Пираты острова Торгуга

Выражение Frères de la Côte («братья побережья», «береговые братья») впервые употребил французский историк-иезуит Шарле-вуа, живший на острове Гаити с 1717 по 1722 год и написавший капитальный труд «История острова Эспаньола, или Сен-Доменг» (Париж, 1730—1731). Но так он называет всех вооруженных французских колонистов, обитавших на побережье Западного Гаити — и буканьеров, и плантаторов, и флибустьеров. Причем, по его словам, особенно часто его со временем стали применять по отношению к охотникам-буканьерам. Пиратов же Карибского моря «береговыми братьями» окрестили писатели XIX—XX веков. В англоязычной литературе аналогом французского выражения Frères de la Côte является Brothers of the Coast.

В строго научном значении у флибустьеров не было ни своей «конфедерации», ни «республики». Придерживаясь одинаковых правил, обычаев и целей, они не имели единства в планах и не стремились к общему союзу. Каждый отряд формировался для проведения какой-либо авантюры и в дальнейшем действовал обособленно. Иногда с целью проведения какой-либо крупномасштабной операции разрозненные отряды объединялись в более крупные соединения, но они никогда не были стабильными и после завершения экспедиции неизбежно распадались. Поэтому флибустьерскую эпопею можно представить себе в виде цепи частных предприятий, осуществлявшихся независимо и ради добычи.

Своеобразно строились отношения флибустьеров с коренными жителями Американского континента. Наиболее терпимо и дружелюбно к пиратам были настроены индейцы, обитавшие в районе мыса Грасьяс-а-Дьос и на Москитовом берегу в Никарагуа, а также ряд племен Коста-Рики, Дарьена и Новой Гранады. Ненавидя испанцев, туземцы тех мест охотно торговали с заезжими разбойниками, приобретая у них старые ножи, топоры и разного рода инструменты. Некоторые флибустьеры (например, голландец Биллем Блауфелт) подолгу жили среди индейцев, тогда как последние часто уходили с разбойниками в море. Основной их обязанностью была ловля рыбы, черепах и ламантинов. Считалось, что один опытный индеец способен обеспечить едой целую команду.

Рассказывая о связях индейцев с флибустьерами, испанский губернатор Коста-Рики Хуан Франсиско Саэнс 25 декабря 1676 года писал королю: «На берегах Северного [Карибского] и Южного морей имеется бесчисленное множество воинственных индейцев… с которыми, по достоверным сведениям, англичане и французы водят дружбу».

Уильям Дампир, рассказывая о дружбе флибустьеров с индейцами Москитового берега, отмечал: «У них чрезвычайно зоркие глаза, и они замечают парус в море раньше, чем мы. Из-за этих качеств их ценят и стараются взять с собой все приватиры… Когда они находятся среди приватиров, то узнают, как пользоваться ружьями, и оказываются очень меткими стрелками. Они ведут себя дерзко в сражении и никогда не отступают и не отстают… Люди москито вообще очень любезны с англичанами, которые их весьма уважают, будь то на борту кораблей или на берегу, на Ямайке или в любом другом месте. Мы всегда считались с их мнением, позволяя идти туда, куда они хотели». Плавая с флибустьерами, индейцы не только одевались по европейской моде, но и просили англичан дать им какие-нибудь европейские имена.

Обосновавшись вблизи английских, французских и голландских колоний, а подчас проживая и в самих этих колониях, пираты старались обеспечить себе надежный тыл, то есть заручиться поддержкой официальных властей, чтобы иметь возможность открыто доставлять в дружественные гавани захваченную добычу, свободно сбывать ее, а также отдыхать, развлекаться, снаряжать свои суда, приобретать провизию, оружие и боеприпасы. Так как Англия и Франция часто воевали с Испанией, английские и французские губернаторы выдавали флибустьерам каперские и репрессальные лицензии (commissions, lettres de marque, lettres de represailles), превращая их, по существу, в наемников. За это пираты отдавали властям часть награбленного, а также поставляли им ценную разведывательную информацию о состоянии тех или иных колоний в Карибском регионе и о движении неприятельских флотов.

Добыв каперские свидетельства, флибустьеры придавали им самое широкое значение, не обращая уже никакого внимания на заключавшиеся в Европе мирные договоры. Когда губернатор Сен-Доменга Тарэн де Кюсси в 1685 году отменил каперские поручения против испанцев, возмущенные флибустьеры заявили: «Если губернатор не даст нам корсарские грамоты против испанцев, мы обойдемся теми, что получили для охоты и рыбной ловли». Иногда с помощью различных уловок они продлевали срок действия своих поручений. Например, купив за 10 песо свидетельство, действительное в течение трех месяцев, они подделывали его таким образом, чтобы оно могло служить им три года.

На Тортуге и Эспаньоле флибустьеры всегда селились отдельно от прочих колонистов. Последние снабжали их продовольствием и необходимым снаряжением, тогда как на самих пиратов вплоть до конца XVII века возлагалась обязанность защищать колонию от вражеских вторжений. Пока часть разбойников уходила на промысел в море, их компаньоны присматривали за жилищами на берегу. Постепенно некоторые флибустьеры, скопив достаточную сумму денег, прочно оседали на суше и превращались в колонистов. Если один из пиратов обзаводился семьей, он также покидал своих компаньонов и переходил в разряд колонистов.

