Пираты острова Торгуга

Разграбив то, что испанцы не успели унести с собой, флибустьеры похитили из церкви самую ценную реликвию — золотого петуха, украшавшего алтарь. Этот петух был подарен церкви в 1612 году приходским священником Педро Пересом де Корча, который унаследовал его от своего отца дона Луиса Переса де Корча, а тот, в свою очередь, получил его в качестве «презента» от какого-то индейца.

Предав город огню, флибустьеры доставили награбленную добычу к своим кораблям. После дележа трофеев четыре английских корабля взяли курс на Ямайку, а два французских судна ушли на Тортугу.

По данным Уильяма Бистона, набег на Санкти-Спиритус возглавлял Эдварт Мансфелт; но в одном из испанских отчетов главарем разбойников назван француз с Тортуги Пьер Легран. Можно предположить, что Мансфелт командовал английским, а Легран — французским контингентом объединенного отряда.

Излагая свою версию этой экспедиции, Модифорд 1 марта 1666 года писал герцогу Альбемарлю, что две или три сотни приватиров, получив от испанцев отказ продать им провизию, прошли 42 мили в глубь Кубы, где «взяли и сожгли город Санто-Спирито»; при этом они разбили отряд из двухсот кавалеристов, который пытался остановить их продвижение. Пленных флибустьеры доставили на свои корабли и, «получив за них выкуп в 300 жирных быков, отпустили». Однако многие негры-рабы не захотели возвращаться назад, пожелав остаться с пиратами в качестве проводников. Губернатор добавляет: «После этого они соединились с другой частью флота, чтобы идти на Кюрасао».

Отводя от себя возможные обвинения в поощрении флибустьеров, Модифорд особо подчеркнул, что набег на Санкти-Спиритус был осуществлен Мансфелтом без приказа с Ямайки, «под прикрытием португальских каперских свидетельств», полученных от губернатора Тортуги. Сэр Томас не сомневался, что флибустьеры, если их не пресечь, будут и впредь брать добычу у испанцев и не вернутся на Ямайку до тех пор, пока им не пообещают выдать каперские поручения против испанцев.

Спустя неделю (8 марта) губернатор писал об этом же лорду Арлингтону: «Наши приватиры выбрали капитана Эдварда Мансфилда своим адмиралом, и в середине января отплыли от Южных островков Кубы в сторону Кюрасао с губернаторским поручением». Повторив старую басню о том, что Санкти-Спиритус был разграблен флибустьерами из-за отказа испанцев продать им провизию, он посетовал на сокращение численности отряда Мансфелта («многие ушли к французам, где португальские каперские грамоты дают полномочия против испанцев»).

От южных берегов Кубы Мансфелт отправился к побережью Центральной Америки. По данным губернатора Коста-Рики, пираты хотели пробиться к городу Картаго и к побережью Тихого океана, хотя и делали вид, что собираются идти «против Кюрасао». Из письма президента аудиенсии Панамы дона Хуана Переса де Гусмана от 16 марта 1666 года явствует, что у Мансфелта было 14 судов с 800 людьми на борту.

8 апреля, оставив близ Пунта-дель-Торо 7 кораблей, флибустьеры на 9 барках вошли в гавань Эль-Портете и, высадив на берег от 500 до 700 человек, напали на селение Матина (Коста-Рика). Взяв в плен 35 индейцев, они отправились в селение Турриальба, откуда хотели атаковать главный город провинции — Картаго. Губернатор Коста-Рики дон Хуан Лопес де ла Флор-и-Рейносо узнал о вторжении пиратов от индейца из Теотике, некоего Эстевана Япири, которому удалось бежать от флибустьеров из Матины. Губернатор тут же мобилизовал 600 индейцев и испанцев и двинулся навстречу неприятелю.

Тем временем в районе Кебрада-Онда (Глубокое Ущелье) испанский патруль из четырех стрелков под командованием старшего сержанта Алонсо де Бонилья открыл по отряду флибустьеров огонь из мушкетов. Решив, что против них действует большой испанский отряд, люди Мансфелта спешно ретировались в Эль-Портете. Погрузившись на корабли, они отошли в залив Альми-ранте, лежащий к юго-востоку от устья реки Сиксаола.

