Бедный маленький мир

– Церковно-приходская школа, – впервые улыбнулась она.

Оказалось – частный пансион, маленький, при монастыре на Юге, возле какой-то счастливо обойденной туристическим бизнесом Белой Пристани.

– Так вы учились, по сути, в женской гимназии? – развеселился он.

– Нет, по сути и по целям это была, скорее, семинария.

– Для девочек? – озадаченно спросил Виктор Александрович.

Иванна, поменяв позу, оказалась целиком в солнечном луче, невесть откуда взявшемся в то неяркое утро. Сморщила нос и чихнула.

– Будьте здоровы.

– Спасибо. Почему для девочек? Для всех… Семинария – метафора, не относитесь серьезно. Речь идет не совсем о религии… Или совсем не о религии. Вообще это длинный разговор. А потом, у меня было все, все как у всех, – его университет, философский факультет, аспирантура.

Как у всех!

Ладно… Он оттолкнулся обеими руками от раковины, вошел в комнату, сел напротив нее так, что между ними оказалась четко обозначенная ковровым узором диагональ, и произнес:

– Рассказывай.

Основанием для ее командировки стала информация, которая пришла в отдел по корпоративной сети МЧС и осела у Валика в компьютере как требующая дополнительной проверки. Источником являлся директор по маркетингу некой фирмы «Люмен» А. Васин.

Господин Васин минувшим летом решил использовать часть своего отпуска для поездки к маме. Мама жила в небольшом городе на Луганщине, в таком, которые могут годами не звучать в теленовостях, где есть хлебокомбинат, молокозавод и фабрика, производящая рабочую одежду – всякие прорезиненные плащи, бахилы, комбинезоны с миллионом карманов, рукавицы и прочее – воплощения мечты рыбаков и охотников. Провинция, в общем. Провинция и пастораль. Летом там дворы плавают в мальвах, пустые нагретые солнцем скамейки в беспредельной звенящей и душистой тишине утопают в зарослях пастушьей сумки и подорожника. Абсолютный полдень. Слышно, как маленькая узкокрылая стрекоза задевает паутину. В открытые окна двухэтажных домов летят осы на варенье, детей отправляют с бидончиками за квасом – к бочке у гастронома. Те же дети бесконечно ползают по каким-то не представляющим археологической ценности развалинам на окраине единственного городского парка, ныряют с единственного обрыва в реку и пломбир в вафельных стаканчиках производства местного молокозавода поедают тоннами.

Господин Васин, если бы его спросили, рассказал бы также, что в детстве он мог до получаса сидеть, опираясь локтями о подоконник, и смотреть, как за распахнутым окном в густой темноте дышит мирная теплая ночь, в которой конечно, звенели цикады. И с тех пор, по мнению А. Васина, не изменилось ничего – те же скамейки во дворе, та же вывеска над гастрономом, тот же пломбир в стаканчиках. Но при этом, как утверждал он в своем письме, город стремительно вымирает. У людей обостряются хронические заболевания, народ мрет от инфарктов и инсультов, обычные простуды приводят к фатальным осложнениям, а простое расстройство желудка перерастает в тяжелый острый дисбактериоз.

Господин Васин категорически настаивал, чтобы мама уехала с ним, но та отказалась – родной дом, могила мужа и родителей, и, в конце концов, себя она чувствовала сносно, если не считать тромбофлебита. Васин пошел в санстанцию, там ему на голубом глазу сказали полную правду: эпидемий в городе не было лет семьдесят. Он потребовал результаты баканализов питьевой воды – выяснилось, что вода в городе, как и прежде, замечательная – чистая, целебная, из артезианских скважин. А воздух – мечта бальнеолога: ни вредных производств, ни выхода на поверхность радиоактивных пород – леса и луга вокруг, грибные и ягодные места, чистое небо, звонкая речка, и вполне съедобная водится в ней рыба. И при всем при этом жители города пребывали в тихой депрессии, хоронили своих близких, нищали и боялись. Нормальный для таких городков демографический индекс минус 2,3 за неполных шесть лет упал до минус пятнадцати и продолжал снижаться. Упорный Васин не поленился съездить в область и получить в областном статуправлении эту цифру. Когда он спросил ведущего специалиста статуправления, не настораживает ли хоть кого-нибудь данный показатель, ему ответили, как в том анекдоте: «Однако, тенденция…» Но какая именно тенденция, чем она характеризуется и как ее остановить, сказать, конечно, не смогли.

