22 февраля, 1907
Чертовы качели
В тени косматой ели Над шумною рекой Качает черт качели Мохнатою рукой. Качает и смеется, Вперед, назад, Вперед, назад. Доска скрипит и гнется, О сук тяжелый трется Натянутый канат. Снует с протяжным скрипом Шатучая доска, И черт хохочет с хрипом, Хватаясь за бока. Держусь, томлюсь, качаюсь, Вперед, назад, Вперед, назад, Хватаюсь и мотаюсь, И отвести стараюсь От черта томный взгляд. Над верхом темной ели Хохочет голубой: «Попался на качели, Качайся, черт с тобой». В тени косматой ели Визжат, кружась гурьбой: «Попался на качели, Качайся, черт с тобой». Я знаю, черт не бросит Стремительной доски, Пока меня не скосит Грозящий взмах руки, Пока не перетрется, Крутяся, конопля, Пока не подвернется Ко мне моя земля. Взлечу я выше ели, И лбом о землю трах. Качай же, черт, качели, Всё выше, выше… ах! 14 июня 1907
На Волге
Плыву вдоль волжских берегов, Гляжу в мечтаньях простодушных На бронзу яркую лесов, Осенней прихоти послушных. И тихо шепчет мне мечта: «Кончая век, уже недолгий, Приди в родимые места И догорай над милой Волгой». И улыбаюсь я, поэт, Мечтам сложивший много песен, Поэт, которому весь свет Для песнопения стал тесен. Скиталец вечный, ныне здесь, А завтра там, опять бездомный, Найду ли кров себе и весь, Где положу мой посох скромный? 21 сентября 1915
Волга. Кострома — Нагорево
ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ[72]
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КОРМЧИЕ ЗВЕЗДЫ»
(1903)
Из цикла «Порыв и грани»
Покорность
И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может.[73]
Пушкин Ты любишь горестно и трудно.
Пушкин Иду в вечерней мгле под сводами древес. Звезда, как перл слезы, на бледный лик небес Явилась и дрожит… Иду, как верный воин, — Устал — и мужествен. Унылый дух спокоен… Эоны[74] долгие, светило, ты плывешь; Ты мой летучий век, как день, переживешь; Мы — братья чуждые: но мой привет печальный Тебе сопутствует в твоей дороге дальной! Светило братское, во мне зажгло ты вновь Неутолимую, напрасную любовь! Детей творения, нас, в разлученной доле, Покорность единит единой вечной Воле. Как осенью листы, сменяясь без конца, Несутся смертные дыханием Отца; Простертые, на миг соединяют руки — И вновь гонимы в даль забывчивой разлуки… Сосредоточив жар, объемлющий весь мир, Мы любим в Женщине его живой кумир: Но в грани существа безвыходно стесненный, Наш тайный, лучший пыл умрет неизъясненный… Иду. В лазури ночь и веет, и парит; Светило вечное торжественней горит: А долу дышит мгла, влажней густые тени, И тленьем пахнет лес, подобный смертной сени. Покорностъ! нам испить три чаши суждено: Дано нам умереть, как нам любить дано; Гонясь за призраком — и близким, и далеким, — Дано нам быть в любви и в смерти одиноким. Из цикла «Дионису»
Музыка
Голос музыки
Мой отец — Оный алчущий бог, что нести восхотел Воплощений слепых цветно-тканый удел, Многострадную, страстную долю. И поит он, и пенит сосуд бытия, И лиют, не вместив, золотые края Неисчерпно-кипящую волю. Но, как облак златой, Я рождаюсь из пены, в громах пролитой, И несусь, и несу Неизбытых пыланий глухую грозу, И рыдаю в пустынях эфира… Человеческий голос
И меня, и меня, Ненасытного семя и светоч огня, На шумящие бурно возьми ты крыла! Как тебя, Несказанная воля мне сердце зажгла; Нерожденную Землю объемлю, любя, — И колеблю узилище мира! Листопад
