Помоги проекту - поделись книгой:
— Олаф! Что с тобой?
— Я встре-тил отца…
Капелька сорвалась с ресницы и поплыла среди других.
Влад наконец понял, что это слезы, и почувствовал как у него самого что-то стало плавиться в уголках глаз.
8. Орбитальная станция ИС-8 была сильно повреждена при столкновении с астероидом. Почему произошло столкновение, никто не понял. Такие станции обычно оснащались автоматической системой слежения и уклонения от летящих в космосе объектов. К тому же сама ИС-8 до ухода в глубокий космос десять лет находилась в поясе астероидов между Юпитером и Марсом и ни разу тогда эта система не подводила. Непонятной была и смерть шестерых членов экипажа. Скорее всего, они приняли ее добровольно после включения сигналов бедствия. Этим самым весь оставшийся запас воздуха (система регенерации его на станции тоже была уничтожена) достался седьмому члену экипажа, старшему пилоту Виру, отцу Олафа. Такое предположение высказал Влад, проверив баллоны с воздухом в скафандрах погибших — они были пусты. Причина же агрессивности Вира была понятна: он был ЗОМБИ, он выполнял приказ, как и его товарищи, любой ценой доставить станцию к орбите Земли, чтобы… Дальше было совсем непонятно! Чтобы что? Захватив модуль, отремонтировать станцию? Одному это не под силу было бы, судя по поломкам оборудования. Буксировать станцию? Но это займет в три раза больше времени, чем самостоятельный перелет. Да и станция тогда, как боевая единица, в использовании теряет всякий смысл. И потом, приказа о возвращении и начале боевых действий отдать было некому. Тайной организации ортодоксов-зомби уже не существовало!..
Оставив тщетные попытки найти ответы на возникавшие все новые и новые вопросы, экипаж модуля занялся консервацией орбитальной станции и оснащением ее наружным спецоборудованием для инерционного полета в сторону Земли. Тела шестерых мертвых членов экипажа поместили в изоляционный блок модуля. По прибытии их кремируют и похоронят в земле: об этом мечтает каждый космонавт! Вира поместили в дельта-кресло, предназначенное для анабиоза, и вывели из парализации. Но прежде, чем погрузить его в анабиоз, Элюар предложил провести первый этап реабилитационного гипноза — контакт с родственником, то есть с сыном Олафом.
Дельта-кресло поместили посередине пилотного отсека. Из него виднелась только голова Вира с закрытыми глазами. Сжатые в тонкую полоску губы его застыли в страдальческом изломе.
Влад и Диксон сели на свои места. Элюар встал возле дельта-кресла, а Олафа усадил на стул перед ним.
— Ты прежде хотел о чем-то спросить, Олаф?
— Да.
— О чем?
— По-очему… он… хотел за-ахватить модуль и нас уни-ичтожить?
— Не знаю. Исполнял приказ. Старый приказ. Или готовился мстить…
— Ко-ому?
— Наверно, нам — людям.
— За что?
— Он — ЗОМБИ! Последний в нашей Солнечной системе ЗОМБИ!
— И он навсегда оста-анется зомби?
— Нет. Его реабилитация наступит быстрее, если ты ему поможешь…
Олаф зажмурился и как-то по-детски, со всхлипом, вздохнул. По лицу
Вира словно пробежала волна. Он вдруг открыл глаза. Зрачки беспокойно задвигались, что-то отыскивая.
— Смотри! Он тебя почувствовал! — голос Элюара чуть не сорвался на крик.