Покинув побережье Центральной Америки, флибустьеры, видимо, разделились на несколько отрядов. В ночь с 26 на 27 мая 1666 года Мансфелт высадил десант на острове Санта-Каталина (Провиденс). «Пираты разбили испанский гарнизон, — сообщает Эксквемелин, — и захватили все укрепления. Часть укреплений Мансфельд приказал разрушить, а остальные усилить, и оставил на острове отряд в сто человек, отдав им всех рабов, которые были захвачены у испанцев. Затем Мансвельдт перешел на другой островок, который лежал от большого острова так близко, что на него можно было перейти по мосту. Он приказал перетащить туда все пушки, снятые с фортов Санта-Каталины, а дома сжечь».

Оставив на острове небольшой гарнизон, Мансфелт отбыл в Порт-Ройял с частью своей рассеявшейся флотилии. 5 июня Томас Модифорд писал государственному секретарю Англии, что флотилия, оправленная против Кюрасао, ничего не сделала и была разделена «их собственными главарями» на несколько отдельных экспедиций. Губернатор выразил надежду, что, «когда большинство из них вернется, отыщется много разных причин их халатности». Но, сокрушался он, поскольку Ямайка не располагает иными морскими силами, ему придется пользоваться услугами флибустьеров и впредь. В заключении сэр Томас заверил лорда Арлингтона, что «если бы он имел два или три небольших фрегата Его Величества, он бы с их помощью привел этих грабителей к послушанию».

8 июня в письме герцогу Альбемарлю Модифорд более детально описал флибустьерские силы Ямайки и Тортуги и их похождения. Содержание его письма сводилось к следующему:

«Около десяти дней назад прибыли два судна из флота, посланного на Кюрасао, которые утверждали, что собирались исполнить службу на Кюрасао, но частные солдаты на борту адмиральского судна выступили против этого, настаивая публично, что более выгодно с меньшим риском предпринять набег на испанцев, в чем и состоял их единственный интерес. Двое из их флота ушли на Тортугу, а иные четверо, объединившись с двумя французскими разбойниками, пошли отобрать остров Провиденс, где они решили обосноваться. За все это время они сделали мало или совсем ничего, лишь высадили 600 человек возле мыса Бланко, в королевстве Верагуа, и прошли 90 миль в ту страну, чтобы неожиданно захватить ее главный город Картаго, но, узнав, что жители увезли свои богатства, вернулись к своим кораблям, не приняв вызов на бой».

12 июня в Порт-Ройял вернулся с двумя кораблями Эдварт Мансфелт. Об отчете, который он представил губернатору, известно из письма Модифорда госсекретарю, написанного 16 июня.

«Губернатор сэр Томас Модифорд секретарю лорду Арлингтону. 12-го текущего прибыл капитан Мансфилд и еще один корабль, и жаловался, что непослушание некоторых офицеров и солдат было причиной того, что они так и не приступили к проекту по Кюрасао. В то же время старина был полон решимости (как он рассказал мне) никогда не представать пред мои очи, пока он не послужит каким-либо образом Его Величеству, и посему всего лишь с 200 людьми, которые еще оставались с ним, из коих около 80 были французами [с Тортуги], он решил напасть на остров Провиденс, который раньше принадлежал англичанам, но который большая испанская армада забрала у нас в 1641 году и с тех пор он был основательно усилен гарнизоном. Для выполнения задуманного он поднял паруса и, имея прекрасное каботажное судно… он ночью подошел на полмили к нему через проход между скалами… и рано утром они высадились, прошли четыре лиги и неожиданно захватили губернатора, который был взят пленником. Солдат в форте было около 200, но они сдались при условии, что всех их высадят на материке. Там были обнаружены 27 пушек, сто бочонков пороха, дробь и все необходимые припасы; форт весьма крепкой постройки; они взяли, однако, очень мало добычи, только 150 негров; они привезли 100 и оставили 35 человек и капитана Хаттселла хранителем склада, и так представили всё это Модифорду для отчета Его Величеству; они рассказали много о пушках, имевших герб королевы Елизаветы, который был выгравирован на них. Все же [губернатор] сделал выговор Мансфилду за действия без приказа, и по сути он не осмелился идти дальше выговоров, не имея четких указаний от Его Величества, дабы не отвадить их от той преданности, которую они продемонстрировали теперь гораздо в большей степени, чем когда-либо в прошлом».

Модифорд решил взять остров Провиденс во владение, «учитывая его удобное расположение, благоприятное для осуществления каких-либо экспедиций на богатый материк». Стратегическое значение острова заключалось в том, что, находясь недалеко от устья реки Сан-Хуан, он мог служить удобной базой для проникновения на озеро Никарагуа и к городу Гранада.

