Бедный маленький мир

Иванна обняла его и ушла. Он мог бы этого и не говорить.

Алексей

Вечером следующего дня зазвонил телефон.

– Добрый вечер, Алексей Николаевич, – произнес тихий мужской голос. – Меня зовут Александр Иванович Владимиров. Я – папа Ники.

Ну да, конечно, у нее есть папа. Александр Иванович Владимиров. Что-то очень знакомое.

– Как вы узнали мой телефон? – спросил я первую глупость, которая пришла мне в голову.

– Телефон? – удивился Александр Иванович и немного помолчал. – Ах телефон… Да не проблема, адрес-то ваш я знаю. Мне Никуша все рассказала – как вы помогли ей и все такое. Вы меня извините, Алексей Николаевич, вы, вероятно, занятой человек, Но я бы хотел с вами встретиться. Если можно.

Чувство неловкости, которое я испытал, описанию не поддается. Я не выносил Нику из горящего дома и не отбивал у хулиганов в темной подворотне. Единственное сомнительно доброе дело, которое я сделал, – так это не дал ей по шее. Мне не хотелось встречаться с ее папой. И я действительно занят, у меня журналистка Маруська беременная, о чем вчера я еще не знал и даже не подозревал…

Александр Иванович терпеливо ждал ответа.

– Зачем? – просто спросил я.

– У меня к вам просьба, – пояснил он. – Вы можете отказаться ее выполнить, если она покажется вам неадекватной. Но подробности, если можно, не по телефону…

Я вспомнил, откуда мне известно его имя, – он владелец крупного промышленного холдинга. Возможно, самого крупного в стране. Как теперь принято говорить – «вертикально интегрированного». Какие-то там заводы, пароходы… машиностроение и переработка сельхозпродукции… химия полимеров. И что-то в том же духе. Видит бог, я согласился встретиться с ним еще до того, как все это вспомнил, потому что просьба – она просьба и есть. Можно не ломаться и выслушать ее. Тем более что Маруська, утопая в соплях, только что решила делать аборт.

«Ничто не сходит с рук», – примерно так подумал я, засыпая. Олигарх Астахов материализовался в моей реальности под псевдонимом «Владимиров» и попросит меня завтра под страхом физической расправы не писать больше о нем всякие глупости, а оставить его в покое навсегда.

Все получилось с точностью до наоборот.

– Спасибо вам, – сказал он, – за Нику. Но я напрашивался на встречу по совершенно другому поводу. Хотите пива?

Охотно верю, что Владимирову не с кем выпить пива. Верю. Хочу.

– Хочу, – кивнул я.

Он ушел куда-то в боковую дверь и принес пак баночного «Будвайзера». Как бы извиняясь, покривился:

– Говно, консерванты. Но все куда-то разбежались и за разливным некого послать. Чего вы смеетесь?

Я вспомнил Хармса – «без пива Пушкин не боялся остаться. Слава богу, были крепостные – было кого послать…»

– Да так, – пожал плечами я, – у Хармса…

Черт, о Хармсе – это я зря.

– Ну да, – Владимиров придвинул ко мне запотевшую банку, – еще не было случая, чтобы Тургенев вернулся. То петиции начнет подписывать, а то…

– …испугается чего-нибудь и уедет в Баден-Баден, – продолжил я и почувствовал себя как-то странно.

Александр Иванович сидел передо мной в белой футболке и в джинсах, и его серые, продолговатые, как у Ники, глаза смотрели на меня как-то несерьезно.

– Алексей Николаевич, – сказал Владимиров и положил на стол длинные загорелые руки, на которых не было ни колец, ни часов, ни браслета, но был неровный белый шрам на предплечье левой руки. – Я вас как бы… идентифицировал. Я вашу книжку читал. «Другие люди».

О да, «Другие люди». Хотел написать детектив, а получился какой-то триллер. Плохой к тому же. Мне за него было стыдно, хотя размер гонорара странным образом примирил меня с текстом. И в метро читали. Сам видел.

