Тихий городок

— Куда же она едет?

— Меня не посвящают в свои планы. Но мне показалось, в Берлин к родственникам.

— Когда экспресс?

— Через три часа.

— Ладно. Услуга за услугу. Подожди, пока разгружусь, и поедем.

Больше получаса находился Йошка у ворот лаборатории, кусая в волнении губы. Наконец машина выехала, Айнбиндер распахнул дверцу:

— Отвези к Антье, отдохну.

Высадив капитана на Людендорфштрассе, 33, Йошка помчался к пансионату фрау Штефи. Поставив «опель» на площадке перед виллой, он открыл багажник и нащупал завернутые в мешковину железки. В саду за мольбертом, как всегда, сидел Франц Штефи. Йошка остановился у картины, польстил баталисту:

— Будь я богачом, господин Штефи, я бы никому не уступил вашей картины.

Франц узнал голос денщика, однако не обернулся: ему и самому казалось, что картина удалась, и работа шла к концу.

Когда Йошка положил груз в углу своей каморки, ноги уже не держали его. Павел и Нина с тревогой посмотрели на него. Глазами Йошка показал на мешковину. Павел разорвал бумажную бечеву и увидел промасленные детали «фауста»… Он поглядел на осунувшегося Йошку, поняв, каких нервов стоило ему добыть эти железки.

— Придется пожертвовать еще одним кольцом с бриллиантом, — проговорил Йошка, отдышавшись. — Мне нужно десять тысяч марок.

— Ты сегодня вымотался.

— Именно сегодня на двадцать седьмом километре шоссе в Мюнхен я должен оставить эти деньги. Когда отправляется берлинский экспресс?

— В двадцать тридцать.

— Нина, ты должна уехать именно с этим поездом.

Нина замотала головой, но Йошку поддержал Павел:

— Так надо. Все, что могла, ты выполнила. Остановишься в Дрездене, увезешь те сведения, что уже удалось добыть. Мы задержимся на день. Ты, Йошка, заканчивай все свои дела, я разберусь с «фаустом», зафиксирую на микропленку и провожу Нину на вокзал.

Йошка сел за руль.

Спустя минуту машина мчала его к скупщику Карлу Зейнштейну. Он встретил Йошку приветливо, но за кольцо и медальон дал всего 12 тысяч. Торговаться не было времени. В галантерейном магазине Йошка купил бумажник, вложил в него деньги, завернул в клеенку. У дорожного указателя 27-го километра он зарыл сверток, прикрыл прошлогодним сором.

В вечерние часы в предвкушении сытного ужина и неизменной кружки пива служащие бензоколонок становились добрее. Около одной из них Йошка заметил проворного малого с черной повязкой на глазу. Не вылезая из кабины, он проговорил:

— Послушай, землячок. Залей по горлышко. Плачу по таксе.

Парень огляделся — нет ли поблизости полицейских — и сунул пистолет шланга в бензобак.

В десять вечера, в глубоких сумерках, у столба с отметкой «27» Йошка заметил Ахима Фехнера. Тот «голосовал» у дороги. «Опель» встал.

— Порядок?

— Я не считал.

— Разверни и сосчитай.

— Я тебе верю. Не сегодня-завтра приезжает Маркус Хохмайстер.

— Не жди его. Увольняйся и уезжай в горы.

23

— Вы со своим здоровьем могли бы прожить сто лет. К несчастью, судьба нашла самое слабое в организме — глаза. Вы уже не сможете прочитать книгу, не увидите разнообразия красок. Все окружающее будете воспринимать через темно-зеленый цвет очков. Только они пощадят разрушающуюся сетчатку… — Боле не преувеличивал и не преуменьшал трагичности положения. За восемь месяцев лечения доктор успел подружиться с пациентом, убедился в силе духа бывшего олимпийского чемпиона.

— У меня не остается надежды? — спросил Маркус.

— Я не знаю светила, который бы вернул вам прежнее зрение, — ответил старый окулист. — Попробуйте увлечься другим делом, избавьтесь от волнений.

— Я умею делать лишь оружие.

— Неужели вы не испытывали угрызений совести, не задумывались над противоестественностью таких словосочетаний, как «красавец-бомбовоз» или «красавица-пушка»?