Отпуск у господина Васина пошел коту под хвост, он вернулся домой злой, напряженный и написал письмо в единственную, по его мнению, заинтересованную инстанцию – в МЧС. С точки зрения господина Васина ситуация в городе должна получить статус чрезвычайной, надо объявить карантин, закрыть город и искать причину. Письмо переадресовали в отдел мониторинга. Потому что в случае оползней, эпидемий и наводнений все очевидно, и выделение бюджетных средств обязательно и вопросов не вызывает – врага знают в лицо. Здесь же был совершенно иной случай. Иванна прочла письмо и сказала: «Я поеду».

Собственно, с этого момента она и стала рассказывать своему дорогому и сверхвнимательному шефу о том, что поняла.

Она приехала в городок рано утром, прошла сквозь пустой холодный вокзал на привокзальную площадь и с трудом обнаружила окоченевшие белые «Жигули». Злобный и, безусловно, корыстный владелец на просьбу отвезти ее в какую-нибудь гостиницу отреагировал соответственно – опустив боковое стекло и глядя на нее опухшим желтушным глазом, спросил:

– Что значит «какая-нибудь»?

– Это значит, – пояснила Иванна, неприятно замерзая после теплого поезда, – что я не знаю города и конкретную гостиницу назвать не могу.

– У нас их две, – сообщил водитель. – «Центральная» и «Турист».

– Тогда в «Центральную».

– Там дороже, – прищурился водитель.

– Слушайте, поехали! – взмолилась Иванна. – Поехали в эту «Центральную», а то холодно тут у вас.

Ей очень хотелось плюнуть и уйти, но было четыре утра и троллейбусы еще не ходили.

В машине оказалось тепло, но воняло соляркой. Перед лицом болталась пластмассовая голая девушка с гипертрофированной грудью и грязным лысым черепом.

Город, конечно, почти не освещался, и пока они ехали, Иванна успела заметить неоновые буквы «Бар Нептун» и слабо подсвеченную арку с надписью «Торговый центр».

В гостинице сонная женщина-портье сунула ей ключик с деревянной грушей и, не дожидаясь, пока она уйдет, шумно бухнулась назад на скрипучий диванчик, ворча, натянув на голову сиротское гостиничное одеяло.

«Заниматься вопросами жизни и смерти – в простом смысле этого слова – не совсем то, что заниматься прорывами в будущее гениальных одиночек. Если, конечно, считать последнее развитием, – сонно думала Иванна, сидя с ногами на упругой гостиничной кровати. На нее навалилась сладкая утренняя дрема. – Заниматься упадком или способствовать развитию суть разные вещи? Или все-таки одно и то же, поскольку – в чем смысл твоей работы, знаешь? Она, твоя, с позволения сказать, работа, носит сугубо герменевтический характер – ты должна строить понимающее отношение к событиям… А как понимать горящие бакинские терминалы, акции константиновских сатанистов или картезианскую ветвь физиков во Львове с их концепцией эфира, которую они из полуанекдотичной теории превратили в изысканную и очень непривычную практику?»

Она проснулась в девять утра и долго смотрела сквозь опущенные ресницы, как колышется старая тюлевая занавеска. Еще час бродила по номеру, готовила себе кофе, жевала изюм с курагой, пристраивала между рамами привезенную с собой копченую грудинку, смотрела в окно. За стеклом был серый зимний сквер, прорезанный крест-накрест двумя аллеями c ностальгическими парковыми скамейками и маленьким трудноразличимым памятником по центру. Было серое, холодное, ветреное утро. По проезжей части задумчиво, никуда не торопясь, ехал полупустой троллейбус; по заснеженному тротуару мама с папой вели закутанного малыша; шел старик с синим бидончиком; сосредоточенно двигалась большая черная дворняга, почти касаясь боком стены дома. Иванна собирала волосы в хвост и думала, что это хороший город. Таким было ее непосредственное ощущение: «хороший город». Она когда-то поняла, что в человеке с детства остаются и существуют в «спящем» состоянии особые рецепторы, имеющие, наверное, отношение к душе, но во взрослой жизни они пробуждаются очень редко, только в особых ситуациях, когда надо почувствовать что-то непосредственно – простым детским чувством, не испорченным искусственными формами образования. (Мераб Мамардашвили заметил однажды, что «рассыпание бытия происходит от вторжения психологии, то есть от застревания прямого бытийного умозрения в слоях интерпретации…»)