Корабли флибустьеров не имели определенного флага. Утверждение польского публициста Яцека Маховского (автора книги «История морского пиратства»), что они поднимали черный стяг с изображением скелета, далеко от истины. Флибустьеры, которые приобретали у властей каперские грамоты, как правило, поднимали на мачте флаг той страны, от имени которой они выступали. Капитан Эдвард Дэвис держал на мачте белый флаг, на котором были изображены рука и сабля. Капитан Бартоломью Шарп имел красный стяг с белыми и зелеными лентами, а в отряде Питера Харриса, состоявшем из экипажей двух кораблей, были два зеленых флага. Капитан Ричард Сокинс имел красный флаг с желтыми полосами, капитан Эдмунд Кук — красный флаг с желтыми полосами и изображением руки и сабли. Черный флаг с черепом и перекрещенными костями впервые был зафиксирован в 1700 году на корабле французского пирата Эмманюэля Винна.

Немалая путаница возникает и при определении размеров пиратской добычи. Связано это с тем, что разные авторы по-разному трактуют стоимость денежных единиц прошедших эпох. Скажем, в книгах по истории флибустьеров Вест-Индии часто используются такие названия испанских серебряных монет, как песо, пиастр, «осьмушка», или «восьмерик» (англ. pieces of eight, голл. stuck van achten) и реал. Одни исследователи полагают, что реал — это «осьмушка», или монета, оценивавшаяся в 1/8 песо (1 песо, или испанский талер, был равен 8 реалам). Другие убеждены, что «осьмушка» — это название песо. Если правильно не определить значение «осьмушки», то при подсчете размеров пиратской добычи можно ошибиться сразу в восемь раз!

Эксквемелин в «Пиратах Америки» оценивает размеры захваченной флибустьерами добычи в «осьмушках» (stuck van achten). В советском издании 1968 года переводчик приравнял «осьмушку» к испанскому серебряному реалу (т.е. к восьмой части песо). Это — явное заблуждение. В Америке испанцы и пираты называли «осьмушкой» (peso de a ocho) не реал, а песо. В Европе песо нередко также именовался пиастром (название происходит от piastra d'argento — плитка серебра). Поэтому все, кто читает книгу Эксквемелина в русском переводе, должны помнить об этой ошибке и везде, где видят слово «реал», мысленно заменять его словами «песо» или «пиастр».

Встав на путь грабежей и убийств, флибустьеры не могли соблюдать такие библейские заповеди, как «не укради» и «не убей». Отдавая дань отваге и свободолюбию этих отверженных от мира бродяг, следует отметить, что омерзительные жестокости, совершенные ими в Америке, не дают оснований считать их «рыцарями без страха и упрека». Испанцы всегда изображали флибустьеров нелюдями и каннибалами, пираты, в свою очередь, оправдывали свои зверства тем, что испанцы тоже не щадили их, когда одерживали верх. «Самое неприятное то, — писал испанский путешественник Франсиско Кореал, побывавший в плену у ямайских флибустьеров, — что в подобных случаях невиновные почти всегда расплачиваются за виновного». Подтверждение этому можно найти и в дневнике французского капитана Массерти (1688). Когда он и его команда предложили испанскому губернатору обменять пленных на продовольствие, тот отказался вступить с ними в сделку. «Мы удовлетворились тем, что отрубили головы двоим, а остальных отправили с письмом к губернатору, сообщив ему, что не мы, а он повинен в том, что пришлось убить этих людей, — ведь ему ничего не стоило спасти им жизнь».

Джон Стил, участвовавший в походах Генри Моргана, в письме государственному секретарю Англии откровенно признавался:

«Обычным делом среди приватиров, помимо прижигания запальным фитилем, было рассечение человека на части; сначала [рубили] тело, потом одну руку, другую руку, ногу; иногда обвязывали веревку вокруг его головы и палкой закручивали до тех пор, пока у него не вылазили глаза, — это называлось "вулдинг". Так поступали перед взятием Пуэрто-Бельо, поскольку они (пленные. — Б.Г.) отказывались показать дорогу в город, которой не существовало, и много раз в самом городе, поскольку они не хотели показать богатства, о которых не ведали. Женщину посадили там голой на камень и поджарили, так как она не призналась, где деньги, которыми она владела лишь в их воображении; об этом, как он слышал, кое-кто заявлял с хвастовством, а один больной признался с сожалением».

Пыткам и издевательствам подвергались не только испанские колонисты. Губернатор Уильям Бистон в отчете о набеге французских корсаров и флибустьеров на Ямайку (1694) сообщает, что часть английских колонистов они замучили, «некоторых женщин позволили неграм изнасиловать, некоторым они отрезали груди, так что больших антигуманных жестокостей никогда не совершали даже турки или язычники».

Захватив красивую женщину, флибустьеры обычно бросали жребий, и выигравший имел на нее право, как на жену. Эксквемелин, рассказывая о жестоком обращении французских флибустьеров с жителями захваченного ими города Гибралтар (1666), замечает: «Чуть лучше было женщинам, которые попали к пиратам в любовницы; одних они взяли силой, другие пошли по своей охоте». Такая же участь постигла женщин, захваченных флибустьерами Моргана в Пуэрто-Бельо (1668), Маракайбо (1669) и Панаме (1671).

После удачного похода, вернувшись на Тортугу, в Порт-Ройял или Пти-Гоав, флибустьеры устраивали грандиозные кутежи. На упреки отвечали однозначно: «Поскольку опасности подстерегают нас постоянно, судьба наша очень отличается от судеб других людей. Сегодня мы живы, завтра убиты — какой же смысл нам накапливать и беречь что-либо? Мы никогда не заботимся о том, сколько проживем. Главное — это как можно лучше провести жизнь, не думая о ее сохранении».

Естественно, вся система развлечений на Тортуге, в Пти-Гоаве и в Порт-Ройяле была рассчитана на то, чтобы в кратчайшие сроки выудить из пиратских кошельков награбленные деньги и драгоценности. Этой цели служили многочисленные питейные заведения, игорные и публичные дома. Среди трактирщиков у пиратов был кредит, однако тех, кто не мог расплатиться с долгами, на несколько лет продавали в рабство или сажали в долговую тюрьму. Поэтому после неудачных походов флибустьеры предпочитали не возвращаться на старую базу, а искали для себя новое убежище.