Чтобы не дать пиратам использовать Провиденс в качестве обычного разбойничьего гнезда, ямайский губернатор распорядился отправить туда небольшой отряд во главе с майором Сэмюэлом Смитом, сэром Томасом Уэтстоном и капитаном Стэнли. Майор Смит должен был исполнять обязанности губернатора острова (в книге Эксквемелина он фигурирует под именем «француза Симона»).

Тем временем Мансфелт, выйдя снова в море, был захвачен кубинским военным кораблем, доставлен в Гавану и там, по слухам, казнен.

10 ноября 1666 года король Карл назначил на пост вице-губернатора Провиденса сэра Джеймса Модифорда с предписанием руководствоваться инструкциями, которые тот должен был получить от своего брата, губернатора Ямайки, после возвращения в Вест-Индию. В Англии еще не знали, что в августе испанская экспедиция выбила англичан с Провиденса и реоккупировала остров.

О подробностях испанского нападения на Провиденс губернатор Ямайки узнал от нескольких флибустьеров, сбежавших из испанского плена. Об этом он доносил герцогу Альбемарлю в письме от 14 января 1667 года В «Календаре государственных бумаг» содержание его изложено следующим образом:

«Некоторые пленные, которые бежали из Пуэрто-Бельо, только что прибыли и говорят, что испанцы, получив предупреждение о том, как слаб наш отряд на Провиденсе, насчитывавший лишь 48 человек, взяли силой английский корабль "Конкорд" капитана Уэйзи и с тремя другими судами, снабженными 600 людьми, за три дня вернули сей остров и сделали наших людей рабами в своих фортах; это — их обычное обращение с нами, когда мы попадаем к ним в руки, тогда как мы обращаемся с ними скорее как с друзьями, нежели врагами».

Через два года после реоккупации Провиденса испанцами майор Сэмюэл Смит, очутившись на воле, рассказал о судьбе пленных:

«19 августа 1668 года.

Свидетельство майора Сэмюэла Смита, прежнего губернатора Провиденса. О том, что, спокойно владея им в силу специального полномочия от сэра Томаса Модифорда, он был в августе 1666 года призываем к сдаче тремя испанскими судами, [прибывшими вместе с] кечем из Новой Англии, взятым у англичан испанцами, и английским 30-пушечным кораблем "Конкорд", переоснащенным испанцами, командиром коего был Генри Уэйзи, на что он [Смит] ответил отказом. Тогда враг осуществил высадку, и после трех дней осады он был принужден сдаться по статьям соглашения о милостивой пощаде, которое испанцы отнюдь не выполнили, ибо англичане, около сорока человек, были тут же сделаны пленниками и все, исключая сэра Томаса Уэтстона, меня, дающего сии показания, и капитана Стэнли, которые были командирами, принудили работать в кандалах и цепях в испанских фортах, жестоко избиваемые бичами, и многие с той поры умерли от нужды и из-за плохого обращения. Названные три командира были отправлены в Панаму, где они были брошены в темницу и закованы в цепи на семнадцать месяцев. Наконец, получив свободу, дающий эти показания прибыл в Гавану… где он был заключен в тюрьму. В том городе было много английских пленных…»

Той же датой, 19 августа 1668 года, отмечены показания шкипера Уэйзи. Они интересны тем, что дают представление о судьбе пропавшего без вести Эдварта Мансфелта.

«Свидетельство Генри Уэйзи, шкипера "Конкорда", судна в 400 тонн. О том, что 25 мая 1666 года он был захвачен с его упомянутым кораблем, когда стоял на якоре в Портобелло, и закован в цепи под предлогом, что он — шпион, хотя он был зарегистрирован и имел лицензию, и так был вынужден отправиться в Панаму, чтобы засвидетельствовать, что испанцы переоснастили его корабль и послали на Провиденс, чтобы вновь захватить этот остров. Что он видел пленных, захваченных на Провиденсе, сделанных рабами в Портобелло, и еще 13 рабов — в Картахене, и что английское судно капитана Мансфилда было доставлено как приз в Гавану, и капитан Мансфилд, его командир, был закован в цепи и, как сообщали, был вскоре предан смерти».