– Мне не так уж был интересен сюжет, но понравился язык. – Отец Ники стал рассматривать мокрый круг от банки на столе. – Дело вот в чем… В моей жизни так складывается, что мне нужно попасть в следующий парламент. Не хочу, но нужно, просто необходимо. Однако для народа я – в силу большого бизнеса – фигура двусмысленная. Типа олигарх, а значит, по сути, бандит. Деньги есть, карманная партия есть – нужного же имени нет. То есть имиджа, как сейчас говорят.

– Вам нужны хорошие политтехнологи, а я…

– У меня есть политтехнологи, – перебил Владимиров. – Бойкие до ужаса. Так вот они говорят… и их идея мне кажется симпатичной… что мне нужна книга. В смысле обо мне. Ну, вы понимаете: от первого лица, и все такое. Причем книга должна стать бестселлером, чтобы каждая домохозяйка читала ее и плакала… Или смеялась. Или плакала и смеялась одновременно. По всей, заметьте, стране. Вот для этого мне нужны вы.

– Нет, – сказал я, – для этого вам нужен как минимум Том Клэнси. Лучше Сулицер. Или, на худой конец, Акунин. Хотя это не его жанр.

– Нет мне нужны вы. Потому что… Сейчас, минутку…

Собеседник сунул руку куда-то под стол, вытащил ненавистных мне «Других людей» и открыл там, где книга была заложена – не чем-нибудь, а тонким старинным деревянным ножом для разрезания бумаги.

– Потому что «…двор зарос люпином и пастушьей сумкой, и еще там были розовые мальвы и маленькая зеленая скамеечка, побитая всеми дождями, которые пролились на нее со времен первых пятилеток. Скамеечка привечала стрекоз и бабочек и дожидалась вечера, когда дед Вася и дед Ося приходили с шахматной доской, а мы с Димкой нависали над ними и давали дурацкие советы. Деды не сердились и нас не прогоняли…»

Владимиров читал хорошо, с уютной интонацией полузабытых радиопостановок, но сама ситуация – гигант большого бизнеса вслух читает автору фрагмент его произведения – была пугающе комфортной и немедленно требовала от меня хоть какой-то рефлексии.

– Алексей, – сказал Владимиров, на сей раз опустив отчество, – вы что, боитесь меня?

– А почему вы прочли этот кусок? – попытался я уйти от ответа. Очень неуклюже получилось.

– Вы меня боитесь? – повторил олигарх и встал. – Думаете, я прикую вас наручниками к клавиатуре? Да у меня есть кого приковывать, только бесполезно.

Как ему объяснить, что масштаб задачи заведомо не соответствует моим возможностям? Да так и объяснить: извините, господин Владимиров, не справлюсь.

А господин Владимиров уже сидел на подоконнике, качал ногой и смотрел на меня своими длинными серыми глазами.

– Александр Иванович… – как-то неуверенно начал я развернутое признание о своей низкой самооценке.

– Нет, я понимаю, – перебил он. – Конечно, негоже лилиям прясть. Вы писатель, а я вам предлагаю что-то неприличное. А кусок я прочел, потому что это мой двор. Мой двор, мой дед, мой сосед Димка. А моя мачеха Лилия Ивановна выносила нам по куску хлеба с маслом и сахаром. И сразу прилетали осы – у них где-то под крышей было гнездо. А гонорар ваш, – продолжал Владимиров без перехода, – будет двести тысяч долларов, размер аванса – пятьдесят процентов. И прошу заметить: гонорар за рукопись как за факт. Издавать книгу, пиарить ее, втюхивать самому читающему в мире электорату – не ваша головная боль.