Весьма распространенным заблуждением является приписывание флибустьерам дуэлей на шпагах. Сплошь и рядом мы встречаем эти эффектные поединки в романах и кинофильмах, посвященных «джентльменам удачи», восхищаясь демонстрацией виртуозных приемов современного фехтования. Словно состязаясь в искусстве фехтования с героями Дюма, вымышленные пираты превратились в своеобразных «морских мушкетеров». Сцены дуэлей на шпагах украсили пиратские романы Р. Сабатини, Г. Эмара, К. Фаррера, Э. Сальгари и прочих авторов, а с 20-х годов XX века искусное фехтование превратилось в неизменный атрибут фильмов о пиратах.

На самом деле пираты практически не использовали шпаги в качестве боевого и дуэльного оружия, предпочитая им абордажные сабли (морские палаши). Шпаги и рапиры в XVI—XVIII веках являлись оружием дворян, для которых дуэль была заменой правосудия в вопросах, задевавших их честь и достоинство. Первые дуэльные кодексы появились в XVI веке в Италии, затем они быстро распространились в Испании, Франции, Англии и других европейских странах. Дворянин всегда сражался с дворянином, не опускаясь до поединка с простолюдином. Так как шпаги для фехтования не имели режущего края, они предназначались только для нанесения колющих ударов. Подобное легкое оружие не было эффективным в бою, и по этой причине пираты предпочитали ему тяжелые, слегка изогнутые сабли с заостренным кончиком клинка. Абордажная сабля была идеально приспособлена для нанесения режущих, рубящих и колющих ударов и не требовала от сражающегося особого мастерства фехтования.

Ссоры между пиратами иногда перерастали в банальные драки, а иногда заканчивались дуэлями. При этом поединок мог проходить с применением как холодного, так и огнестрельного оружия.

Эксквемелин свидетельствует: «Пираты придерживаются своих собственных законов и сами вершат суд над теми, кто совершил вероломное убийство… Если же окажется, что пират отправил своего врага на тот свет вполне заслуженно, то есть дал ему возможность зарядить ружье и не нападал на него сзади, товарищи убийцу прощают. Среди пиратов дуэли завязываются довольно легко».

Правила, принятые во многих пиратских экипажах XVII—XVIII веков, строжайше запрещали проводить поединки на борту судна. Поссорившиеся пираты должны были сойти на берег и в присутствии свидетеля (как правило, квартирмейстера) разрешить свой спор с помощью сабель, ружей или пистолетов. Дрались обычно не насмерть, а до первой крови.

Некоторые исследователи считают, что флибустьерам не были свойственны религиозные предрассудки. Это неверно. Среди них, конечно, встречались безбожники, но большинство всегда составляли люди верующие: здесь были и французские гугеноты, и английские пуритане, и голландские кальвинисты, подчас рассматривавшие антииспанские экспедиции не только как военные и «коммерческие» предприятия, но и как акты религиозной войны с папистами. Понятно, что религиозность этих людей имела специфические черты и чаще всего ограничивалась формальными признаками.

В 70—80-х годах XVII века увеличилось число французских флибустьеров, воспитанных в католической вере. По свидетельству Равено де Люссана, овладев испанским поселением, французские пираты сначала отправлялись в местный католический собор, где пели «Te Deum»», а уж потом приступали к грабежу. Город Никоя, который не смог заплатить пиратам выкуп, был подожжен ими, однако при этом французы зорко следили за тем, чтобы ни одна церковь не пострадала, и даже спасли образы святых в частных домах, перетащив их в собор.

Примечательный случай имел место на закате флибустьерского промысла. Французский капитан Даниэль, обнаружив среди пленных католического священника, просил его отслужить обедню на борту судна. Воздвигли алтарь. Священник начал богослужение, но в это время один из матросов дурно повел себя. Даниэль сделал ему замечание и услышал в ответ богохульное ругательство. Тогда капитан вытащил пистолет и прострелил богохульнику голову, поклявшись сделать то же самое со всяким, кто проявит неуважение к святому обряду. Труп убитого выбросили за борт, а перепуганному священнику подарили несколько ворованных вещей и негра-раба.

Флибустьеры молились, когда садились за стол, и перед сражением. При дележе добычи каждый давал клятву на Библии.

Большое значение придавали святому провидению, а также разного рода предсказаниям и суевериям. Известно, что на корабле капитана Чарлза Свана плавал астролог, который предупреждал его о грядущих опасностях. Другой пример: когда корабельный хирург Лайонел Уофер взял на борт судна мумию индейского мальчика, чтобы привезти ее в Англию для исследований, пираты решили, что «компас не может правильно показывать, пока на борту находится труп, и по этой причине выбросили его за борт».

Люди, черпающие информацию о флибустьерах в основном из приключенческих романов и кинофильмов, имеют весьма искаженное представление о реальных «трудовых буднях» разбойничьих экипажей. Им кажется, что жизнь джентльменов удачи была исполнена романтики дальних странствий, фантастического богатства, неги и веселых пирушек в обществе темнокожих красавиц с «райских» островов тропических морей.

В действительности повседневная жизнь пиратов мало чем отличалась от жизни обычных моряков. Тяжелый физический труд, недосыпание, недоедание, антисанитария, цинга и другие смертельные болезни, изнуряющая жара тропиков, лютый холод «ревущих сороковых» и «рычащих пятидесятых» широт, ураганы, шквалы, рифы и мели — вот далеко не полный перечень «райских» удовольствий, постоянно сопровождавших морских скитальцев на их жизненном пути.

Глава 26.