В чаще багряной Мраморный Пан[75] С праздной свирелью Дремлет у влаги: «Дуй, Аквилон[76], В мою свирель, Мой сон лелея! Ярче алейте, Хладные зори, Пред долгой ночью! Дольше кружитесь, Желтые листья, Над влагой черной! Ждет терпеливо Судьбы неизбежной Темное лоно…» Желтые листья Ветр гонит к поблекшему брегу; Царственный лебедь скользит между них, А важная Муза героев, С мраморным свитком, Вперила на волны Незрящие зрящие очи — И думает думу: «Над темным лоном судеб, Обагренным жатвой падучей Мгновенной жизни, Как царственный лебедь, Скользит ваш смертный соперник, Титаноубийцы, — Среди поколений летучих — Муж Рока! — И мерит бестрепетным оком Бездонные тайны; И, в омут времен недвижимых Глядясь, узнаёт Лелеемый влагой дремучей — Свой образ…» Из цикла «Геспериды»
Тризна Диониса[77]
Зимой, порою тризн вакхальных, Когда менад безумный хор Смятеньем воплей погребальных Тревожит сон пустынных гор, — На высотах, где Мельпомены[78] Давно умолкнул страшный глас И меж развалин древней сцены Алтарь вакхический угас, — В благоговенье и печали Воззвав к тому, чей был сей дом, Менаду[79] новую венчали Мы Дионисовым венцом: Сплетались пламенные розы С плющом, отрадой дерзких нег, И на листах, как чьи-то слезы, Дрожа, сверкал алмазный снег… Тогда пленительно-мятежной Ты песнью огласила вдруг Покрытый пеленою снежной Священный Вакхов полукруг. Ты пела, вдохновеньем оргий И опьяняясь, и пьяня, И беспощадные восторги, И темный гроб земного дня: «Увейте гроздьем тирсы, чаши! Властней богов, сильней Судьбы, Несите упоенья ваши! Восстаньте — боги, не рабы! Земных обетов и законов Дерзните преступить порог, — И в муке нег, и в пире стонов Воскреснет исступленный бог!..» Дул ветер; осыпались розы; Склонялся скорбный кипарис… Обнажены, роптали лозы: «Почил великий Дионис!» И с тризны мертвенно-вакхальной Мы шли, туманны и грустны; И был далек земле печальной Возврат языческой весны. <1898>
Орфей[80]
Не Судьба — незрячий пастырь — властным посохом, Орфей! — Боги путь твой указали промыслительной рукой, И склонили путь рыданий к безнадежным глубинам, И живым увидеть оком дали тихой Смерти дол. И томительной неволи, умолительный певец, Вечны створы бледноликий пред тобой разверз Аид! Даровали мудро боги невредиму быть певцу В преисподней, скрытой милой цветоносною землей. В сумрак бездны, над которой наш беспечный хор скользит, Он доверчиво нисходит к рою зыблемых теней. Видит ловчий лет Эриний[81] на пахучий крови след, Видит пленных вечный ужас в медяных тюрьмах Горгон[82]. И, с Харитой[83] неразлучен, уклонясь от многих рук, К нам восходит и заводит победительный пеан[84]. 
Сомов К. А.
Фронтиспис книги стихов Вяч. Иванова «Cor ardens»
(Москва, изд-во «Скорпион», 1911)
Акварель, гуашь, тушь, кисть, перо
Государственная Третьяковская галерея
Из цикла «Ореады»
Вечность и Миг
Играет луч, на гранях гор алея; Лучится дум крылатая беспечность… Не кровью ль истекает сердце, млея?.. Мгновенью ль улыбнулась, рдея, Вечность? Лобзаньем ли прильнуло к ней Мгновенье?.. Но всходит выше роковая млечность. Пугливый дух приник в благоговенье: Гость бледный входит в льдистый дом к Бессмертью, И синей мглой в снегах легло Забвенье… Молчанье! Вечность там, одна со Смертью! Из цикла «Дистихи»
Тихий фиас
С маской трагической мы заедино мыслить привыкли Бурю страстных речей, кровь на железе мечей. Древний фиас[85] Мельпомены, ступень у фимелы[86] прищельцам Дай! Герои встают; проникновенно глядят; Красноречивые губы, безмолвно-страдальные, сжаты; Тайный свершается рок в запечатленных сердцах. Бремя груди тесной — тяжелую силу — Титаны[87] Вылили в ярой борьбе: внуки выносят в себе. Демон
