Бедный маленький мир

Надюха вздыхает. Ей очень нравится история католического Средневековья, в частности, иезуиты ее интересуют, в связи с чем у нее лет семь назад даже завелся диплом кандидата исторических наук. Но работает она менеджером продаж в фирме, которая торгует телекоммуникационным оборудованием. И метафизический разрыв между иезуитским орденом и темпами развития телекоммуникационных технологий ощущает всем своим существом.

Я возвращаюсь с дачи поздно вечером, в воздухе пахнет липовым цветом и нагретым асфальтом. В это время олигарх Астахов в билдинге на окраине заснеженного мегаполиса рассказывает Маруське о масштабах своих амбиций и гладит ее трепетную джинсовую коленку. Я паркуюсь возле мусорных баков, пара алкашей тащит пакеты, из которых торчат горлышки пустых пивных бутылок. Они ничего не знают о семиотике пионэров. Не знают даже, что они – «баттл-хантеры» и что некоторые особо радикальные группировки пионэрской организации считают, что их надо истреблять как существ вредных, бессмысленных и антисанитарных.

Я машинально нахожу взглядом свой балкон и вижу, что у меня дома горит свет.

– Так… – говорю я себе. – Так-так…

Что «так» – я не знаю, но во рту становится сухо и кисло одновременно, и я вынимаю из бардачка газовый пистолет.

Однажды я остро пожалел о том, что у меня нет оружия. Это было пять лет назад, в командировке от редакции в городе Житомире, где жила какая-то экстрасенша и целительница, которая, по слухам, пользовала даже премьер-министра и с которой я должен был сделать интервью. «Только без мракобесия, – сказал мне, напутствуя перед командировкой, редактор, – мы все-таки аналитико-публицистическое издание… Так, немного желтизны, немного трогательных историй с хорошим концом».

До целительницы я добрался в полной кондиции – с гематомой на затылке, сотрясением мозга и сломанной в двух местах рукой. А все потому, что четверо местных тинейджеров, которые пили какую-то гадость в тихом сумеречном дворе, обратили свое заинтересованное внимание на мой зазвонивший невпопад в общем-то обыкновенный и далеко не новый мобильный телефон.

– А могли бы и убить, – вздыхала героиня будущей публикации Светлана Викторовна, делая мне вполне объяснимые примочки и прикладывая к затылку блок замороженных кубиков льда.

Вернувшись домой, я купил себе пистолет и с тех пор общественную дискуссию на тему «должен ли рядовой гражданин иметь оружие и пользоваться им при необходимости» считаю для себя закрытой.

Теоретически можно было бы сейчас вызвать милицию. Но, имея какой-никакой журналистский опыт, милиции я боюсь неизмеримо больше, чем бандитов и воров. Возможно, это – трагическое заблуждение, и пусть меня когда-нибудь переубедят.

В подъезде было тихо и светло. Я поднялся к себе на четвертый этаж и легонько толкнул дверь. Дверь закрыта. Когда я поворачивал ключ в замке, руки у меня, естественно, крупно дрожали. Я перехватил пистолет из левой руки в правую, уронил при этом ключи и распахнул дверь. Никто не набросился на меня, и я, переводя дыхание, немного постоял в дверном проеме. Надо было входить. Я вошел и в перспективе прихожей увидел прямо посреди гостиной неподвижную, как стендовая мишень, ярко-красную футболку, широкие джинсы и бледное лицо с испуганными серыми глазами.

– Не стреляйте, – сказала девочка. – Ради бога.

После чего она, не сводя с меня глаз, отодвинулась в угол и застыла там.

– Ты кто? – спросил я, на сто процентов уверенный, что она ответит: «конь в пальто».

– Конь в пальто, – смирно ответила она, и я опустил пистолет.

Значит, мы в нежном возрасте смотрим киноклассику, что бы там Троицкий ни говорил.

Ее короткие розовые волосы удивительно удачно сочетались с бледной кожей и серыми глазами.

– Сядь в кресло, конь, – приказал я и почувствовал, что руки перестают дрожать, но зато начинает болеть голова. – Вон туда, в кресло, и оттуда докладывай мне, как ты здесь оказалась.