Удача Пьера Большого

О капитане флибустьеров Пьере Большом (или Пьере Легране; по-французски Le Grand — Большой, Великий), сохранились лишь отрывочные сведения. Предполагают, что он родился во французском портовом городе Дьеппе в первой четверти XVII века, но никто не знает, как и когда он впервые попал на Антилы. Из ряда источников известно, что капитан с таким именем участвовал в нападении голландской флотилии Яна ван Вальбеека на остров Кюрасао в 1634 году. Эксквемелин называет его «одним из первых пиратов Тортуги». По его данным, на охоту за испанскими кораблями Пьер Большой вышел в 1662 году, имея под своим командованием маленькую барку и отряд из двадцати восьми человек. Его встреча с испанским галеоном произошла у юго-западного побережья Эспаньолы, в районе мыса Тибурон.

«Я читал дневник одного очевидца, — пишет Эксквемелин, — и мне хотелось бы описать подробнее, как было дело. Сей пират бороздил воды моря уже довольно долго, но добычи никакой у него не было. На корабле кончался провиант, обшивка была довольно ветхая, и любое время судно могло дать течь. И вдруг пираты заметили корабль, отбившийся от большой флотилии. Пьер сразу же приказал поставить паруса и направился за ним следом, не выпуская его из виду. Он решил подойти к кораблю, отрезать все пути к берегу, врасплох совершить на него нападение и взять его на абордаж. Пираты обещали беспрекословно выполнять волю своего вожака, ибо уяснили, что он даст им больше, чем удалось бы добыть им без его помощи, и поклялись друг другу в верности. Командир отдал приказ подойти к кораблю, спрятав все оружие на дне барки. Когда они приблизились, уже смеркалось, и их никто не заметил. Вооруженные только пистолетами и палашами, они взяли корабль на абордаж. Не встретив сопротивления, пираты добрались до каюты, где капитан играл в карты со своими подчиненными, и мигом приставили ему к груди пистолет. Капитан был вынужден сдать корабль, а тем временем остальные пираты бросились туда, где хранилось оружие, и моментально его расхватали. Тех испанцев, которые вздумали обороняться, пристрелили. Еще днем капитана предупреждали, что судно, показавшееся на горизонте, принадлежит пиратам, что встреча с ним сулит беду. Но капитан не внял этим предостережениям и отдалился от других судов. Ему не страшны были даже такие крупные корабли, как его собственный, а тут дело шло о какой-то ничтожной барке. За подобную беспечность ему и пришлось жестоко поплатиться. Барка подошла с подветренной стороны. Испанцы увидели на борту чужеземцев и в ужасе решили, что те свалились прямо с неба, и в один голос вскричали: "Jesús, son demonios estos!" ["Иисус, да ведь это черти!"] Пираты захватили все имущество матросов, командир присвоил себе корабль, высадил испанцев на берег, а сам отправился во Францию».

Согласно испанским источникам, Пьер Большой не покинул Вест-Индию и был вожаком английских и французских флибустьеров, атаковавших в конце 1665 — начале 1666 года кубинский город Санкти-Спиритус. Однако, согласно английским данным, во главе разбойников стоял «генерал пиратов Ямайки» голландец Эдварт Мансфелт. После грабежа города два пиратских корабля ушли на Тортугу, а четыре — на Ямайку. Если Пьер Большой действительно участвовал в упомянутом походе, то он мог возглавлять французский отряд объединенного англо-французского контингента.

Кубинский историк Франсиско Мота приводит краткое известие о повторном нападении Пьера Большого на Санкти-Спиритус, имевшем место в августе 1667 года. На этот раз горожане, заблаговременно предупрежденные о высадке разбойников, действовали более организованно и решительно. Возглавляемые старшим альгвасилом Антонио Рамиресом, они нанесли по французам удар из засады и надолго отбили у них охоту угрожать городу.

Глава 27.

Как не повезло Пьеру Французу

Биография капитана Пьера Француза столь же загадочна, как и биография Пьера Большого. Всё, что о нем известно, — это краткий рассказ Эксквемелина, который был дополнен рядом деталей во французском издании «Пиратов Америки» в 1699 году.

По данным указанного автора, Пьер Француз был родом из Дюнкерка. Однажды, отправившись к мысу Ла-Вела на своей бригантине с командой из двадцати шести человек, он решил подстеречь там какой-нибудь испанский корабль — из тех, что обычно шли из Маракайбо в Кампече. Однако, проведя в бесплодных ожиданиях довольно долгое время и израсходовав большую часть провианта, Пьер изменил план и предложил своим товарищам отправиться к Рио-де-ла-Аче (ныне Риоача), где имелась хорошая ранчерия (так испанцы называли поселение ловцов жемчуга. — В.Г.). Эксквемелин пишет: «Ранчерия расположена неподалеку от Рио-де-Ачи на 12°30' северной широты, и там есть неплохая жемчужная отмель. Каждый год [с октября по март] туда отправляется флотилия из десяти или двенадцати барок. Их сопровождает специальное судно из Картахены с двадцатью четырьмя пушками на борту. На каждой барке бывает обычно по два негра, которые достают раковины на глубине от четырех до шести футов. Пираты напали на флотилию следующим образом. Все барки стояли на якоре у самой отмели. Сторожевой корабль находился примерно в полумиле от этой флотилии. Погода была тихая, и разбойники смогли пройти вдоль берегов, не поднимая парусов, так что казалось, будто это идут какие-то испанцы из Маракайбо. Когда пираты уже подошли к жемчужной отмели, то на самой большой барке приметили они восемь пушек и примерно шестьдесят вооруженных людей. Пираты подошли к этой барке и потребовали, чтобы она им сдалась, но испанцы открыли огонь из всех пушек. Пираты переждали залпы, а затем выпалили из своих пушек, да так метко, что испанцам пришлось довольно туго. Пока испанцы готовились ко второму залпу, пираты взобрались на борт, и солдаты запросили пощады в надежде, что вот-вот к ним на помощь придет сторожевой корабль. Но пираты решили перехитрить стражей. Они затопили свое судно, а на захваченной барке оставили испанский флаг, испанцев же загнали в трюмы; на этом корабле они вышли в открытое море. Сначала на сторожевом корабле обрадовались, полагая, что пиратов потопили, но когда там заметили, что барка отвернула в море, то бросились за ней в погоню. Преследовали они пиратов до ночи, но никак не могли догнать барку, хотя и поставили все паруса. Ветер окреп, и разбойники, рискнув парусами, оторвались от сторожевого корабля. Но тут случилось несчастье — парусов подняли столько, что треснула грот-мачта. Но наш пират не растерялся: он связал пленных испанцев попарно и был готов сражаться против неприятельского корабля с командой всего в двадцать два человека, хотя многие из пиратов были ранены и в бою не могли в нем принять участие. Одновременно он приказал срубить грот-мачту и поднять на фок-мачте и бушприте все паруса, какими только молено было пользоваться при таком ветре. Все же сторожевой корабль догнал пиратов и атаковал их так лихо, что те вынуждены были сдаться».