В общем, хороший город.

«Что же мне делать дальше? – спросила себя Иванна, натягивая свитер, обматывая горло шарфом, шнуруя высокие ботинки, в которых можно было бы ходить в Альпы, не опасаясь за состояние подошв. – Бродить по городу и всматриваться в него, пытаясь понять то – незнамо что? Буду ходить, пока не замерзну, – решила она. – Буду лежать и думать. После обеда приму горячий душ. Вечером пойду в кино – если здесь работает хоть один кинотеатр».

Бродить по городу оказалось неожиданно сложно – Иванна ежеминутно спотыкалась о собственные попытки изобрести принцип и ответить на вопрос: на что смотреть? Она хотела бродить бесцельно, но никак не могла выключить в себе какой-то глупый аналитический механизм, который работал раздражающе безостановочно и, главное, абсолютно впустую. Как электромясорубка без мяса. Как соковыжималка без фруктов. А кстати: между прочим, надо бы что-то съесть…

Город уже проснулся, но без живости, обычно присущей буднему дню. Так просыпается обычно отделение в больнице, когда время от завтрака до обеда разнообразится разве что процедурами, а послеобеденный сон счастливо сокращает день, присоединяя ранний зимний вечер почти непосредственно к полудню.

Иванна быстрым шагом пересекла круглую площадь, немного выпуклую по сравнению с сопредельными улицами, – венцом ее является исторический музей, который маленьким холодным Парфеноном желтел на фоне серого утреннего неба. Здесь было все так тихо и медленно, что ей захотелось пробежаться. И вскоре редкие прохожие имели возможность наблюдать, как по тихой заснеженной улице Шекспира бежит девушка в черных джинсах, просторной зеленой куртке с капюшоном и в пестрой мексиканской шапочке – так, как если бы делала разминочный круг по стадиону.

У перекрестка она остановилась и попрыгала на месте, поболтала руками и отдышалась. Сердце, однако, колотилось. «Тридцать один год, – вздохнула Иванна, – уже возраст. По вечерам сердце стучит так же, только без причины, в голове что-то пульсирует, и дышать тяжело. И приходит странная тревога, отчего потом снятся тяжелые сны. Вообще-то – обычная вегетососудистая дистония. И если не лениться и хотя бы трижды в день дышать животом…»

Она уже как-то пожаловалась шефу на самочувствие. Виктор Александрович тогда в задумчивости сплел пальцы под подбородком и, глядя своими улыбающимися глазами куда-то в сторону, сказал:

– Если бы ты, Иванна, проанализировала свой образ жизни…

– Я знаю, что ты скажешь, – покивала она.

– Я ничего не скажу, – пожал плечами Виктор Александрович. – Я для этого изумительно хорошо воспитан. Мое воспитание меня иногда бесит. Поэтому в качестве компромисса могу предложить немного коньячку в кофе. – И он достал из нижнего ящика стола их общую плоскую бутылочку.

Ее образ жизни… Ну да, регулярная тертая морковь по утрам, холодный душ и чтение сложных текстов на ночь. И также отказ целоваться с ним в рождественскую ночь, что он, кажется, до сих пор переживает.

Виктор Александрович тогда был задет. Сел за свой стол, закурил и тихо сказал: «Тебе надо ходить в военной форме».