Спасибо, хоть не надо ничего пиарить. Тем более что от самого этого слова я впадаю в уныние. У Надюхи есть подруга, так вот она частенько повторяет словечко «креативить». «Пойду, говорит, покреативлю…» Соглашайся, Виноградов. Двести тысяч – очень и очень своевременная сумма. Да и Владимиров уже утомился тебя уламывать. Вон, уже лег на подоконник…

Александр Иванович действительно лежал на подоконнике, подперев рукой голову и всем своим видом выражая терпеливое ожидание.

– Вам там удобно? – спросил я его.

– Лежать лучше, чем сидеть[1], – сообщил он мне с невинным видом.

– Все, я согласен, – немедленно сказал я. – Хармс, Стругацкие и двести тысяч меня убедили.

Он улыбнулся. Улыбка у него была что надо. С такой улыбкой можно дурить конкурентов направо и налево или рекламировать что-нибудь совершенно бесполезное. Все будут понимать, что – бесполезное, но все равно купят.

– Этот офис, – говорил он, в задумчивости перемещаясь по диагонали, от окна к желтому кожаному дивану, – неплохой, но совершенно формальный. Мы с вами здесь работать не будем. Мы будем работать у меня дома, там можно валяться на траве. Причем по ночам, потому что днем у меня дела. Вообще-то при таком режиме… – Владимиров задумался и сунул длинный нос в вазон с альпийской фиалкой. – При таком режиме, – продолжал он, оторвавшись от фиалки и трогая кончик носа указательным пальцем, – вам лучше переехать на время ко мне.

– Или вам – ко мне, – предложил я ему достойную, на мой взгляд, альтернативу.

– А у вас можно валяться на траве? – озаботился собеседник всерьез.

Серега Троицкий говорил мне, что не все умалишенные сходят с ума постепенно. Некоторые сходят сразу. Раз-два – и спятил. И все. Разговор двух сумасшедших – вот что мне напоминала наша беседа.

– Нет, – разочаровал я его, – у меня четвертый этаж девятиэтажного дома. У меня можно валяться на ковре.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул папа Ники. – Тогда сегодня вечером я у вас. Только я буду приезжать с охраной, охрана будет меня провожать и встречать. Домой к вам моих сотрудников мы пускать не станем, не беспокойтесь.

– Александр Иванович, – осторожно заговорил я, – учитывая характер вашей работы, вам все-таки, может быть, лучше возвращаться после трудового дня в привычную обстановку?

– Мне? – удивился он. – Нет. Мне все равно. Я могу жить в самолете, на корабле… Я вообще-то не очень люблю свой дом. Он у меня есть только потому, что где-то же надо жить. Так ведь?

Наверное, только с мозгами, устроенными таким диким образом, и можно скирдовать миллионы и миллионы убитых енотов. Я попал. Я уже фактически поселил у себя хоть и взрослого, но какого-то не вполне нормального мужика, к тому же миллионера.

– Александр Иванович…

– Вообще-то меня зовут Саша. Я же ненамного старше тебя? Всего лет на пять-семь, правда?

И хоть переход на «ты» был совершен элегантно, а вопрос задан с нейтральной, не интимной интонацией, у меня вдруг возникло ощущение, что меня самым банальным образом снимают. Мне тридцать один год, я замороченный очкарик с «наглой семитской рожей», как утверждает Троицкий, которому очень обидно, что я при всем желании не могу составить ему компанию по пятому пункту. Я сутулюсь и каждый год собираюсь записаться в тренажерный зал. Никогда бы не подумал, что могу соответствовать сексуально-эстетическим критериям экстравагантных олигархов. Но хуже другое – я до такой степени гетеросексуал, что даже абстрактно не могу себе представить… Нет, вру. Абстрактно – могу.

Возникла какая-то тягостная пауза. И вдруг Александр Иванович Владимиров заржал. Он стоял, засунув руки в карманы и запрокинув голову, и ржал самым неприличным образом.