Путаясь в словах, четырнадцатилетняя отроковица Ника поведала старую, как мир, историю. Мальчик Костя, с которым она познакомилась в каком-то интернет-форуме и которого видела живьем только один раз, позвал ее в гости, а туда пришли «еще пацаны», и они там курили траву и пили джин с тоником (нет, сама она не курила и не пила) и потом они предложили ей… «Ну, в общем, вы понимаете…»

– Понимаю, – кивнул я. – И как честная девушка ты телепортировалась ко мне в квартиру?

– Я у него на балконе закрылась, – с отчаянием в голосе сообщила Ника. – И перелезла на ваш балкон. А потом сюда.

– Не ври, – остановил я ее. – У меня балкон был закрыт.

– Открыт.

– Закрыт!

– Не кричите, – сказала Ника. – Если есть Библия, дайте, я поклянусь. Открыт настежь. Был. Я его закрыла.

«А черт его знает, может, и правда был открыт, – уныло подумал я. – Последнее время я забываю, как меня зовут. Троицкий говорит, что это…»

– Ладно, – сказал я. – Значит, твое счастье. Что же тебя родители отпускают в гости к таким сомнительным мальчикам?

Господи, если бы у меня была дочь, я бы от страха за нее сошел с ума заранее, задолго до ее четырнадцатилетия. Как будто они спрашивают разрешения у родителей, говнюки!

– Отпускают? – Ника впервые улыбнулась. – Куда там, отпускают… У меня даже телохранитель есть. Но я от него убежала – через туалет в Пассаже.

Поздравляю тебя, Виноградов. К тебе через балкон залезло не простое, а золотое дитя и сейчас сюда ворвется какой-нибудь «беркут». Она правду не скажет, а тебе не поверят, и посадят тебя, Виноградов, за педофилию.

– Родителям звонила? – осторожно спросил я.

– А надо? – растерянно спросила Ника.

Наверное, надо. Или не надо? И ведь не прогонишь – ситуация какая-то патовая: первый час ночи на дворе, а с соседнего балкона действительно доносится какой-то пьяный шум.

Я повез ее домой, истово молясь про себя, чтобы ее родители оказались по возможности вменяемыми, хотя к часу ночи они должны были бы уже обзвонить все морги, вызвать авиацию и поднять в ружье внутренние войска.

– Твой телохранитель уже, наверное, застрелился. Как русский офицер, – сказал я ей по дороге. – Ты, Ника, засранка – так подставила человека.

– Действительно, – покаянно покивала девчонка, зажав ладони между коленками, – он, наверное, бегает, ищет меня.

За высокими серыми воротами в Игнатьевском переулке, мимо которых я проезжал раз сто, не было ни звука, ни шороха, ни следов паники, ни «Скорой помощи» рядом. Ровным счетом ничего.

– Вы должны пойти со мной, – заявила Ника. – Если что, расскажем честно, как было.

Если – что?

– Убил бы я тебя, – искренне сказал я ей.

Ника ткнула пальцем куда-то вбок, за выступ, ворота разъехались и бесшумно закрылись за нами. Мы оказались в совершенно пустом дворе, который освещался двумя галогеновыми светильниками, установленными на заборе и развернутыми так, чтобы освещать дом слева и справа, да бледным фонариком на короткой ноге в переплетении чугунных лепестков.

– Что, – спросил я девчонку, – достаточно нажать на кнопочку – и ворота открываются?

– Нет, достаточно иметь мои отпечатки пальцев.

– А-а…

Ничего-ничего. Я чувствую себя крайне глупо уже минут сорок, так что…

В большой гостиной на синем кожаном диване спала платиновая блондинка в бежевом вечернем платье. Я подумал (наверное, некстати), что бежевым платиновым блондинкам надо начать присваивать серийные номера – поскольку они (платиновые блондинки) прочно вписаны в урбанистический ландшафт, красивы и практически неразличимы. Их высокая ликвидность и взаимозаменяемость вызывают во мне бескорыстное восхищение. Они хороши так же, как хороша идея евроремонта. Но я никому об этом не скажу, потому что меня немедленно обвинят в мужском шовинизме, в сексизме и еще бог знает в чем. У меня же – простая мизантропия, тихая и безобидная.

На щиколотке блондинки блестела тонкая золотая цепочка, светлые туфли валялись рядом на ковре. И еще на ковре валялся и самозабвенно храпел молодой человек в светлом льняном костюме и с дистанционкой от телевизора под щекой.