В расширенном издании книги Эксквемелина говорится, что испанцы обещали французам пощадить их, но, едва захватив пиратов в плен, они «забыли то, что обещали, и хотели всех их предать мечу; однако нашлись благоразумные люди, которые сказали, что нарушение слова является унизительным для испанца; так что они довольствовались тем, что связали их и бросили в трюм, — так же, как те поступили с испанцами на барке с жемчугом. Когда они прибыли в Картахену, авантюристов отвели к губернатору, от которого некоторые пылкие испанцы требовали, чтобы он повесил этих людей и показал королю Испании, что они всё еще являются хозяевами Индий, а также потому, что они [пираты] убили альфереса, который стоил больше, чем вся Франция. Губернатор же довольствовался тем, что отправил их в бастион Сан-Франсиско города Картахена-де-лас-Индиас.

После того как наши авантюристы провели на каторжных работах два года, не получая никакой платы, за исключением еды, они в конце концов добились от губернатора, чтобы он отправил их в Испанию, откуда, едва прибыв туда, они нашли случай перебраться во Францию, а оттуда — в Америку, чтобы поквитаться с испанцами».

В голландском издании книги Эксквемелина подчеркивалось, что «больше всего наш пират жалел свое добро — у него на борту было на сто тысяч пиастров жемчуга, который он награбил на барках. И если бы не несчастье с грот-мачтой, выручка у пиратов была бы весьма изрядной».

Рассказ Эксквемелина не датирован, поэтому трудно сказать, когда произошла описанная выше история.

Глава 28.

Шевалье Монбар по кличке Истребитель

В галерее флибустьеров Тортуги фигура шевалье Монбара стоит особняком. За свои страшные «подвиги» (как нам кажется — вымышленные беллетристами), он получил в литературе прозвище Истребитель.

В первом издании «Пиратов Америки» Эксквемелина имя этого разбойника вообще не упоминается. Зато в более поздних французских изданиях к прежним героям книги добавились многие новые, и среди них — Монбар. Его история попала и на страницы сочинения Шарлевуа.

Традиционно считается, что он родился в дворянской семье в провинции Лангедок на юге Франции около 1645 года. Рассказывают, что ненависть ко всему испанскому зародилась у Монбара еще в детстве, когда он прочитал книгу монаха Бартоломе де Лас Касаса о зверствах испанских конкистадоров в Америке, уничтожавших там целые индейские империи. По одной из легенд, юный Монбар во время школьного спектакля едва не задушил своего одноклассника, которому было поручено исполнять роль испанского идальго.

Когда в 1667 году началась война между Францией и Испанией, Монбар сбежал из дома и отправился в гавань Гавр-де-Грас к своему дяде, который командовал корсарским кораблем. На этом корабле юноша и отбыл в Вест-Индию. При встрече с испанским судном дядя, оберегая племянника от возможной смерти во время абордажной схватки, запер его в своей каюте. Но в разгар боя дверь каюты неожиданно разлетелась на куски, и Монбар со шпагой в руке ринулся в самую гущу сражения. Бой закончился победой французов. Добыча, взятая на трофейном судне, состояла из 30 тысяч тюков хлопчатобумажных тканей, дорогих ковров, двух тысяч тюков шелка, сотни бочек фимиама, гвоздики, алмазов и прочих драгоценностей. Всё это было доставлено на Тортугу.

В одном из поздних изданий «Пиратов Америки» шевалье Монбар был описан следующим образом:

«Монбар был подвижен, ловок и полон огня, настоящий гасконец. Высокого роста, широкоплечий, прямолинейный и непреклонный, внушительного вида, благородный и воинственный, он представлял крепкую породу, закаленную в битвах. Это был смуглый черноволосый красавец; что же касается его глаз, то только любимая женщина могла бы увидеть их на близком расстоянии и разглядеть их форму и цвет, ибо густые лохматые брови нависали арками над глазами и выдавались вперед так далеко, что глаза терялись под ними, как под мрачными сводами. Одно только его появление, его угрожающий вид повергал противника в трепет. Говорят, в схватке он сначала обеспечивал себе победу своей выправкой и всем своим поведением, деморализуя врага, завершая свой триумф ударами сильной руки».

На Тортуге молодой шевалье познакомился с буканьерами, которые взяли его с собой на охоту в леса Эспаньолы. Там он якобы разгромил отряд испанских кавалеристов и освободил из рабства несколько десятков индейцев. С ними он вернулся в Кайонскую гавань и упросил дядю доверить ему испанский приз, переоснащенный в каперское судно. В крейсерство к берегам Эспаньолы и Кубы дядя и племянник вышли в консорте.