Ваши на сводах небес бремена престольные, боги! Твой, их превыше, висит трон своевластный, Судьба! Все вы, что вне человека, одержите, вечные силы! Дух же таинственно вы предали в чуждую власть. В духе людском недвижно царит обитатель незримый, Чьим послушный толчкам слепо бредет человек. К лучшему знает он путь, и путь он знает в погибель; Но не противься ему: он седмерицею мстит. ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПРОЗРАЧНОСТЬ»
(1904)
Прозрачность
Прозрачность! купелью кристальной Ты твердь улегчила — и тонет Луна в среброзарности сизой. Прозрачность! Ты лунною ризой Скользнула на влажные лона; Пленила дыхания мая, И звук отдаленного лая, И призраки тихого звона. Что полночь в твой сумрак уронит, В бездонности тонет зеркальной. Прозрачность! колдуешь ты с солнцем, Сквозной раскаленностью тонкой Лелея пожар летучий; Колыша под влагой зыбучей, Во мгле голубых отдалений, По мхам малахитным узоры; Граня снеговерхие горы Над смутностью дольних селений; Простор раздражая звонкий Под дальним осенним солнцем. Прозрачность! воздушною лаской Ты спишь на челе Джоконды[88], Дыша покрывалом стыдливым. Прильнула к устам молчаливым — И вечностью веешь случайной; Таящейся таешь улыбкой, Порхаешь крылатостью зыбкой, Бессмертною, двойственной тайной. Прозрачность! божественной маской Ты реешь в улыбке Джоконды. Прозрачность! улыбчивой сказкой Соделай видения жизни, Сквозным — покрывало Майи![89] Яви нам бледные раи За листвою кущ осенних; За радугой легкой — обеты; Вечерние скорбные светы За цветом садов весенних! Прозрачность! божественной маской Утишь изволения жизни. ИЗ СБОРНИКА «COR ARDENS»[90]
(1911–1912)
Из цикла «Солнце — сердце»
Хвала Солнцу
О Солнце! вожатый ангел божий С расплавленным сердцем в разверстой груди! Куда нас влечешь ты, на нас непохожий, Пути не видящий пред собой впереди? Предвечный солнца сотворил и планеты. Ты — средь ангелов-солнц! Мы — средь темных планет… Первозданным светом вы, как схимой, одеты: Вам не светят светы, — вам солнца нет! Слепцы Любви, вы однажды воззрели, И влечет вас, приливом напухая в груди, Притяженный пламень к первоизбранной цели, — И пути вам незримы в небесах впереди. И в расплавленном лоне пока не иссякла Вихревой пучины круговратная печь, — Нас, зрящих и темных, к созвездью Геракла, Вожатый слепец, ты будешь влечь! Любовью ты будешь истекать неисчерпной К созвездью родному, — и влечь, — и влечь! В веках ты поволил венец страстотерпный Христа-Геракла[91] своим наречь! Завет Солнца
Солнце ясное восходит, Солнце красное заходит, Солнце белое горит Во свершительном притине — И о жертвенной судьбине Солнцу-сердцу говорит: «Ты, сжимаясь, разжимаясь, Замирая, занимаясь Пылом пламенным, горишь, Сердце, брат мой неутомный, И в своей неволе темной Светлый подвиг мой творишь! Истекаешь неисчерпно, Поникаешь страстотерпно Во притине роковом; Весь ты — радость, ранним-рано, Брат мой, — весь ты кровь и рана На краю вечеровом! Будь же мне во всем подобен: Бескорыстен и незлобен, И целительно-могуч, Сердце, — милостный губитель, Расточитель, воскреситель, Из себя воскресший луч! От себя я возгораюсь, Из себя я простираюсь, Отдаюсь во все концы, И собою твердь и землю, Пышно-распятый, объемлю: Раздели мои венцы, — Острия и лалы терна, Как венчаемый покорно, Помазуемый в цари! Уподобься мне в распятье, Распростри свое объятье — И гори, гори, гори!» Сердце Диониса
Осияв алмазной славой, Снеговерхий, двоеглавый, — В день избранный, — ясногранный, за лазурной пеленой Узкобрежной Амфитриты[92], Где купаются Хариты, — Весь прозрачностью повитый И священной тишиной, — Ты предстал, Парнас венчанный, в день избранный, предо мной! Сердце, сердце Диониса под своим святым курганом, Сердце отрока Загрея, обреченного Титанам,[93] Что, исторгнутое, рдея, трепетало в их деснице, Действо жертвенное дея, скрыл ты в солнечной гробнице, — Сердце древнего Загрея, о таинственный Парнас! И до дня, в который Гея[94], — мать Земля сырая, Гея, — Как божественная Ниса[95], просветится заленея, — Сердце Солнца-Диониса утаил от буйных нас. Из цикла «Година гнева»