– Ясно. Павлик привез маму, пытался посмотреть телик и уснул сам. Потому что устал, – констатировала Ника. И, не ожидая уточнений, добавила: – Павлик – мамин молодой человек.

Странно, что она не сказала «бойфренд». Или хотя бы «парень». Все-таки не безнадежный ребенок эта Ника.

Наверное, поскольку не пришлось никому ничего объяснять, я почувствовал к ней смутную жалость – никто ее не хватился и никто из-за нее не психовал, не пил корвалол и не обзванивал больницы.

– Спасибо вам, Алексей Николаевич, – повернулась ко мне Ника. – Если бы не ваш балкон…

– Я ему передам, – сказал я. Еще мне хотелось сказать ей что-то типа «в следующий раз думай, прежде чем…», но в последний момент я решил обойтись без нравоучений.

Иванна

Димка с Валиком потом рассказали Иванне, что они страшно боялись и переживали, когда решили представить ее шефу. Но ведь уже сообщили об этом и ей, и ему – отступать было некуда. Димка с Валиком сидели в «Салониках», пили пиво, заедали его маленькой сухой рыбкой, размером чуть побольше тыквенной семечки (барменша сказала – «снеток») и боролись с обуявшим их сомнением: а вдруг они не найдут общий язык, эти двое? Будет неудобно и перед Иванной, и перед шефом. А вдруг Иванна не захочет этим заниматься? И так далее. У Димки она вела факультативный семинар по Фихте, и Димке тогда очень понравились ее ясность и сосредоточенность. Женщина, которая способна говорить об эпистемологии так же, как они с Валиком говорили бы о роке или о футболе, могла помочь его дяде. Потому что с тех пор как Виктор Александрович, доктор физмат наук и во всех отношениях положительное гражданское лицо, принял предложение возглавить в МЧС отдел мониторинга социогенных ситуаций, он почти перестал спать, а если и засыпал, то, просыпаясь, долго не мог понять, где находится, хотя преимущественно находился там же, где и всегда, – на своем диване в своей спальне, среди безумных жирных лиан на обоях.

Его маленькая неутомимая дочка Настюха переклеила обои в спальне – они давно уже требовали переклейки, но лианы – почему она их выбрала? Лианы создавали ощущение влажных и небезопасных тропиков вместо того, чтобы успокаивать и нейтрализовать. А Виктор Александрович был в командировке и вовремя не пресек превращение его тихой мужской спальни в чавкающий тропический лес. Может быть, именно этот хаос на стенах и нарушал его сон, но, вероятнее всего, не спалось потому, что он мучительно изобретал принцип деятельности отдела, руководство которым все-таки, поколебавшись с месячишко, принял и перебрался из Института проектирования мегаполиса, где всю деятельность давно обессмыслили многочисленные застрявшие там чиновники от градостроительства, в эти две комнаты на четвертом этаже здания, которое скромно называлось «корпус № 2». Понимал он одно: ему нужна маленькая армия, где каждый умеет сражаться с сарацинами, разговаривать с драконами на их языке и исцелять наложением рук. В общем, ему нужны бойцы, а у него мальчишки – близорукий толстяк Димка, племянник, последовательный фанат ранних немецких романтиков, и замороченный системщик Валик, специалист по спутниковым системам слежения.

А завтра… нет, уже половина третьего ночи, значит, сегодня они привезут ему какую-то Иванну, с которой, может быть, они бы и пересеклись в Университете, но – разминулись на три года, потому что Виктор Александрович ушел из вузовской среды и смел надеяться, что навсегда.

Она пришла ровно в десять утра – в гладком черном свитере, заправленном под широкий кожаный ремень черной джинсовой юбки. И в августе (хоть и дождливое, а все-таки лето) она была в достаточно высоких зеленых замшевых ботиночках – не до конца зашнурованных, так что, когда она положила ногу на ногу, он увидел бархатную изнанку свисающего зеленого «языка».

– Чем вы занимаетесь? – спросил он. Вопрос конечно же был тестовым – ему важно было, как она ответит.

У нее темные волосы до воротника и светло-карие глаза. И умные губы. Он давно заметил, что губы бывают умные и глупые. У нее были умные губы.

– Я преподаю системный анализ, историю философского постмодерна, логику. Но это не важно.