«Вскоре они встретили четыре мощно вооруженных испанских корабля, — рассказывает Жан Меррьен, — по два на каждый корсарский корабль.

Можно лишь догадываться, что произошло дальше. Скорее всего, дядя Монбара слишком сильно послал свой корабль навстречу противнику: произошло страшное столкновение, корсарский корабль со всего размаху врезался в одного из своих врагов, отбросив его на второе испанское судно; в результате, все три корабля, получив огромные пробоины, пошли ко дну со всеми, кто был на борту.

Монбар в это время потопил первого своего противника, затем после абордажной схватки завладел вторым испанским судном, сбросив в море весь его экипаж.

Во главе двух новых кораблей, быстроходных и мощно вооруженных, — и не забыв произнести надгробную речь о своем дяде, "великом человеке на море и на земле", который, несмотря на свою подагру, всегда неотступно преследовал врага, — Монбар стал королем этих вод…»

В некоторых рассказах о Монбаре-Истребителе содержатся скрупулезные описания пыток и издевательств, которым он подвергал пленных. Например, однажды, распоров живот пойманному испанцу, он пригвоздил к дереву его кишку, поднес факел к ягодицам несчастного и вынудил его бежать, разматывая свои внутренности. Испанец скончался после страшных мучений.

«Он радовался при виде огромного числа мертвых испанцев, — сообщается о Монбаре в одной из легенд, — ибо он был не из тех, кто сражается ради добычи; он рисковал жизнью только ради славы и для того, чтобы покарать испанцев за их жестокость».

Фигура Монбара превратилась в некий собирательный образ, фантом, тень мифического героя, вобрав в себя как правдивые рассказы, так и досужие вымыслы из жизни флибустьеров. Неизвестно, где и когда он закончил свою преступную карьеру. Однажды Монбар покинул гавань Тортуги вместе с верными ему индейцами и пропал без вести.

Глава 29.

Легенды о Железной Руке и Робере Шевалье

Как-то вечером в одну из таверн Тортуги забрел худощавый француз. У него не слишком вежливо спросили, кто он такой. Незнакомец схватил большой бочонок рома и швырнул его в тех, кто стоял рядом. «Железная Рука», — прорычал он, и желающих задавать ему вопросы больше не нашлось.

Рассказ об этом флибустьере содержится в расширенном французском издании книги Эксквемелина (1699). По его словам, Александр Железная Рука был так же знаменит среди флибустьеров, как Александр Македонский — среди завоевателей. «У него, — замечает Эксквемелин, — было красивое лицо и крепкое телосложение». Говоря о его качествах предводителя, наш историограф добавляет: «Он тщательно планировал каждое предприятие и был весьма смел, когда осуществлял его».

В отличае от многих других флибустьеров, предпочитавших действовать целыми флотилиями, Александр всегда оперировал на одном судне, называвшемся «Феникс»; экипаж его «состоял из людей отборных и таких же решительных, как и он сам».

Однажды, когда Эксквемелин лечил рану, полученную Александром, тот рассказал ему о своих похождениях.

Во время одного из походов «Феникс» попал в сильный шторм, сопровождавшийся громом и молниями. Шквальный ветер разорвал паруса и сломал мачты, а удар молнии пришелся в пороховую камеру. Половина корабля взлетела на воздух вместе с частью экипажа. Другая половина уцелела, но все выжившие флибустьеры полетели в воду. Земля, к счастью, находилась поблизости, и достичь ее удалось примерно сорока пиратам; среди них был и Александр Железная Рука.

По расчетам французов, они оказались на одном из островов, лежащих близ лагуны Бока-дель-Драгон (в Коста-Рике). Жили здесь воинственные индейцы, которых испанцы называли «индиос бравое». Флибустьеры не стали удаляться от берега, надеясь подобрать что-нибудь из обломков кораблекрушения и дождаться появления вблизи острова какого-нибудь судна. Положение их было тем более ужасным, что, испытывая недостаток в питьевой воде и продовольствии, они к тому же постоянно опасались нападения со стороны индейцев.

В один из дней их атаковала большая толпа дикарей, «но наши авантюристы убили многих из них, а некоторых взяли в плен». Александр решил отпустить их, предварительно нагнав на индейцев страх, который должен был удержать их соплеменников от новых нападений. Он приказал своим людям поцепить на китовый скелет толстый кожаный щит и знаками пригласил туземцев стрелять в него из своих луков. Они проделали это с удивительной ловкостью, но, несмотря на твердость и остроту стрел, так и не смогли пробить кожу. Тогда Александр продемонстрировал им силу оружия флибустьеров. Один из пиратов взял ружье, отошел на шесть шагов дальше, чем индейские лучники, и выстрелил. Пуля пробила не только шкуру, но и китовую кость. Ошарашенные индейцы, изучив результат выстрела из ружья, потребовали дать им пули, чтобы попытаться сделать то же самое. Но пули, положенные на тетиву, лишь падали к их ногам. После этого Александр показал им свою необыкновенную физическую силу и знаками дал понять, что все его товарищи — такие же силачи. Затем индейцев отпустили, и с тех пор они больше не пытались тревожить французов.

Через некоторое время французы увидели корабль, направлявшийся к острову. Они тут же спрятались, опасаясь, что, заметив или узнав их, корабль сменит курс. О том, как действовать далее, мнения разошлись: одни хотели просить капитана корабля взять их на борт, другие, опасаясь неволи и даже смерти, готовы были защищаться до последнего.