Озимь
Как осенью ненастной тлеет Святая озимь, — тайно дух Над черною могилой реет, И только душ легчайших слух Незадрожавший трепет ловит Меж косных глыб, — так Русь моя Немотной смерти прекословит Глухим зачатьем бытия… 1904
Из цикла «Сивилла»
На башне
Л. Д. Зиновьевой-Аннибал[96]
Пришелец, на башне[97] притон я обрел С моею царицей — Сивиллой[98], Над городом-мороком, — смурый орел С орлицей ширококрылой. Стучится, вскрутя золотой листопад, К товарищам ветер в оконца: «Зачем променяли свой дикий сад, Вы, дети-отступники Солнца, Зачем променяли вы ребра скал, И шепоты вещей пещеры, И ропоты моря у гордых скал, И пламенноликие сферы — На тесную башню над городом мглы? Со мной, — на родные уступы!..» И клекчет Сивилла: «Зачем орлы Садятся, где будут трупы?» Медный всадник
В этой призрачной Пальмире[99], В этом мареве полярном, О, пребудь с поэтом в мире, Ты, над взморьем светозарным Мне являвшаяся дивной Ариадной, с кубком рьяным,[100] С флейтой буйно-заунывной Иль с узывчивым тимпаном, — Там, где в гроздьях, там, где в гимнах Рдеют Вакховы экстазы… В тусклый час, как в тучах дымных Тлеют мутные топазы. Закружись стихийной пляской С предзакатным листопадом И под сумеречной маской Пой, подобная менадам! В желто-серой рысьей шкуре, Увенчавшись хвоей ельной, Вихревейной взвейся бурей, Взвейся вьюгой огнехмельной!.. Ты стоишь, на грудь склоняя Лик духовный, лик страдальный, Обрывая и роняя В тень и мглу рукой печальной Лепестки прощальной розы, — И в туманные волокна, Как сквозь ангельские слезы, Просквозили розой окна — И потухли… Все смесилось, Погасилось в волнах сизых…[101] Вот — и ты преобразилась Медленно… В убогих ризах Мнишься ты в ночи Сивиллой… Что, седая, ты бормочешь? Ты грозишь ли мне могилой? Или миру смерть пророчишь? Приложила перст молчанья Ты к устам, — и я, сквозь шепот, Слышу медного скаканья Заглушенный тяжкий топот…[102] Замирая, кликом бледным Кличу я: «Мне страшно, дева, В этом мороке победном Медно-скачущего Гнева…» А Сивилла: «Чу, как тупо Ударяет медь о плиты… То о трупы, трупы, трупы Спотыкаются копыта…» Песни из лабиринта
1
Знаки
То пело ль младенцу мечтанье? Но все я той песни полн… Мне снится лучей трепетанье, Шептанье угаданных волн. Я видел ли в грезе сонной, Младенцем, живой узор, — Сень тающей сети зеленой, С ней жидкого золота спор? Как будто вечерние воды Набросили зыбкий плен На бледно-отсветные своды, На мрамор обветренный стен. И там, в незримом просторе, За мшистой оградой плит, — Я чую, — на плиты море Волной золотой пылит… Чуть шепчет, — не шепчет, дышит, И вспомнить, вспомнить велит, — И знаки светом пишет, И тайну родную сулит. 2
Тишина
С отцом родная сидела; Молчали она и он. И в окна ночь глядела… «Чу, — молвили оба, — звон…» И мать, наклонясь, мне шепнула: «Далече — звон… Не дыши!..» Душа к тишине прильнула, Душа потонула в тиши… И слышать я начал безмолвье (Мне было три весны), — И сердцу доносит безмолвье Заветных звонов сны. 3
Память
И видел, младенцем, я море (Я рос от морей вдали): Белели на тусклом море В мерцающей мгле корабли. И кто-то гладь голубую Показывал мне из окна; И вещей душой я тоскую По чарам живого сна… И видел я робких оленей У черной воды ложбин. О, темный рост поколений! О, тайный сев судьбин! 4
Игры