Она промолчала. У него были такие нежные ладони… И очень хороший голос…

Однажды Иванна спросила себя: «Что мне делать с Виктором?» И после долгих раздумий испытала редкое спокойствие, ответив себе: «Ничего». Самоопределение невозможно без рефлексии, вот что она теперь знает. Недавно поняла, в лифте. И, поняв, проехала свой этаж. Оно не имманентно, не сосредоточено в личности, оно не интенационально, не направлено изнутри вовне – оно, напротив, изначально предполагает двойственность. Ты и ты-прим. Ты, да, проставляешь себе границы, но не изнутри – вовне, а извне – внутрь. Ты смотришь на себя и определяешь себя. Так, кстати, рождается форма. Пределы, границы – они же и защита, они позволяют двигаться и выживать. Отсутствие внешней позиции и приводит, вероятно, к неврастении: как не стать неврастеником, если постоянно голой кожей наталкиваешься на острые углы?

Что делать с Виктором? Ничего. Это нежелание или запрет? Иванна стояла на перекрестке улиц Шекспира и Ульяновых и рассматривала неоновую вывеску «Парадиз» над массивным дубовым крыльцом.

Скорее запрет, чем нежелание. Просто был на свете Всадник без головы (в смысле – без мозгов, как считала их тренер Ниночка Карастоянова), были ее папа-мама-брат-и-сестра, ее Петька Эккерт, голубая кровь, оказавшаяся в итоге очень даже красной. Маленький худой Петька, внук основателя, абсолютно бесстрашное существо. Самый близкий ее друг. Самый родной человек. Тот, кто научил ее разговаривать по существу, сидя на крыше Старой асиенды. Старой асиендой они назвали один из корпусов школы за его террасы и внутренний двор. Теперь, чтобы разговаривать по существу, ей не нужно крыши асиенды, но почему-то все равно необходимо открытое пространство – холм, поляна. «Просто неба» – говорят ее земляки. Він ішов просто неба…

Иванна улыбнулась. Сейчас она стояла «просто неба», и на нее падал мокрый снег. Надо было прятаться – хотя бы и в этот «Парадиз» (кажется, здесь ресторан). А на дворе – одиннадцать утра… «Парадиз» работал – в темном гардеробе у нее приняли куртку и выдали номерок. Старенький метрдотель проводил ее в круглый зал с зеленой велюровой драпировкой и витражами, перед ней зажгли свечу и принесли меню. Она заказала камбалу в томате, мясной салат, чай. Подумала и попросила принести пятьдесят граммов яичного ликера.

«Однако, – Иванна пыталась подцепить оливку из салата, – я ведь так и не знаю, что делать. В мэрию завтра пойду, но это ничего не даст – просто протокольный шаг, чтобы не усугублять и без того цветущую паранойю провинциальных чиновников, которым все время кажется, будто что-то происходит за их спиной. Ладно, вымирает добрая пасторальная периферия… Господи боже мой, что значит “ладно”? Почему? “Социально-экономические факторы” – бред полный, а не аргумент. В лучшем случае это эпифеномен, вторичность. Потому и социально-экономические факторы, что… Вот – что?»

Ей не нужна никакая информация, она еще до поездки получила все, что только можно было получить: статотчеты, демографические справки, а также успела побеседовать кое с кем из социологов, наслушалась глупостей про социально-экономические факторы и тенденции.

Она съела камбалу и допила остро-сладкий и вязкий яичный ликер.

Куда ей теперь идти?

Иванна вышла на улицу, дождалась первых прохожих. Ими оказались двое мальчишек-старшеклассников – без шапок, с мокрыми от снега волосами.

«Ох, простудятся…» – мелькнуло у нее.

– Простудитесь, – сказала она им. Те пожали плечами. – Не подскажете, где тут у вас церковь?

– Вам какая нужна? – уточнили парни хором. – Музей или действующая?

– Действующая.

Иванна внимательно рассматривала их. Дети как дети. Небось закончат школу – и только и видели их в этом городе. Тинейджеры.

– Действующая не действует, – сообщил грустный рыжий еврейский мальчик. – Там прогнили перекрытия, что-то рухнуло, что-то посыпалось. В общем, нужна реставрация.

– А будут реставрировать? – поинтересовалась Иванна.