Успешная реоккупация Санта-Каталины испанской экспедицией вызвала всеобщее ликование в колониях на Испанском Мейне и на островах Антильского архипелага, находившихся под контролем испанцев. 1 апреля 1667 года губернатор Кубы дон Франсиско Давила, выступая в Гаване перед членами колониальной администрации и знатными людьми города, отмечал: «Достаточно мы натерпелись от наших врагов, когда только те из них, что находятся на Ямайке, захватили у нас более пятидесяти судов с более чем тремя тысячами людей на борту; когда на Тортуге и побережье Эспаньолы французы, имея вдвое больше людей, чем англичане на Ямайке, будучи [между собой] непримиримыми врагами в Европе, здесь (в Вест-Индии. — В.Г.) объединили свои силы, чтобы захватить остров Санта-Каталина, [недавно] славно возвращенный президентом Панамы и губернатором Картахены».

Глава 32. Тортуга в 1667—1668 годах.

Иммигрантки из Франции

В середине 60-х годов XVII века население Тортуги концентровалось в основном в восточной части острова. Самым заселенным районом был Бастер, который насчитывал около полусотни деревянных и саманных жилых домов, складов и таверн, теснившихся вдоль изгиба порта.

Восточнее, в километре от Бастера, находился район Пуант-а-Масон. Западнее, тоже на расстоянии примерно одного километра от Бастера, лежал поселок Кайон, в котором жили наиболее богатые и известные колонисты. Плодородие почв и наличие полноводного ручья позволяло выращивать здесь индиго. На холме, возвышавшемся над Каноном, была построена часовня.

Далее к западу, в средней части острова, находился район Мильплантаж. Еще дальше, в трехстах метрах от Мильплантажа, лежал район Ле-Гринго, где, как и в Каноне, имелся водный источник и выращивалось индиго.

Над Бастером и Кайоном, примерно в трехстах метрах, возвышался район Ла-Монтань, в котором располагались резиденция губернатора и еще одна часовня. С 1666 года обязанности кюре на острове исполнял отец Марк, капуцин из Анже. В некоторых документах он упоминается как отец Ламар.

Высшая точка острова высотой 464 метра была увенчана дозорной вышкой, откуда посылались сигналы входившим в пролив Тортуги судам.

На восточной оконечности острова, возле Пуант-де-Кокильяж, располагался так называемый Домашний форт (Мэзон-форт), имевший в нижней части бойницы, а в верхней — помост, на кагором было установлено несколько пушек. Якорная стоянка Кайона не была укреплена. Наверно, именно поэтому все испанские десанты высаживались на берег в этом месте.

Рейд Басгера защищали два укрепления: на берегу моря находился еще один Домашний форт, а в 60 метрах от берега, на высоте примерно 20 метров, была возведена круглая башня диаметром 12 метров и высотой до 8 метров. Она была построена после посещения Тортуги знаменитым французским математиком, архитектором, инженером королевского флота и дипломатом Франсуа Блонделем, сьёром де Круазет (1618—1686). Этот человек много путешествовал по Европе, был референтом дипломатической миссии в Египте и Турции. Летом 1666 года он покинул Ла-Рошель с флотом шевалье де Сен-Леона, имея задание провести проверку фортификаций на французских Антильских островах и выбрать подходящие места для возведения там новых укреплений и создания военно-морских баз.

В апреле 1667 года Блондель, прибывший на Тортугу на борту корабля капитана Безео (Besehot), составил карту острова и начертил план строительства нового форта (карта ныне хранится в Национальной библиотеке Франции). Он предложил возвести на возвышенности в 250 метрах от рейда платформу с пушками, а в ее восточном углу — башню, также снабженную артиллерией. Однако данный проект был реализован не самым лучшим образом — новая башня больше походила на голубятню, чем на донжон крепости. Ее построили в середине бастиона, а не в восточном углу платформы, как предусматривал проект. Стены толщиной три метра были сложены из камня, скрепленного глиной; парапет толщиной 60 см имел высоту человеческого роста и способен был укрыть защитников форта от огня вражеских стрелков. Вход в башню располагался с северной стороны. Внутри башни были установлены три батареи, располагавшиеся одна над другой; они могли вести огонь в разных направлениях. К башне примыкала площадка, на которой тоже установили пушки, нацеленные на рейд.

По проекту Блонделя, восточный проход на рейд Бастера должен был перегораживаться цепью, но нет никаких документальных свидетельств, подтверждающих выполнение этой задумки.

Позже, вернувшись из Вест-Индии во Францию, Франсуа Блондель при поддержке министра Кольбера был избран членом Академии наук и способствовал созданию Королевской академии архитектуры (1671).

Сохранился «Список 25 поселений Тортуги в 1667 году», составленный Блонделем В нем перечислены названия усадеб и имена (или прозвища) их владельцев, а также указаны районы, в которых они находились.