Да, у нее умные губы. Зато он, как ему когда-то признались, умеет улыбаться глазами.

Он сидел, подперев кулаком подбородок, и глаза его улыбались. А почему – он и сам не знал. Она была спокойна, никуда не торопилась и смотрела прямо в его улыбающиеся глаза.

– А что важно? – спросил он приглушенно, в кулак.

Она ответила странно:

– Моя работа – обеспечивать и поддерживать ситуации развития.

– Чем обеспечивать и поддерживать? – Виктор Александрович отклеил руку от подбородка.

– Собой, – сказала Иванна.

Они помолчали. Он потянул сигарету из пачки.

– Вам нужна помощь, – без тени вопросительной интонации проговорила Иванна, – партнерство и рабочая сила.

– Да, – кивнул он.

– Пожалуйста.

Он уже тогда любил ее. Но еще не знал об этом. Даже тогда не знал, когда танцевал с ней на Рождество. Тогда он просто хотел ее, и это было неразделенное желание.

И только сейчас, когда он смотрел на свою молчащую черную «Моторолу», он уже знал что-то про себя.

И телефон зазвонил.

– Витя, – сказала Иванна, – извини, что отвлекаю. Можешь говорить?

Витя буквально задохнулся от такой неадекватности. А с другой стороны, откуда ей знать, что он сидит тут с затекшей спиной? С ее точки зрения, он вполне может быть у отца или ужинать жареной картошкой с Настюхой и ее бойфрендом в худпромовской мастерской среди подрамников и всевозможного барахла, которое бойфренд Костик последовательно перемещал с помойки в мастерскую и любовно называл «коллекцией объектов». Это он думает о ней. Она же, безусловно, думает о чем-то другом – о проблеме, например. На работе она работает. Как машина.

– Нет, я жду, – как можно более спокойно сказал он.

– Здорово! – обрадовалась Иванна. Она вообще была какая-то очень веселая. – Витюша, поставь чайник.

И поскольку он явно растерялся, повторила:

– Поставь, пожалуйста, чайник на плиту. Я сейчас поднимусь.

Она приехала! – наконец понял обычно очень сообразительный Виктор Александрович. Ну что ей надо было сказать? Не поднимайся? Погуляй вокруг дома, поднимись через полчаса, я успокоюсь, покурю, уберу с лица это странное выражение, переоденусь, в конце концов?

Он справился.

Дверь Иванне открыл ее шеф – он был по-домашнему в джинсах и в клетчатой рубашке. Рубашка зеленая, мягкая, выгоревшая и точно такая же, как у Иванны когда-то: они тогда стояли маленьким лагерем в Каньоне и учились ездить верхом. Она любила эту свою рубашку – ткань пахла летним полднем, травой, лошадьми. Скрепя сердце она разорвала ее, и без того порванную в трех местах, на небольшие куски, потому что механизм арбалета лучше всего протирать простой хлопчатобумажной тряпочкой…

– Ну, здравствуй, – устало сказал он. – В «Зарницу» играешь? Мы ждем тебя через два дня только.

Иванна была на удивление умиротворенная.

– Тогда я пошла, – быстро сказала она. – Хотя у меня в пакете торт и буженина.

– Дура маленькая… – прошептал он и втащил ее за плечи. – Я тебя ждал.

Он поцеловал ее в холодную щеку.

– Витя, – сказала она, высвобождаясь. – Давай не будем ходить по кругу. Давай по возможности будем потихоньку двигаться вперед.

Его рубашка пахла чем-то недостижимым. Домом, миром. Он, ни слова не говоря, прошел на кухню и оттуда крикнул:

– Раздевайся, проходи. Тапочки там…

На кухне Виктор Александрович постоял, опершись о раковину, и раз и навсегда решил для себя одну вещь. «Мне, конечно, приятно испытывать это волшебное и вполне конкретное чувство неразделенной любви, – думал он. – Да загляни-ка в глазки ей! В них нет и тени того, на что ты надеешься. Поэтому – все, никаких больше эпитетов, никаких вибраций, никакого жара – только ровное и умеренно теплое чувство сотрудничества. И все-таки она очень странная девочка… Что с ней сделала эта ее церковно-приходская школа?»

Во время знакомства он, естественно, спросил Иванну об образовании.