Мой луг замыкали своды Исто́нченных мраморных дуг… Часы ль там играл я — иль годы — Средь бабочек, легких подруг? И там, под сенью узорной, Сидели отец и мать. Далось мне рукой проворной Крылатый луч поймать. И к ним я пришел, богатый, — Поведать новую быль… Серела в руке разжатой, Как в урне могильной, — пыль. Отец и мать глядели: Немой ли то был укор? Отец и мать глядели: Тускнел неподвижный взор… И старая скорбь мне снится, И хлынет в слезах из очей… А в темное сердце стучится Порханье живых лучей. 5
Сестра
И где те плиты порога? Из аметистных волн — Детей — нас выплыло много. Чернел колыбельный челн. Белела звезда отрады Над жемчугом утра вдали. Мы ждали у серой ограды… И все предо мной вошли. И я в притвор глубокий Ступил, — и вот — Сестра. Не знал я сестры светлоокой: Но то была — Сестра. И жалостно так возрыдала, И молвила мне: «Не забудь! Тебя я давно поджидала: Мой дар возьми в свой путь.» И нити клуб волокнистый — Воздушней, чем может спрясти Луна из мглы волнистой, — Дала и шепнула: «Прости! До тесной прости колыбели, До тесного в дугах двора, — Прости до заветной цели, Прости до всего, что — вчера…» 6
В облаках
Ночь пряжу прядет из волокон Пронизанной светом волны. И в кружево облачных окон Глядят голубые сны. И в трещинах куполов тлеет Зенит надлунных слав; И в тусклых колодцах белеет Глубоких морей расплав. В даль тихо плывущих чертогов Уводит светлая нить, — Та нить, что у тайных порогов Сестра мне дала хранить. Как звон струны заунывной, В затвор из затвора ведет, Мерцая, луч прерывный, — И пряха-Ночь прядет. И, рея в призраках зданий, Кочует душа, чутка К призывам сквозящих свиданий, За нитью живой мотка. Кочует средь кладбищ сонных И реет под сень и столпы, Где жатвы коленопреклонных, Где пляска свивает толпы, — На овчие паствы безбрежий, И в шаткий под инеем лес, Сплетеньем разостланных мрежей, По за́мкам глухим небес… И путь окрыленный долог; Но Тайной — мне ль изменить? Из полога в облачный полог Бежит, мелькая, нить… И вдруг, из глуби черной, Зигзаг ледяной возник: Увижу ль с кручи горной Разоблаченный лик? Сугробы последней поляны Алмазный застлали восклон… Сквозят и тают туманы, — И тает, сквозя, мой сон… Из цикла «Руны прибоя»
Фейерверк
Константину Сомову[103]
Замер синий сад в испуге… Брызнув в небо, змеи-дуга Огневые колесят, Миг — и сумрак оросят: Полночь пламенные плуги Нивой звездной всколосят… Саламандры[104] ль чары деют? Сени ль искристые рдеют? В сенях райских гроздья зреют!.. Не Жар-Птицы ль перья реют, Опахалом алым веют, Ливнем радужным висят? Что же огненные лозы, Как плакучие березы, Как семья надгробных ив, Косы длинные развив, Тая, тлеют, — сеют слезы, — И, как светляки в траве, Тонут в сонной синеве? Тускнут чары, тухнут грезы В похоронной синеве… И недвижные созвездья Знаком тайного возмездья Выступают в синеве. Из цикла «Северное солнце»
Москва
А. М. Ремизову[105]
Влачась в лазури, облака Истомой влаги тяжелеют. Березы никлые белеют, И низом стелется река. И Город-марево, далече Дугой зеркальной обойден, — Как солнца зарных ста знамен — Ста жарких глав затеплил свечи. Зеленой тенью поздний свет, Текучим золотом играет; А Град горит и не сгорает, Червонный зыбля пересвет. И башен тесною толпою Маячит, как волшебный стан, Меж мглой померкнувших полян И далью тускло-голубою: Как бы, ключарь мирских чудес, Всей столпной крепостью заклятий Замкнув от супротивных ратей Он некий талисман небес. Сфинксы над Невой