Олаф привстал со стула и сел снова. Точки зрачков Вира в упор уставились на него. Прошло несколько секунд. Губы Вира разжались. Послышался вздох, и голос, тихий и дрожащий, с жалобными нотками, произнес:
— Олаф! Как ты вырос! А Саны… нашей мамы, — нет! — маленькая капелька, оставляя мокрую дорожку, скатилась по щеке, задержалась на скуле и исчезла за воротником с эмблемой космоассенизаторов на отвороте. Влад, как и все, следивший, обмирая, за происходящим, внимательно вгляделся в эту старинную для него реликвию еще времен молодости его отца и вдруг порывисто наклонился к уху хмуро сидевшего Диксона. То, что он прошептал командиру, видно, вызвало и у него удивление и такое же внимание к эмблеме. На ее овале, в обрамлении всяких завитушек, был отчеканен космический корабль, внешним видом очень напоминавший их спасательный модуль. Но это был старый мусороуборочный космический модуль, так называемый орбитальный «пылесос», снятый с вооружения в космических уборочных службах еще года три назад.
— Ты думаешь, что… — Диксон еще больше нахмурился.
— Конечно! Он перепутал нас со своими! Ну, с этими… зомби!
Диксон исподлобья глянул в сторону дельта-кресла и вдруг ругнулся так, что Влад прикрыл рот ладонью, чтобы не прыснуть со смеху от удивления. Ну и ну! Вот это словарный запас у командира!
Вир, все так же не отрывая глаз от лица Олафа, продолжил:
— Я все-таки, — тень улыбки скользнула по его лицу, — обманул… всех и не отдал станцию… Нет, не всех! Не обманул Сону! Со-ну! — взгляд Вира потеплел. — Же-ну… мою! Она мне верила, верила, что я не… зомбирован… Судьба нас разлучила… Но она вернулась!.. Эти глаза! Эти глаза! Я жил надеждой их увидеть и сказать, что я… люблю эти глаза! Самое дорогое, что у меня… было!
Силы оставили Вира, и он замолчал, все так же не отрывая взгляда от Олафа.
Элюар, внимательно следивший за выражением лица Вира, повернулся к Олафу и кричащим шепотом сказал:
— У тебя глаза, как у твоей матери! И у него установка на зомбированность теряется! Смотри ему в глаза! Скажи третий тест гипнотической формулы реабилитации! Помнишь? Как я тебя учил? Для родителей!
Олаф дрожащими руками поправил воротник куртки, набрал полную грудь воздуха и негромким голосом, мягким и четким, не растягивая слов, проговорил:
— Я, как и ты, — частица Земли. Я, как и ты, — землянин. Ты — мой отец. Я — твой сын. Я — помню тебя. Вспомни меня. Я — твоя кровь. Мы — одной крови. Я — люблю тебя…
Наступившая следом пауза показалась всем оглушительной.
Вир вдруг закрыл глаза и весь как-то обмяк.
Олаф растерянно оглянулся на Элюара. Тот улыбнулся и показал большой палец.
— Все в порядке. Он — возвращается!
И нажал кнопку анабиоза.
Дайджест 3 из последних записей Элюара:
Спасательный модуль СЗ-10 подлетал к Земле. Голубой шарик планеты веселой новогодней игрушкой мерцал на экране пилотного отсека в звездных россыпях космической бездны.
Программа полета модуля была завершена — орбитальная станция второго поколения ИС-8, исчезнувшая в глубоком космосе тринадцать лет назад, была найдена и направлена к Земле в инерционном полете. Обнаруженный на ней ПОСЛЕДНИЙ ЗОМБИ нейтрализован. А это означало, что на Земле завершилась последняя фаза ПОСЛЕДНЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ людей. Человечество вступило в начальную фазу ЭРЫ СОТРУДНИЧЕСТВА с Землей. Оно возвращалось к первому и, пожалуй, единственному, что могло дать людям вселенскую защищенность, — к голосу Земли в своем сознании.
Сергей Красносельский. День первый
«И был день, и была ночь — день первый»
Последний день восьмого месяца нашего пребывания здесь подошел к концу. Мы с Дейвом стояли в нашем саду, хотя пора было уже завершать дневную программу и идти отдыхать. Но у меня такое чувство, что мне нужно еще что-то важное выяснить сегодня…
— Мы болтаемся здесь уже восемь месяцев, а конца по-прежнему не видно… — Я мельком взглянул на Дейва, чтобы уловить самую первую реакцию на свои слова. Вряд ли я добивался, чтобы он начал снова меня убеждать, скорее просто захотелось «размяться». Дейв помолчал, ему-то разминаться явно не хотелось. Потом заговорил бесстрастно и размеренно.