Александр отверг оба предложения, заявив, что им следует первыми напасть на незнакомцев. Между тем корабль встал на якорь. Им оказался испанский «купец», вооруженный, тем не менее, пушками. Экипаж судна испытывал недостаток в пресной воде, которую он надеялся найти на этом острове. Капитан не заметил флибустьеров, но, зная воинственность местных индейцев, отобрал для высадки лучших солдат и сам принял над ними командование.

Флибустьеры видели, что испанцы гораздо многочисленнее их и ведут себя крайне осторожно. Чтобы одержать победу, французы решили напасть на врага неожиданно и для этого затаились в густой роще. Отсюда они произвели по испанцам убийственный залп. Испанцы тотчас прекратили движение. Ружейный огонь развеял все их сомнения относительно того, с кем они имеют дело. Чтобы выиграть время, выманить врагов из засады и уменьшить на время опасность, все они разом легли в густую траву. Флибустьеры, перед этим ясно видевшие испанцев, не могли понять причину их внезапного исчезновения. Александр, сгорая от нетерпения, выскочил из засады в сопровождении нескольких матросов. Тогда испанцы поднялись на ноги и с криками бросились на флибустьеров. Железная Рука двигался навстречу их командиру, но неожиданно споткнулся о корягу и упал. Испанец взмахнул саблей, чтобы раскроить ему череп, однако Александру пригодилась его необыкновенная сила: еще не успев подняться, он схватил испанца за руку и вырвал у него саблю. Затем, вскочив на ноги, он окликнул своих людей, которые сбежались со всех сторон, бросились на врагов и всех их истребили.

Оставшиеся на корабле слышали стрельбу, но не проявили особого беспокойства, полагая, что их товарищи вступили бой с индейцами; чтобы напугать последних, они ограничились лишь несколькими выстрелами из пушек. Между тем, одержав победу, флибустьеры переоделись в платья убитых, наполнили воздух победными криками и пошли на берег. Там они сели в шлюпки и направились к борту судна, на котором в сгустившихся сумерках их по ошибке приняли за своих. Поскольку на борту оставалось очень мало солдат, флибустьеры без особого труда овладели кораблем. Часть матросов они закололи, но некоторых пощадили и, подняв паруса, отправились на Тортугу, куда и прибыли без особых происшествий.

Поскольку нам не известны ни настоящее имя флибустьера по кличке Железная Рука, ни детали его биографии, ни точная датировка связанных с ним событий, приходится усомниться в правдивости всех историй о его похождениях. В то же время отметим, что во французских архивах сохранились отрывочные данные о корсаре из Дьеппа, которого называли Железной Рукой и который промышлял в Атлантике и Вест-Индии между 1611 и 1617 годами.

Весьма туманны сведения и о капитане Робере Шевалье. По данным Франсиско Моты, он родился в Сен-Мало в 1642 году. Чем этот пират занимался до середины 60-х годов — неизвестно. В 1667 году, снарядив на Тортуге корабль, он отправился в залив Кампече грабить торговцев, скупавших там кампешевое дерево. Несмотря на свою молодость, капитан Шевалье уже имел опыт пиратства в Мексиканском заливе. Однако после экспедиции 1667 года след его неожиданно затерялся: корабль, на котором он промышлял, вернулся в Бастер со всем экипажем, но без капитана.

Примерно в это же время в церкви города Сан-Франсиско-де-Кампече сочетались браком Альберто Кабальеро и Инее Сальгадо, дочь сержант-майора города и порта. Вскоре сеньор Кабальеро, отлично владевший оружием, был назначен старшим артиллеристом крепости Сан-Бенито-де-Мерида. Некоторые горожане заявили протест в связи с тем, что столь ответственный пост доверили человеку «явно иностранного происхождения», но вице-король Новой Испании получил из Мадрида официальное постановление натурализовать сеньора Кабальеро и уравнять его в правах с выходцами из Кастилии.

Альберто Кабальеро прожил долгую жизнь и умер в октябре 1716 года, оставив после себя многочисленное потомство. И только после его смерти выяснилось, что покойный артиллерист и пропавший без вести пират Робер Шевалье — одно и то же лицо.

Глава 30.

Дрейфующий Ветер — «король» азартных игр

История этого флибустьера, прозванного Дрейфующим Ветром (Vent-en-Panne), представляет собой иллюстрацию на тему «Как флибустьеры проматывали свои деньги». В первом издании книги Эксквемелина он не фигурирует, зато появляется в последующих (кем-то дополненных). Насколько правдив рассказ о Дрейфующем Ветре — трудно сказать. События, изложенные в нем, не датированы, но относятся к периоду губернаторства Бертрана д'Ожерона.

Итак, в один прекрасный день Дрейфующий Ветер появился на Тортуге с 500 экю — это была его доля от участия в каком-то пиратском походе. Проиграв всю выручку, он одолжил у товарищей 100 пистолей, но вскоре проиграл и их. Чтобы расплатиться с долгами, ему пришлось то ли работать в порту, то ли уйти в новый поход; как бы там ни было, он через какое-то время смог расплатиться с долгами и даже приберечь для игры 50 пистолей. Поставив их на кон, Дрейфующий Ветер неожиданно выиграл 1200 экю. Это была солидная сумма, и пират решил вернуться с ними в Европу. Перебравшись на остров Барбадос, откуда он собирался плыть в Англию, Дрейфующий Ветер встретил в порту какого-то богатого купца-еврея. Чтобы скоротать время до отплытия судна, они решили сыграть по-крупному. Удача улыбнулась флибустьеру — он выиграл 12 300 экю серебром. Купец поставил на кон вексель на груз сахара стоимостью 100 тыс ливров. Игра продолжилась, и еще до полуночи Дрейфующий Ветер выиграл у еврея весь груз. Тогда купец, охваченный азартом, предложил сыграть на стоимость его сахарной мельницы. Вскоре в собственность пирата перешла и мельница, а следом за мельницей — двадцать рабов. Еврей, не смирившись с проигрышем, одолжил у приятеля полторы тысячи монет и снова предложил Дрейфующему Ветру сыграть. На сей раз Фортуна отвернулась от флибустьера К утру он проиграл весь свой выигрыш, затем расстался с теми 1200 экю, которые выиграл на Тортуге, затем проиграл трость с золотым набалдашником и всю свою одежду. Довольный купец согласился оставить неудачнику его одежду и даже дал ему денег для проезда назад на Тортугу.