— Меня увлекал сам процесс творчества, поиск… Хотя вот Зигмунд Фрейд видел в военно-техническом прогрессе единственную возможность устранить войну. Он полагал, что страх перед всеубийственной войной будущего остановит человечество.

— Альфред Нобель тоже считал, что запатентованный им динамит обеспечит мир. Так же думал Генри Шрапнель и Хайрем Максим. Однако шрапнельные снаряды и пулеметы «максим» убили миллионы людей, а войны не прекратились. — Старик снял очки и старательно стал протирать стекла. — Тут поневоле станешь пацифистом, хотя такое слово у нас употребляют как ругательство.

Хохмайстер простился с Боле, вышел, ощупывая тростью дорогу. В канцелярии клиники он получил заключение о полной непригодности к военной службе, но с правом ношения мундира. Генерал Леш прислал за ним машину. С бьющимся сердцем он поднялся в кабинет своего начальника. Адъютант подхватил под локоть, подумав, что майор совсем слеп. Но Маркус узнал Леша, выкатившегося навстречу.

— Поздравляю! — жизнерадостно завизжал генерал, позволив себе дотянуться до плеча воспитанника и по-отечески потрепать по витым погонам.

— С тем, что я почти ослеп?

— Разве вас не наградили Крестом первой степени?

— Для меня важнее прочитать оригинал отчета о фронтовых испытаниях фаустпатрона.

— О, полковник Циглер настолько вдохновенно расписал боеспособность нового оружия и ваши геройские деяния, что командование сочло возможным высоко оценить вас.

— Вы докладывали рейхсминистру Шпееру об испытаниях в боевой обстановке?

Леш помялся:

— К сожалению, мы еще не получили ответа…

— Через восемь-то месяцев?!

— Возможно, рапорт задержался в какой-то инстанции и не попал на глаза рейхсминистру.

— А вы пробовали узнать?

— Было столько дел! — Леш всплеснул руками. — Теперь курс училища сокращен. Мы просто задыхаемся от перегрузки.

— Господин генерал, я никогда не считал вас поклонником «фауста», но вы же умный человек! И вы знаете, что он обладает большой мощью!

— Ну зачем же раздражаться, Маркус? — обидчиво произнес Леш. — Я надеялся, что вы со своими связями…

— Связями? Прекрасно! Дайте мне отчет Циглера, я добьюсь приема у рейхсминистра.

— Тогда и мне нужно присутствовать на нем. Как-никак из фондов нашего училища субсидируются работы над «фаустом» и у нас капитан Айнбиндер получает жалованье.

— Да вашими жалкими крохами мы не можем покрыть и четверти расходов. Знаете ли вы, отец требует возмещения убытков с процентами?!

От нервного перенапряжения у Хохмайстера потемнело в глазах. Он перестал видеть даже то немногое, что видел, когда входил в кабинет Леша. Он пошатнулся, беспомощно ища руками опору. Подскочил адъютант и усадил в кресло. У генерала колыхнулось нечто вроде жалости к могучему когда-то красавцу. На цыпочках Леш обошел Хохмайстера, сел за стол:

— Бросьте дела, Маркус. Поезжайте в санаторий. Воспоминания о былой славе сожгут ваше сердце. Будем же реалистами! Любое новшество требует борьбы и упорства. Вы уже не боец. Не думаю, что Шпеер поймет вас. Сейчас он полностью ушел в заботы о «пантерах», «фердинандах» и «тиграх». Этим летом у Орла и Курска они наконец переломят хребет русскому медведю.

— И все же попытаюсь, — обессилено вымолвил Хохмайстер.

Леш кивнул адъютанту. Тот принес папку с отчетом Циглера.