— Предстоящий эксперимент первое предприятие подобного масштаба в истории Человечества. В то же время сложность его такова, что предусмотреть все возможные последствия практически невозможно… — Я посмотрел на него в упор, и он осекся. — Зачем я тебе все это говорю, Стен?
— Не знаю, должно быть для того, чтобы рассеять мое невежество.
— Ты все это понимаешь не хуже меня. И почему нас не сняли вовремя, ты тоже знаешь. Зачем ты затеваешь каждый раз эти ненужные разговоры?..
Я бы мог ответить ему, что ненужные затеваю потому, что мне опротивели нужные — всякие деловые обсуждения и «непринужденное» общение по психологическому практикуму Коннори-Джилса (специально для работников стационарных космических станций). И еще я подумал, насколько приятнее было бы здесь жить и работать, если бы на месте Дейва был простой и незатейливый робот с несложной программой. Но всего этого я ему не сказал, а произнес с легким надрывом. — Я готов просидеть здесь еще восемь месяцев, лишь от этого был бы хоть какой-то толк! — Дейв посмотрел на меня с явным недоверием. Конечно, он думает, что все дело в этих двух лишних месяцах, что я просто надорвался. Но мне, в конце концов, нет дела до того, что он там думает….
— Стен, мы много раз говорили о том, почему еще не время начинать эксперимент — никто не может пока сказать с полной определенностью, какое сочетание микроорганизмов окажется оптимальным и какие могут быть побочные эффекты. А без этого нет уверенности в положительном результате. В случае же неудачи мы загубим целую планету.
Нет, его тупость порой бывает поразительна! Неужели он не понимает, что нельзя объяснить необъяснимого!!! — Неужели ты не понимаешь, Дейв, что этим исследованиям не будет конца?! Я слышу об Эксперименте с детства, почти 20 лет. Из-за него я не стал космолетчиком, а сделался космическим селекционером и развожу эту микроскопическую живность. — Последние слова прозвучали с мальчишеской запальчивостью, и я даже слегка смутился, однако продолжил. — Наших руководителей завораживает масштаб, поэтому никто не решается взять на себя смелость начать. Но ведь когда-то начинать все равно придется. А сколько еще продлиться преобразование поверхности! Так мы с тобой никогда не увидим эту планету зеленой!
— Увидим, Стен, обязательно увидим. И эксперимент начнем, и результаты увидим. — Это его фальшивое бодрячество еще противнее обычного занудства. И еще мне показалось, что он утратил часть своей всегдашней уверенности. — Конечно, начнем… Когда, как говорили в старину, «рак на горе свистнет». Ты когда-нибудь видел рака на горе? Или слышал, как они свистят? — не дождавшись ответа, я закончил. — Тогда можешь прикинуть теоретическую вероятность комбинации этих событий.
Он посмотрел на меня долгим, неправдоподобно спокойным взглядом.
— Слушай, Стен, давай прекратим этот никчемный разговор… И пойду-ка я спать. Да и ты не возись долго. Завтра у нас профилактика и надо хорошо отдохнуть.
Последние слова он произнес, уже спускаясь по трапу в жилой отсек. Поле боя осталось за мной, но удовлетворения не было. Когда голова его скрылась в люке, я протиснулся между автоклавами, кольцом окружающими весь наш сад, раздвинул ветки и прислонился лбом к теплому пластикату. Где-то далеко внизу поверхность планеты, которую мы никогда не видим сквозь пелену сверкающих на солнце облаков. Прямо перед моими глазами за прозрачной стеной выгибается серебристый бок торовой оболочки. Этот наполненный гелием бублик может бесконечно долго носить нашу лабораторию в небе планеты. У меня возникло детское желание: проткнуть толстый наглый тор и смотреть, как он будет дрябнуть, испуская гелий. Тогда лаборатория опустится на поверхность и можно будет хотя бы посмотреть на эту планету вблизи и потрогать ее руками. Досадно все-таки пробыть здесь так долго и видеть планету только на экране так, как ее видит любой земной обыватель.