– Ох, – сказал олигарх спустя минуту и провел рукой по лицу. – Вот блин… Знаешь, я ведь читаю мысли. Не все, конечно, только самые выдающиеся. Нет, Леша, дружище, я не трахаю мальчиков. Я категорически трахаю только девочек. Совершеннолетних, конечно, не подумай чего плохого.

– Извини, – сказал я ему.

* * *

Я просыпаюсь ночью в камбузе, на диванчике, пью пиво, курю, массирую затекшую руку и снова проваливаюсь в плотный непрозрачный сон. В том, что я сплю, есть железный, совершенно бесспорный смысл. Но никакого смысла нет в том, что я просыпаюсь. Мне нужно идти к Троицкому, у меня клиническая депрессия, но я должен достроить яхту и уйти в Мировой океан. Вокруг света, незнамо куда, к черту на рога…

Иванна

Когда-то в очередной раз в школу приехал Дед и спросил их с Петькой:

– Как живете, светлячки?

Им было лет по тринадцать, и Петька возмутился:

– Дед, светлячок – это такой червяк.

– А мне, юноша, плевать, что он червяк, – заявил барон Эккерт. – Мне важно, что он умеет светиться.

«Да, есть простое, непосредственное умозрение, – думала Иванна. – Для отца Арсения у меня все на лбу написано. Все мои цели. Светлячки, червячки… Я не чувствую себя светлячком. Я себя чувствую какой-то землеройкой, которая упорно и безостановочно прогрызает тоннель в почве. В принципе, она даже не обязана испытывать интерес к свету в конце тоннеля, ее должен бесконечно занимать сам процесс».

«И не светятся больше ночами два крыла у меня за плечами…»[2]

В начале четвертого она поняла, что надо идти. Положила в сумку фонарик, потому что знала – возвращаться придется в темноте, а парк не освещается, сунула туда же маленькую подушечку – чтобы сидеть на земле.

Когда-то давно, в Школе еще, она прочла «Культуру и мир детства» Маргарет Мид и хорошо запомнила, что каждый уважающий себя антрополог всегда возит с собой маленькую подушечку, потому что никогда заранее не знаешь, в каких условиях придется ночевать. Иванна не была антропологом, но спустя несколько лет сшила себе такую подушечку из плотной замши – сидеть на земле иногда приходилось долго, такова одна из особенностей разговоров по существу – короткими они не бывают. Она, со своим странным бесстрашием, любила ходить одна на большие расстояния, в том числе и по ночам, в кромешной тьме, на ощупь сокращая дорогу от Кайи до Белой Пристани, и точно знала, что ничего плохого не случится. Боялась она только раз – когда была объявлена пятиминутная готовность перед началом ее выпускного диспута. Тогда Иванну буквально тошнило от страха несоответствия ее и поставленной перед ней задачи. Это был очень специфический страх. Как у Стругацких: «Но какой это будет страх? Страх высоты? Страх пустоты? Страх страха?» Очевидно, тогда был страх страха, еще более страшного, который наступит потом, когда кончатся объявленные пять минут. Но потом все получилось иначе. И не было никакого страха, и, как теперь она знает, не могло быть. Все последующие восемь часов было очень трудно, тяжело до боли в мышцах, очень весело и очень солнечно. Это солнце, льющееся в открытые окна восемь часов кряду, было вечной энергией. Уже десять лет прошло с тех пор, а она, по большему счету, не мерзнет до сих пор.

В парке имелся холм, заросший низким колючим кустарником, с плоской, как будто срезанной вершиной. Холм, наверное, не что иное, как искусственная насыпь, созданная вовсе не из стремления разнообразить ландшафт, – возможно, всего-навсего могильник подземных коммуникаций. «Вместе они любили сидеть на вершине холма…» Сколько она ни наталкивалась на это стихотворение Бродского, столько же думала о той необъяснимой аналогии, которая возникает у нее сразу с несколькими стихотворениями Лорки. Почему она нигде об этом не читала? Это же очевидно. Лорка, Неруда, Сальваторе Квазимодо. Лорка… Все предметы в его стихах пребывают в состоянии левитации. «…Я оставлю эхо дыханья в фотографиях и флюгерах…» Способность объединить фотографии и флюгеры и есть дар управления пространством. Но если бы он сам умел летать, он конечно же улетел бы тогда.