— Сейчас адъютант прочтет то, что написал с фронта полковник…

— «Командиру дивизии СС «Великая Германия», начальнику инженерного училища в Карлсхорсте… Выполняя ваше поручение по испытаниям противотанкового ружья «фаустпатрон» в боевых условиях, докладываю: на танкоопасное направление, занимаемое полком, был поставлен инженер Хохмайстер с группой практикантов училища. 2 августа 1942 года русские предприняли наступление, поддержав пехоту четырьмя «Т-34». Три из них в течение 8 минут были сожжены фаустпатронами с поразительной точностью попадания. Поврежденному четвертому танку удалось уйти вместе с пехотой, рассеянной стрелковым огнем. Через неделю на рассвете противник выслал еще два танка. Предположительно с целью разведки. С одним танком в бой вступило штурмовое орудие. Оно разбило русский танк, но было уничтожено с кормы второй тридцатьчетверкой. Бесстрашный Хохмайстер вступил с ней в бой, обстреляв фаустпатронами. Но сам он получил тяжелое ранение от своего же оружия. Сноп огня, вырвавшийся из гранаты, поразил сетчатку глаз. Пострадавший был немедленно отправлен в госпиталь… Исходя из вышеизложенного, считаю: фаустпатрон является самым надежным из всего, что имеется в распоряжении стрелка в борьбе против танков противника. Оружие должно быть выпущено в таких количествах, которое бы обеспечило потребности всех наземных частей вплоть до пехотного отделения. Учитывая ранение конструктора, следует в дальнейших модификациях исключить случаи ослепления солдат, вооруженных фаустпатронами.

Адъютант захлопнул папку, взглянул на Леша:

— Дальше подпись, печать и резолюция командира дивизии: «Ходатайствую о награждении Хохмайстера Железным крестом первой степени».

— Циглер сделал, что мог, — сдержанно сказал Маркус. — В технической стороне он понадеялся на вас, господин генерал. Могу я снова просить уж если не о поддержке, то хотя бы о молчаливом согласии не мешать «фаусту»?

Леш раздраженно забарабанил пальцами по столу, но сдержал свой гнев:

— Хорошо, продиктуйте просьбу Шпееру об аудиенции. Попробуем попасть к рейхсинистру.

Хохмайстер забрал у адъютанта папку и, обшаривая рукой пространство, двинулся к выходу.

— Отвезите майора в отель, — приказал Леш.

Его поселили в «Адлоне». Все дни он лежал с открытыми глазами и ничего не видел. Шорохи в коридоре, приглушенные разговоры, перепалки служанок не задевали его. Он заказывал обеды и ужины, но почти не притрагивался к еде. Навещать его было некому. После самоубийства Карла Беккера фрау Ута уехала в Швеннинген, где у нее было имение. Больше никто из родных в Берлине не жил. Не осталось и друзей — Иоганн Радлов погиб, Вилли Айнбиндер застрял в Розенхайме, шлет обнадеживающие письма. Но он-то, Хохмайстер, догадывался, что без него мельница впустую машет крыльями. Вызывала недоумение позиция Леша. Генерал явно затягивал работы над «фаустом», отдавая предпочтение тяжелым противотанковым пушкам. Казалось бы, ему выгодней продвигать фаустпатрон. Как-никак этот младенец родился в его училище. Но ребенок явно пребывал в положении пасынка. Если что и делал Леш ради него, то по указанию свыше: сначала Шираха, потом Шпеера…

Зазвенело в ушах. Новый звук насторожил Маркуса, он напряг слух. Это звонил телефон. Маркус снял трубку.

— Господин майор? Вас беспокоит адъютант генерала Леша. Рейхсминистр ждет сегодня в три. В половине третьего мы заедем за вами.

— Жду, — Маркус положил трубку и обнаружил, что кое-что видит. Он бросился к зеркалу, с трудом узнал себя — обросшего, с ввалившимися щеками, обострившимся носом и лысеющим лбом. По телефону он попросил прислать парикмахера.

…За те месяцы, что прошли с момента первого знакомства, Альберт Шпеер кроме поста министра вооружений и боеприпасов получил должности генерального уполномоченного по вооружению в управлении четырехлетнего плана, председателя имперского совета, генерального инспектора шоссейных дорог и водной энергии. К прежнему званию Главного архитектора рейха он прибавил себе чин руководителя отдела эстетики труда в нацистской организации «Сила через радость».