Ребята посмотрели друг на друга, потом на нее. В ее вопросе им явно почудилось что-то юмористическое.

– В бюджете денег нет? – догадалась она.

Школьники засмеялись:

– Ну конечно же нет! У нас тут канализационный коллектор в аварийном состоянии, и тот починить не могут.

«А епархия тоже не раскошелится. Приход в таком моральном состоянии, что, можно считать, его как бы и нет».

– Вот как… – вздохнула Иванна. – А что у вас за музей-то в другой церкви?

– Археологический, – снова хором отозвались парни.

«Так что ты же хочешь узнать? – снова спросила себя Иванна. И ответила себе: – Что-то важное. Что-то, имеющее отношение к существу дела».

– Вы меня извините… – Она показала мальчишкам свое удостоверение, те удивились, заулыбались. Потом вдруг спросила: – Хотите пива?

Идея с пивом страшно понравилась самой Иванне и в целом вызвала коллективный энтузиазм. Ребята решительно пресекли ее попытки вернуться в «Парадиз» и провели какими-то дворами на неожиданно широкую улицу.

– Вот наш Бродвей, – гостеприимно произнес тот, которого звали Егором. Второй представился Ромой и сообщил:

– Тут ивняк хороший и недорогой, мы сюда всем классом ходим.

Они спустились в подвальчик, где обнаружился очень приличный паб с деревянными столами и лавками, с затейливо подвешенной под потолком рыболовной сетью – на ней болтались сушеные морские звезды, крабики и ракушки. Пиво было только местное, но на удивление вкусное, а тараночка – с твердой бордовой икрой…

Вероятно, про пиво она рассказывала сейчас Виктору Александровичу с таким воодушевлением, что он в этом месте замахал руками:

– Посиди тут, я за пивом сбегаю. Ты мне только, пока я не ушел, скажи одну вещь: ты всю свою командировку провела в злачных местах, спаивая несовершеннолетних?

– Ты пойми… – Она встала и пошла в прихожую одеваться, обронив: «Сходим вместе…» – Ты пойми, у них там из учебных заведений есть только филиал института сельскохозяйственного машиностроения, техникум гостиничного хозяйства и какой-то коммерческий лицей.

Он подал ей куртку и, подумав, застегнул на ее куртке воротник. Затем попросил:

– Продолжай, я весь внимание. Рыбу будем покупать?

– Рыбу будем… Слушай, Витя, какое пиво? Сейчас уже половина десятого, мне еще…

– Я тебя отвезу, – уверенно оборвал он, пытаясь в темном подъезде попасть в замочную скважину. – Ты давай рассказывай. Например, объясни, при чем здесь учебные заведения? Ну, церковь – понятно. Духовность, вечные ценности – да?

Иванна не видела в темноте, улыбается спутник или нет. Сказала холодно:

– Я не знаю, что такое духовность. А говоря про вечные ценности, ты сам не знаешь, о чем говоришь. Но мы к этому вернемся. Если в двух словах: у них нет ни церкви, ни университета. Дома, построенные до в начале прошлого века, в аварийном состоянии. Существует генплан реконструкции центра и его новой застройки. Может, он и воплотится – лет через сто, но старый центр уж точно восстанавливать никто не станет.

Они шли по тихому снежному переулку, и Иванна касалась плечом его руки. Ему жгло руку ее касание, и он вспомнил стихотворение Бунина, которое поразило его тем, как необычно в нем были расставлены слова уже и еще: «…Мы рядом шли, но на меня уже взглянуть ты не решалась, и в блеске мартовского дня пустая наша речь терялась… Уже полураскрытых уст я избегал касаться взглядом, но был еще блаженно пуст тот мир, в котором шли мы рядом…»

– Ты никогда не думал о том, что мы имеем в виду, когда говорим «жизнь»? – продолжала тем временем Иванна. – В отношении, например, к поколению, к ситуации смены поколений, к воспроизводству? Жизнь отдельного человека – короткий фиксированный такт, отрезок, но этому отрезку нужен более широкий и по определенным правилам организованный контекст. Для того, чтобы учительница начальных классов в том городе благополучно дожила до пенсии, нянчила внуков, сидела на лавочке с подружками во дворе, варила варенье на год вперед, для того, чтобы были старики, дети, внуки, завещания, дневники, переписка, антиквариат, мемуары, нужны университет, церковь, монастырь… Да просто замечательно было бы…

– Еще суд, – подсказал Виктор Александрович. – Ты меня что, совсем идиотом считаешь? Так и скажи: с твоей точки зрения, город вымирает, потому что разрушены институциональные формы. Все до единой. Да?