«Хотя потрогать не удастся, и любоваться долго тоже не придется. Давление-то шарик, скорее всего, выдержит, — думал я лениво, — а вот мы в нем через некоторое время начнем поджариваться…»
Впрочем, если даже проткнуть тор — ничего не будет. Там столько уровней безопасности… Мы все их изучали на макетах. Меня тогда ужасно возмущала пустая трата времени перед полетом, когда оно так дорого. — Зачем все это изучать, если оно такое надежное? — Но шеф сказал, что у нас должна быть непоколебимая вера в свой корабль (он всегда называл лабораторию кораблем), а вера может быть прочной, только если она основана на твердом знании. С тором ничего не выйдет, а жаль. Я в последний раз взглянул на белесое брюхо и отвернулся. — Что бы такое все же сломать? Почему психологи не предусмотрели возможности столь естественного желания? Их бы сюда, чтобы узнали, как может опротиветь за восемь месяцев все это однообразие: бесконечные пробы, подсчеты, эти ненасытные микробы на экранах мониторов — космическая рутина, ничем не лучше какой-нибудь агрохимической лаборатории на Земле. Даже хуже, там можно выйти за дверь и пойти по утоптанной, нагретой солнцем тропинке. Босиком. И дойти до речки, мелкой и прозрачной. Войти в воду по колено и рыбешки, кажется, они называются «пескари», будут с налета ударяться в икры. Щекотно.
Я отчетливо вспомнил мелкую прозрачную речку, по которой мы с Надей, никуда не торопясь, плыли на байдарке в позапрошлом году. На мелких песчаных перекатах мне приходилось вылезать в прохладную воду. Там тоже были стаи рыбешек, которые что-то сощипывали с моих щиколоток. Надя вылезать в воду не хотела, и мне приходилось каждый раз вынимать ее из байдарки и нести на берег. Байдарка медленно уплывала по течению, а мы с завистью представляли какие таинственные заводи и цветущие берега встретятся на ее пути.
Потом мы догоняли байдарку по берегу… И продолжалось это путешествие долго-долго, целых десять дней. Вот там были настоящие, хоть и маленькие приключения, а здесь рутина и скука… Я с усилием вынырнул из потока воспоминаний, не давая увлечь себя слишком далеко. Чего, кстати, не рекомендуют и наши мудрые психологи
Протиснувшись между автоклавами обратно в сад, я огляделся.
— А что, здесь неплохо! — произнес я громко с фальшивым оживлением и пугливо оглянулся на люк в жилой отсек.
Здесь, в самом деле, было неплохо. Вся верхняя половина прозрачной четырнадцатиметровой сферы довольно плотно заполнена разнообразной растительностью. Сад дает нам кислород и пищу. Если считать нас с Дейвом, получается замкнутый биоценоз. И еще сад создает иллюзию пространства. Если стоять посредине, кажется, что ты в дремучем лесу. Кажется, что можно идти по нему бесконечно, раздвигая ветки и приминая высокую траву. Но, черт возьми, я-то знаю, что через десять шагов упрешься в проклятый стеклянный пузырь. Мы в нем, как рыбы, на которых даже некому посмотреть.
Впрочем, обычно наш садик исправлял мне настроение — ребята, которые его устраивали, знают свое дело. Но сегодня никакой психотерапии не получалось. Может быть, мне просто не хотелось успокаиваться? Возможно, эта смута в душе была мне чем-то дорога.
Конечно, я знаю, как избавляться от всяких переживаний. Кроме таблеток, к которым я прибегал лишь в случае крайней необходимости, мы в совершенстве владеем методами психотерапии и самогипноза. Но к этим методам я тоже отношусь с недоверием чуть ли не с детства. Я прекрасно знаю, что можно внушить себе ощущение тепла и комфорта даже сидя в ледяной луже. Но есть в этом что-то фальшивое. Если мне на самом деле плохо, зачем я буду себя дурачить? Зачем убеждать себя, что мне хорошо, когда на самом деле надо думать над тем, как выбраться из лужи. Уж проще тогда принять дозу психотропика, по крайней мере, без самообмана.