Как всегда перед встречей с людьми столь высокого ранга, Леш робел и нервничал. Генерал знал, что, еще не занимая никаких официальных постов, рейхсминистр был задушевным собеседником и другом фюрера. Шпеер построил в Нюрнберге громадный «партейтаггеленде» с трибунами, рассчитанными на тысячи лет, за что был удостоен «Гран-при». По его проектам возводились имперская канцелярия в Берлине, здание германского посольства в Лондоне, немецкий павильон на Всемирной выставке в Париже. То и дело вытирая потеющую лысину клетчатым платком, Леш призывал:

— Сумейте же перед таким человеком подняться выше собственных интересов!

— У меня нет своих интересов, все мои помыслы направлены на благо Германии! — высокопарно ответил Хохмайстер, которого забавляло непритворное заискивание Леша.

«Майбах» остановился у главного подъезда четырехэтажного гранитного здания. Дежурный проверил документы и пригласил следовать за ним. Леш и Хохмайстер поднялись по широкой мраморной лестнице наверх. Здесь снова подверглись проверке, после чего другой офицер провел их в приемную. Чернявый секретарь с большой головой кивнул на стулья, выстроившиеся вдоль стен, сказал чуть ли не шепотом:

— Рейхсминистр просит извинения. У него сейчас собрались немецкие архитекторы. Вас он примет через пять минут.

Не успел Леш вытереть лицо и руки свежим платком, как на конторке загорелась зеленая лампочка, что означало приглашение войти. Из дверей по одному вышло несколько человек в штатских костюмах с нацистскими повязками на рукавах.

— Посмотрите, какой будет город! — не ответив на приветствие и еще не остыв от возбуждения, воскликнул Шпеер.

Он стоял возле стола в углу кабинета, на котором был выполнен макет из белого гипса. Лицо его выглядело похудевшим. Да и сам он, кажется, вытянулся еще больше. На высоком, шишковатом от бородавок лбу блестели капельки пота.

Макет походил на мифическое поселение будущей цивилизации с триумфальными арками, пантеонами, звездным разбегом проспектов, станций метрополитена, стадионами, площадями и парками, разбитыми по всем законам архитектуры в стиле эпохи третьего рейха с его тягой к величию и грандиозности.

— Еще в тридцать шестом году у фюрера возникла мысль создать такой Берлин — центр гигантской империи от Ла-Манша до Урала. — Шпеер горящими глазами смотрел на макет. — Вот на этой арке, перед которой парижская Триумфальная кажется малюткой, мы увековечим имена всех павших… Унтер-ден-Линден сделаем на двадцать метров шире Елисейских полей. А здесь соорудим «Гросс-халле», увенчаем его куполом с изображением земного шара и воспарившим германским орлом.

38-летний министр, с именем которого связывалась новая эра тотального вооружения рейха, сейчас, как мальчишка, любовался своим игрушечным городом-сказкой, совершенно забыв о посетителях.

Только теперь, как бы очнувшись, он развернулся на длинных ногах к Лешу и Хохмайстеру, проговорил дежурную фразу:

— Рад видеть вас.

Леш сделал шаг вперед:

— Господин министр, восемь месяцев назад на полигоне нашего инженерного училища в Карлсхорсте вы изволили наблюдать действие нового противотанкового ружья…

— Припоминаю. Кажется, я просил испытать его в бою.

— Так вот майор Хохмайстер…

— Стойте! — прервал Леша Шпеер и подошел к Маркусу. — Так это вы?! Что с вами случилось? Я не узнал вас.

— При испытаниях я не закрыл глаза и меня обожгло огнем, вылетевшим из гранаты… Как мне сказал генерал Леш, вам был направлен отчет полковника СС Циглера. На его участке фронта проходили испытания.

— Когда это было?

— В августе прошлого года.

— Я не получал никакого отчета, — Шпеер нажал на кнопку звонка, в дверях моментально возник большеголовый секретарь. — Выясните, где застрял отчет полковника Циглера, посланный на мое имя.

— Извините, господин министр, — Леш покраснел, как провинившийся школьник. — Чтобы не отрывать вас от более важных дел, отчет я послал в отдел вооружений вермахта…

— Все равно меня должны были поставить в известность.

— Вот копия! — Хохмайстер будто знал, что отчет может понадобиться, когда забирал у адъютанта папку.

— Вы совсем не видите? — спросил Шпеер.

— Немного вижу.