– Так и скажу. Если хочешь, я тебе протокольным языком все быстренько изложу. Но я с тобой вообще-то разговариваю. И я тебе на другом языке пытаюсь объяснить: в городе не осталось вечных мест. Они должны быть, даже если их востребует всего три процента от числа проживающих. Вечные места вообще не работают на спрос, а существуют сами по себе. Но если жизнь равна себе самой, Витя…

Он потер переносицу и, загружая пиво в пакет, проговорил:

– Не надо меня агитировать, ребенок. Ты все хорошо и правильно говоришь, так и напишешь завтра в отчете. Я же тебя прекрасно понимаю, моя жизнь уж точно не равна себе самой.

И он конечно же внимательно посмотрел на Иванну. А она, конечно, легко пропустила это мимо, сказав: «Рыбу я сама куплю». И, отодвинув его от окошка ларька, потребовала продемонстрировать ей всю имеющуюся в ассортименте рыбную нарезку.

«Как хорошо, – думала Иванна, устраиваясь с ногами в кресле, где еще полчаса назад напряженно сидел Виктор. – Пиво, рыба горбуша, пивные кружки с гербом города Кельна… Лучше бы я не приходила. Встретились бы завтра на работе, я бы сдала отчет. Но я очень устала и нужен живой человек рядом, хороший, небезразличный. Хотя уже достаточно тепла, пора собираться домой…»

Она устала и на самом деле очень грустила, но так глубоко, что Виктор Александрович заметить и почувствовать этого не смог бы никогда. Предыдущую ночь лежала в своем номере без сна, в наушниках, с Даларасом в плейере. И только под утро крепко уснула, и ей приснилась бабушка Надя, как они собирают смородину на даче, а проснувшись, она обнаружила, что в плейере сели батарейки.

В отчете она напишет о встрече с мэром. О том, что он очень переживает за город и решительно не знает, что предпринять. Что пыталась обсудить с ним проблематику социальных институций, а он, ничего не поняв, пожаловался на безденежье и политику центра и добавил, что летом перенес тяжелый инфаркт. Расстались они почти друзьями. Иванна пригласила мэра на конференцию по проблемам малых городов, которая состоится в июле под Киевом и где она, возможно, будет делать пленарный доклад. В отчете она упомянет также о визите к местному батюшке, который занимается тем, что крестит, венчает и причащает прихожан у себя на дому. «А что делать, – сказал он ей, – жизнь, в конце концов, как-то идет…» Ему ничего не надо было объяснять, он все знал сам. Словом, пообщались. Дальнейшее в отчете она опустит и сразу перейдет к конструктивным выводам. Поскольку дальнейшее – ее личное дело. Частная практика, подумала Иванна. Отец Арсений был уже совсем старик – лет семидесяти. Он принял ее по-домашнему, угощал пельменями, поил чаем. Его жена лежала в кардиологии, и батюшка управлялся с бытом сам. По стенам были развешаны его пейзажи маслом, и он сказал ей, что весной снова отправится на пленэр. Вообще, они говорили мало, больше молчали. Но когда она уходила, он вдруг заплакал – тихо, без слез.

– Значит, все продолжается… – сказал он и погладил Иванну по плечу.

Она стояла перед ним, опустив голову. Священник был выше ее – полный, с одышкой, с желтой бородой и волосами, стянутыми в хвост аптечной резинкой, – не то батюшка, не то старый художник из олдовых хиппи. Ромка с Егором рассказали ей, что всего несколько лет как он оставил байкерство, а так всю жизнь гонял на мотоциклах. Его рука дрожала.

– Ну так помоги нам… – попросил он.