Над головой в скрытой среди ветвей клетке послышалось квохтанье курицы. Яйцо снесла, дура, и радуется. А чему радоваться — одни и те же яйца всю жизнь. Те же, что несли ее праматери на каком-нибудь крестьянском дворе в прошлом тысячелетии. И никакого прогресса. Не знает даже, что она в космосе. А может и хорошо, что не знает, живет себе без забот и огорчений. Тут я вспомнил, что мне предстоит еще сегодня брать пробы, анализировать их и вносить коррективы в ход исследований. А еще представил, как Дейв со свежими силами возьмется меня завтра обрабатывать, и чуть не взвыл от тоски.
Однако спустился в лабораторию, окружающую кольцом «под землей» жилой отсек и долго бесцельно кружил по узкому проходу между двумя рядами пультов и экранов.
Потом все же занялся пробами. Однако упростил себе задачу — не стал ничего анализировать, а просто набрал на пульте код автоматического отбора проб из всех автоклавов. Это было явным нарушением инструкции, причем совершенно неоправданным. Но какое-то полуоправдание промелькнуло как тень на периферии моего сознания: сегодня это будет правильно. Промелькнуло и исчезло. Впрочем, я не стал разбираться, почему правильно будет именно сегодня, а уселся в кресло и бездумно смотрел, как на экранах выстраивались колонки цифр и пульсирующие линии протягивались все дальше и дальше через весь экран, замирали и гасли.
В этих замерах и состоит смысл нашего многомесячного пребывания тут. В тридцати пяти автоклавах, запрятанных среди зелени, помещались культуры микроводорослей и бактерий. Они жили и плодились там, в атмосфере планеты под давлением разных высот. А мы измеряли продуктивность, скорость размножения, поглощения углекислого газа, выделения кислорода. Все это нужно, ни много, ни мало, для того, чтобы выбрать самых перспективных из наших подопечных и выпустить их в атмосферу планеты. Чтобы они переработали ее и сделали пригодной для дыхания людей.
Трудность состояла в том, что нужных микроорганизмов на Земле не оказалось. Их пришлось выводить долго и скрупулезно. И наше руководство, по-видимому, считало, что процесс этот еще далек от завершения, хотя у некоторых культур сменились уже десятки тысяч поколений
— В каждом из этих автоклавов зрелая цивилизация, — любил говорить Дейв, похлопывая ладонью по выпуклому боку.
Действительно, если пересчитать на человеческие поколения, получаются миллионы лет. Я попытался представить, какими мы будем через миллионы лет, но ничего стоящего не придумал.
Анализатор давно прекратил свое тихое пощелкивание, и на табло светились цифры окончательных результатов. Теперь нужно было на главном вычислителе рассчитать корректировку программ, но я даже не взглянул на столбцы цифр. Я все сидел, слегка покачиваясь в кресле, и глядел в одну точку. Потом поднялся и медленно пошел по кольцевому коридору вдоль рядов приборов, вглядываясь в их бесстрастные физиономии.
Когда я потом пытался восстановить ход своих мыслей, мне это никак не удавалось. Похоже, мыслей — то и не было. Хотя они, конечно, были, но чисто практического характера. Как будто кто-то бдительно охранял меня от любых отвлеченных размышлений и сомнений. Стоило мне подумать о том, что это я делаю и что из этого может выйти, как этот кто-то тотчас же уводил меня в сторону, отвлекая внимание каким-то пустяком. А оно, внимание легко дает себя отвлечь. Так бывало в детстве, у нас это называлось «нельзя, но очень хочется». Вдруг развивается в тебе повышенная рассеянность, легкомыслие крайнее. И голос совести и благоразумия тонет в этом вязком легкомыслии, запутывается в нем и звучит над ухом как гибнущая в паутине муха. А ты отмахиваешься от него доводами, которые, как после выясняется, не выдерживают никакой критики.