Вернувшись в Кайон, Дрейфующий Ветер снова занялся пиратским промыслом. Ему удалось накопить от 6 до 7 тыс экю, которые он собирался частью пропить, частью поставить на кон, но тут вмешался губернатор д'Ожерон; последний предложил азартному пирату доверить ему свои деньги в обмен на вексель, подлежащий оплате во Франции. Флибустьер внял мудрому совету губернатора и вскоре обосновался во французском городе Дьеппе, где мог спокойно жить на ренту с вложенного капитала. Однако долго оставаться на берегу наш герой не мог — его тянуло назад, в Вест-Индию. В конце концов Дрейфующий Ветер договорился с одним португальским судовладельцем доставить на Антилы партию товара, в которую он вложил и свои средства. Но вернуться на Тортугу ему так и не довелось — в Ла-Манше судно, на котором он плыл, было атаковано двумя испанскими корсарами из Остенде. В разгар сражения Дрейфующий Ветер был убит.

Глава 31.

Антииспанские рейды Эдварта Мансфелта

Голландский флибустьер Эдварт Мансфелт разбойничал в Карибском море в 1660-е годы. Англичане на свой манер называли его Эдвардом Мансфилдом Эксквемелин говорит, что он был родом с острова Кюрасао, однако достоверных сведений о его детстве и юности, а также о начале его пиратской карьеры не сохранилось. Предполагают, что до 1641 года он мог базироваться в английской колонии на острове Провиденс, а затем на Тортуге. Некоторые авторы приписывают ему лидерство в экспедиции французских флибустьеров на город Сантьяго-де-лос-Кабальерос в 1659 году, но мы не нашли документальных подтверждений этому.

4(14) декабря 1660 года капитан Мансфелт получил разрешение военного губернатора Ямайки полковника Эдварда Д'Ойли выйти на своем судне из гавани Пойнт-Кагуэй для охоты за испанскими кораблями. В январе — феврале 1663 года, командуя бригантиной, он участвовал в экспедиции Кристофера Мингса против города Кампече и, после ранения Мингса, замещал его в качестве главнокомандующего.

Осенью 1665 года, в разгар второй англо-голландской «торговой» войны, флотилия Мансфелта, включавшая в себя как английские, так и французские корабли, встала на якорь у живописных островов Хардинес-де-ла-Рейна к югу от Кубы. В ноябре губернатор Ямайки сэр Томас Модифорд приказал майору Роберту Биндлоссу, зятю покойного вице-губернатора Эдварда Моргана, установить с ними связь и пригласить на рандеву в ямайскую бухту Блуфилд, чтобы затем, получив каперские грамоты против голландцев, они могли совершить набег на остров Кюрасао. На связь с пиратами был отправлен капитан Уильям Бистон, однако, потратив на их поиски долгих шесть недель, он вынужден был вернуться на Ямайку ни с чем.

По сведениям губернатора Гаваны, у пиратов было 13 судов и 700 человек (по английским источникам — лишь 6 кораблей и 400 человек). На Рождество они ворвались в городок Кайо и подвергли его грабежу. Затем, перехватив в море судно, на борту которого находилось два десятка жителей этого городка, они всех их порубали саблями. Следующей жертвой пиратов должен был стать город Баямо, но, неожиданно изменив свои планы, они решили атаковать Санкти-Спиритус.

Разбойники знали, что в этом городе, лежащем вдали от моря, нет фортификационных сооружений, а местные помещики владеют огромными плантациями сахарного тростника и тысячами голов скота

25 декабря 1665 года несколько испанцев, работавших на асьенде близ устья реки Таябакоа, увидели, как на берег высадилось около трехсот пиратов. Вскочив на лошадей, испанцы галопом помчались в Санкти-Спиритус, чтобы предупредить городские власти и жителей об опасности. Приходской священник Пабло де Педросо-и-Фариа велел бить в набат. Алькальды дон Антон Камачо и дон Симон Баутиста, а также рехидор дон Педро Ариас попытались организовать оборону города, выставив в поле двести всадников. Однако им не удалось сдержать натиск флибустьеров. В начале января 1666 года разбойники ворвались в Санкти-Спиритус, почти все жители которого успели бежать в окрестные леса и саванны. Кубинский губернатор дон Франсиско Давила Орехон-и-Гастон писал королю, что налетчики сожгли «тридцать три дома, совершив все прочие бесчинства и кощунства, обычно сопровождающие подобные деяния; и хотя до их прихода в этот город лейтенанта и жителей тех мест настойчиво предупреждали о том, чтобы они никогда не оставляли порты и места высадок на берег без сторожевых постов и чтобы они держали свое оружие наготове точно так же, как при объявлении войны, они их… прозевали. Враги прошли двенадцать лиг в глубь территории и, при отходе назад, еще восемь, не потеряв при этом ни капли крови, потратив на грабеж его один день, а ведь в том поселении имелось более двухсот пятидесяти людей с оружием и много рабов, способных его носить. Похоже, что Господь справедливым судом своим затуманил им рассудок и разум за то, что забыли они о своей обязанности и о любви к отчизне своей, оставив ее без защиты и спрятавшись, как арабы, в горах, ничем не проявив свой долг».