Волшба ли ночи белой приманила Вас маревом в поло́н полярных див, Два зверя-дива из стовратных Фив[106]? Вас бледная ль Изида[107] полонила? Какая тайна вам окаменила Жестоких уст смеющийся извив? Полночных волн немеркнущий разлив Вам радостней ли звезд святого Нила? Так в час, когда томят нас две зари И шепчутся лучами, дея чары, И в небесах меняют янтари, — Как два серпа, подъемля две тиары, Друг другу в очи — девы иль цари — Глядите вы, улыбчивы и яры. Канцона III
1 Я вопрошал полуденные волны: «К вам, волны, прихожу осиротелый: Как одиноким быть — и быть единым?» Ответствовали волны: «В полдень белый Мы осмоленные лелеем челны И прядаем, гоняясь за дельфином. Вернись, когда на побережье длинном Луч удлинит гребней зеленых тени И час пески опенит розой алой». Я на заре усталой Сошел на отмель и заслышал пени Стихии одичалой: Луна всходила, и волна вставала, По ласке лунной томно тосковала. 2 Мятежной влаги рос прилив, мужая, Под пристальным и нежным притяженьем; И в камни зыбь хлестала ценой белой, До глубины волнуема движеньем, Всем зе́ркальным простором отражая Богини нимб, средь неба онемелой, Сплав серебра в золе порозовелой, — Впивая полным лоном свет струистый, Струясь и рея струйностью двойною, — Вся жизнию родною, Вся плотию согретая пречистой, — Волшебной пеленою Покрытая, — но светлых чар не видя, В касаниях разлуку ненавидя. 3 Подлунные так в полночь пели волны Свою тоску душе осиротелой; Я ж в одиночестве прозрел слиянность Сил соприродных, и на лире смелой Отшедшей пел: «О ты, которой полны Все сны мои, — чья в сердце осиянность Мерцает мне сквозь тусклую туманность Мирской пустыни! Стала прозорлива Душа страданьем, и прикосновений Твоих, мой близкий гений, Познала трепет, и в огне прилива Незримою счастлива. Откройся ж мне, мои разверзни очи, Разоблачись светилом ясной ночи!» * * * Она в ответ: «Когда б узнали волны, Что в них луна, что блеща реют ею, — В струях своих узрели б лик желанный. Твоим, о мой избранный, Я стала телом; ты — душой моею. В песках моею манной Питаемый! воззри на лик свой вчуже: Жену увидишь воплощенной в муже». Из цикла «Сонеты»
Италия
В стране богов, где небеса лазурны, И меж олив, где море светозарно, Где Пиза спит, и мутный плещет Арно, И олеандр цветет у стен Либурны, Я счастлив был. И вам, святые урны Струй фэзуланских, сердце благодарно, За то, что бог настиг меня коварно, Где вы шумели, благостны и бурны. Туда, туда, где умереть просторней, Где сердца сны — и вздох струны — эфирней, Несу я посох, луч ловя вечерний. И суеверней странник и покорней — Проходит опустелою кумирней, Минувших роз ища меж новых терний. Собор св. Марка[108]
Царьградских солнц замкнув в себе лучи, Ты на порфирах темных и агатах Стоишь, согбен, как патриарх в богатых И тяжких ризах кованой парчи, В деснице три и в левой две свечи Подъемлющий во свещниках рогатых, — Меж тем как на галерах и фрегатах Сокровищниц початки и ключи В дарохранительный ковчежец божий Вселенная несет, служа жезлам Фригийскою скуфьей венчанных дожей, По изумрудным Адрии валам; И роза Византии червленеет, Где с книгой лев[109] крылатый каменеет. Поэт
В науке царственной, крепящей дух державный, В повиновении, сей доблести владык, Ты музами, поэт, наставлен и привык Их мере подчинять свой голос своенравный. Зане ты сердце сжег и дал богам язык, Тебе судили лавр, пророческий и славный, С плющом, что Пинд[110] взрастил и Киферон[111] дубравный Вещуньи Памяти и матери Музык. И твой безумный плющ и ужас твой лавровый Улыбкой озарив Авроры пурпуровой, Венчальный пламенник вознесшему в ночи В листву священную вплетают три Хариты, — За то что недр земных ты пел земле лучи, — Божественный цветок престольной Афродиты. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ[112]