Начал я с того, что отключил защиту. Защита предохраняет лабораторию от всяких неожиданностей, в том числе и от «дурака». Мало ли что может случиться с лабораторией и с нами.
Отключение программных устройств автоклавов потребовало изрядных трудов. Такое отключение не предусмотрено в принципе, поэтому может делаться только вручную. Причем делать это нужно вдвоем. К Дейву я обратиться не мог. Ему трудно, точнее, невозможно было бы объяснить, для чего это все нужно. Где уж объяснить Дейву, когда я и сам этого не понимал.
Пришлось заняться акробатикой. Я набирал на пульте код автоклава, а потом необходимо было строго одновременно нажать кнопку на пульте и отключить соответствующий ей контакт.
Хотя я работал без всяких инструкций и, конечно, их не помнил, но автоматику системы жизнеобеспечения я не отключил, что оказалось весьма удачным.
Потом я поднялся наверх, в сад и долго крутил штурвальчики вентилей автоклавов. Я еще подумал, как все легко делается с автоматикой.
Наши ученые микробиологи потом долго добивались у меня, почему я выбрал из всех автоклавом именно эти двенадцать, по какому принципу. Этого объяснить я тоже не мог. Психолог базы определил мое состояние в тот момент, как эвристическую эйфорию. Они думают, что стоит подобрать словечко, и все сразу станет понятно…
Прижавшись лбом к пластикату, я смотрел, как в атмосферу вытекают тонкие почти прозрачные струйки. Сначала они текут прямо, потом начинают колыхаться, клубиться и рассеиваются примерно в метре от борта. Лаборатория, лишенная стабилизации, медленно вращалась, и струйки то уходили в тень и вовсе пропадали, то освещались рассеянными облаками солнечными лучами. Подняв голову, я видел над собой эти сверкающие облака.
Мы и раньше выпускали содержимое автоклавов в атмосферу. Но всегда это были уже мертвые микроорганизмы, убитые жестким ультрафиолетовым излучением. Я попытался уверить себя, что сейчас дело обстоит точно так же. И мне это почти удалось.
Я даже не стал закрывать вентили и прямо пошел спать. Почему-то мне показалось, что ночь будет бурной, и я включил гиростабилизатор постели. Мы их включали, когда попадали в неспокойный район атмосферы. Приоткрыв дверь в каюту Дейва, я включил и его стабилизатор. Потом лег и мгновенно уснул.
Проснулся я в темноте. Мне снилась яхта в ревущих сороковых. Я никогда не ходил на яхте, но мне всегда очень хотелось попробовать, конечно, не пассажиром. Но это требовало много времени, и я так и не собрался ни разу. Поняв, что это не яхта, но болтает сильно, я подумал, что нужно бы включить гиростабилизатор, но не сладил со своим сонным телом и снова уснул. Если бы я дотянулся до пульта и обнаружил, что стабилизатор уже включен, меня, скорее всего, удивило бы, что так болтает с включенным стабилизатором. От удивления я проснулся бы, и тогда все… Нет, кое-что могло бы быть по-другому. Вновь проснулся я от удара. Точнее, мне приснилась все та же яхта, которая потеряла управление, и нас выбросило на камни. Потом я проснулся, а уже после почувствовал боль в боку.
Сначала я ничего не мог понять. В каюте было полутемно, и она раскачивалась короткими, резкими толчками. Дверь и постель были у меня над головой. Я загляделся на постель, которая выделывала замысловатые коленца под потолком. Гиростабилизатор старался вовсю.
— Ну конечно, дал меня выкинуть, а теперь старается, работу показывает.
Я попытался приподняться, но в этот момент раздался глухой удар, как будто гигантское полено расселось под огромным колуном. Каюта вздыбилась и опала. Стало тихо. Шевелиться почему-то было страшно.
— Стен! Где ты, Сте-ен?
У себя над головой в светлом проеме двери я увидел голову Дейва. Я попытался приподняться и застонал от боли.
Поделиться книгой: