест поляны, Голодающий, бедный народ; И в раздолье, на воле — неволя; И суровый свинцовый наш край Нам бросает с холодного поля — Посылает нам крик: «Умирай — Как и все умирают…» Не дышишь, Смертоносных не слышишь угроз: Безысходные возгласы слышишь И рыданий, и жалоб, и слез. Те же возгласы ветер доносит; Те же стаи несытых смертей Над откосами косами косят, Над откосами косят людей. Роковая страна, ледяная, Проклята́я железной судьбой — Мать Россия, о родина злая, Кто же так подшутил над тобой? 1908
Москва
Из цикла «Паутина»
Паук
Нет, буду жить — и буду пить Весны благоуханный запах. Пусть надо мной, где блещет нить, Звенит комар в паучьих лапах. Пусть на войне и стон, и крик, И дым пороховой — пусть едок, — Зажгу позеленевший лик В лучах, блеснувших напоследок, Пусть веточка росой блеснет; Из-под нее, горя невнятно, Пусть на меня заря прольет Жемчужно-розовые пятна… Один. Склонился на костыль. И страстного лобзанья просит Душа моя… И ветер пыль В холодное пространство бросит, — В лазуревых просторах носит. И вижу: Ты бежишь в цветах Под мраморною, старой аркой И пурпуровых своих шелках И в шляпе с кисеею яркой. Ты вот: застенчиво мила, Склоняешься в мой лед и холод; Ты не невестой мне цвела: Жених твой и красив, и молод. Дитя, о улыбнись, — дитя! Вот рук — благоуханных лилий — Браслеты бледные, — блестя, Снопы лучей озолотили. Но урони, смеясь сквозь боль, Туда, где облака-скитальцы, — Ну, урони желтофиоль В мои трясущиеся пальцы! Ты вскрикиваешь, шепчешь мне: «Там, где ветвей окрестились дуги, Смотри, — крестовик в вышине Повис на серебристом круге…» Смеешься, убегаешь вдаль; Там улыбнулась в дали вольной. Бежишь — а мне чего-то жаль. Ушла — а мне так больно, больно… Так в бирюзовую эмаль Над старой, озлащенной башней Касатка малая взлетит — И заюлит, и завизжит, Не помня о грозе вчерашней; За ней другая — и смотри: За ней, повизгивая окол, В лучах пурпуровой зари Над глянцем колокольных стекол — Вся черная ее семья… Грызет меня тоска моя. И мне кричат издалека — Из зарослей сырой осоки, Что я похож на паука: Прислушиваюсь… Смех далекий, Потрескиванье огонька… Приглядываюсь… Спит река… В туманах — берегов излучья… Туда грозит моя рука, Сухая, мертвая… паучья… Иду я в поле за плетень. Рожь тюкает перепелами; Пред изумленными очами Свивается дневная сень. И разольется над лугами В ночь умножаемая тень — Там отверзаемыми мглами, Испепеляющими день. И над обрывами откоса, И над прибрежною косой Попыхивает папироса, Гремит и плачет колесо. И зеленеющее просо Разволновалось полосой… Невыразимого вопроса — Проникновение во всё… Не мирового ль там хаоса Забормотало колесо? 1908
Москва
Из цикла «Город»
Праздник
В. В. Гофману[121]
Слепнут взоры: а джиорно[122] Освещен двухсветный зал. Гость придворный непритворно Шепчет даме мадригал, — Контредансом, контредансом[123] Завиваясь в «chinoise»[124] Искры прыщут по фаянсам, По краям хрустальных ваз. Там — вдали — проходит полный Седовласый кавалер. У окна вскипают волны Разлетевшихся портьер. Обернулся: из-за пальмы Маска черная глядит. Плещут струи красной тальмы В ясный блеск паркетных плит. «Кто вы, кто вы, гость суровый, — Что вам нужно, домино?» Но, закрывшись в плащ багровый, Удаляется оно. Прислонился к гобелэнам, Он белее полотна… А в дверях шуршит уж трэном Гри-де-перлевым[125] жена. Искры прыщут по фаянсам, По краям хрустальных ваз. Контредансом, контредансом Вьются гости в «chinoise». <Июль 1908>
Серебряный Колодезь
ИЗ КНИГИ СТИХОВ
«КОРОЛЕВНА И РЫЦАРИ»
(1919)
Родина
Наскучили Старые годы… Измучили: Сердце, Скажи им: «Исчезните, старые Годы!» И старые Годы Исчезнут. Как тучи, невзгоды Проплыли. Над чащей И чище и слаще Тяжелый, сверкающий воздух; И — отдыхи… В сладкие чащи Несутся зеленые воды. И песня знакомого Гнома Несется вечерним приветом. «Вернулись Ко мне мои дети Под розовый куст розмарина… Склоняюсь над вами Цветами Из старых столетий…. Ты, злая година, — Рассейся! В уста эти влейся — О нектар! — Тяжелый, сверкающий воздух Из пьяного сладкого кубка. Проснулись: Вернулись! <Апрель 1909>