Она шла к холму по тропинке, уже плохо различимой в сумерках, и в памяти само собой.

«Я люблю, я люблю мое чудо. Я люблю тебя вечно и всюду. И на крыше, где детство мне снится, и когда ты поднимешь ресницы, – а за ними в серебряной стуже старой Венгрии звезды пастушьи, и ягнята, и лилии льда. Так возьми этот вальс, этот вальс „люблю навсегда“… Я с тобой танцевать буду в Вене, в карнавальном наряде реки, в домино из воды и тени – как темны мои тростники! А затем прощальною данью я оставлю эхо дыханья в фотографиях и флюгерах. Поцелуи сложу перед дверью, и волнам твоей поступи вверю ленту вальса, скрипку и прах»[3].

«И на крыше, где детство мне снится…» – на горячей крыше асиенды, в Школе. Они уснули там однажды, голова к голове, на длинной узкой деревянной скамейке, которая крепилась одним краем к каменному борту террасы. Она проснулась первая и, подняв голову, смотрела на спутавшиеся во сне темно-русые Петькины волосы, потом легла щекой на руку и смотрела сквозь них на солнце. Солнце в Белой Пристани в июле оставалось мягким и рассветным несколько минут. Потом стремительно наступала жара. Петька открыл свои хитрющие глаза и сказал угасающим голосом: «Сестра! Пить!»

У них руки были в фиолетовых пятнах, а их одежда была ни на что не похожа – ночью, пока они спали, их обильно засыпало спелыми шелковичными ягодами. Они уснули под единственным деревом, которое росло на крыше, под старой шелковицей, и утром ягоды продолжали падать. Еще полчаса они ели шелковицу, разглядывали свои убитые насмерть шорты и футболки и смеялись. Особенно смешным им казалось то, что во втором корпусе уже полчаса шел древнегреческий, к тому же в тот день у них был контрольный диктант – обхохочешься.

Летом у них была сокращенная программа – только до одиннадцати и только языки. Однажды Петька заявил декану: «Во всем мире в школах каникулы. Мы что, не люди?» Молчаливый Александр Григорьевич, рассматривая в лупу какой-то переусложненный фамильный герб в старом каталоге, задумчиво пробормотал: «Ну, в каком-то смысле, конечно, люди…» Возмущенный Петька задом вышел из кабинета и помчался звонить Деду. Дед выслушал его и сказал:

– Пока я жив, я буду делать из вас других. И у вас все всегда будет не как у людей.

(Спустя двадцать лет Густав Эккерт, переживая острое чувство вины за то, что личные траектории «других» детей оказались избыточно сложными, действительно какими-то не вполне человеческими, сказал бы, наверное, что-то другое.)

– Дед, ты гестаповец, – ляпнул грубиян Петька, не подумав, конечно, о последствиях.

– Нет, лапушка, – нежно произнес Дед. – Я антифашист по определению. И вся наша фамилия принадлежала во время оно к антифашистской аристократии. Поэтому за гестаповца ты получишь так скоро, как только я смогу приехать. Поцелуй, пожалуйста, за меня хорошую девочку Ивон.

Хорошая девочка Ивон конечно же смирно сидела рядом и ждала, чем закончится справедливая борьба друга за летние каникулы.

Петька бросил трубку на рычаг и уныло сказал:

– Тебя велели поцеловать.

И поцеловал ее в обе щеки и в нос.

Когда они были уже полностью фиолетовыми от шелковицы, на крыше появилась Мама Ира и закричала издалека:

– Вы… маленькие злобные мучители… идите мыться немедленно!