«Ле Мажор» («Майор»), «Брюне» («Брюнет») — Ла-Монтань, восточная часть.

 «Ла Прерье» («Луг»), «Гран Питр» («Большой Паяц»), «Савари» — Ла-Монтань, западная часть.

 «Ла Франшиз» («Искренность») — Ле-Гринго.

 «Ле Фламан» (возможно, «Фламандец»), «Ла Шас» («Охотничье угодье»), «Жюльен» «Буржуа», «Аландэ» (возможно, «Голландец»), «Ла Пуант» («Мыс») — Мильплантаж.

 «Гонбон», «Белэр», «Ле Руа» («Король»), «Ла Флёр» («Цветок»), «Ножан», «Руж» («Рыжий») — Кайон.

 «Мольер», «Маланкот» — На дороге от Бастера к Ла-Монтань.

 «Годфруа», «Тибо» — Пуант-а-Масон.

 «Соньер» («Солевар»), «Бобиньи», «Габриэль» — Восточный мыс.

Подсчитывая количество жителей Тортуги, Мишель Кристиан Камю прибавил на каждого владельца усадьбы (плантации) десять кабальных слуг или рабов (вместе вышло 275 человек), а затем предположил, что к ним необходимо было бы приплюсовать «неопределенное количество» женщин и детей и, может быть, сотню купцов и ремесленников. Флибустьеров и буканьеров он исключил из числа жителей острова, полагая, что все они постоянно обитали только на Эспаньоле, а на Тортугу наведывались от случая к случаю — для пополнения боевого снаряжения или сбыта захваченной добычи. Главными препятствиями для заселения острова Камю считал недостаток пресной воды, малое количество пригодной для обработки земли и отсутствие удобных коммуникаций. Всё это в конечном итоге вело к тому, что очаги колонизации на Сен-Доменге продолжали неуклонно расти, а роль Тортуги как колонии постепенно снижалась.

В 1667 года Бертран д'Ожерон решил временно покинуть Тортугу и вернуться во Францию, чтобы продлить свои полномочия, изложить директорам Вест-Индской компании перспективные колониальные проекты и завербовать новых поселенцев. В письме, адресованном королю, он просил разрешения на время своей поездки в метрополию оставить командование Тортугой и Берегом Сен-Доменг своему племяннику сьёру де Пуансэ. 30 декабря того же года король подписал грамоту следующего содержания:

«Людовик и т.д. Нашему дорогому и любезному другу сьёру де Пуансэ приветствие. Генеральные директора Вест-Индской компании доложили нам, что сьёр д'Ожерон, губернатор острова Тортуга и Берега Сен-Доменг, имеет во Франции дела личного характера, которые принуждают его совершить оттуда морскую поездку, вследствие чего возникла необходимость доверить дела опытному человеку, который будет там командиром на время его отсутствия; и названные директора сообщили нам о вашем добром поведении, вашей преданности и привязанности к служению нам. Исходя из этого, мы, имея право поручать и назначать, поручаем и назначаем вас сим настоящим документом, подписанным нашей рукой, ввиду и на время отсутствия названного сьёра д'Ожерона командовать на упомянутом острове Тортуга и побережье Сен-Доменг как военными людьми, которые там находятся или прибудут туда, так и всеми жителями названных острова и побережья, всецело так, как мог бы это делать упомянутый сьёр д'Ожерон. Извещаем сьёра де Траси, нашего генерал-лейтенанта в названных краях, или, в случае его отсутствия, сьёра д'Ожерона или иных офицеров, которые будут находиться в тех местах, чтобы они знали о вас, как о командующем на названных острове и побережье; и повелеваем всем жителям, офицерам и солдатам слушаться вас во всем, что вы им велите для блага нашей службы. Ибо такова наша воля и т.д. Дано в Париже тридцатого дня декабря тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года».

Во Францию д'Ожерон отплыл в 1668 году. 9 апреля 1669 года его губернаторские полномочия были продлены (до 1672 года). Отчитываясь о своей деятельности, д'Ожерон не без хвастовства писал Кольберу: «Я любому протягиваю руку… Я предоставляю займы капитанам, солдатам и колонистам… Я предупреждаю любую нужду. Я управляю свирепыми людьми, которые никогда не знали никакого угнетения, и я управляю ими столь искусно, что они лишь дважды покушались на небольшие мятежи, подавленные мною в самом зародыше».

В «Мемуаре относительно Тортуги», представленном Кольберу, д'Ожерон главной своей заслугой считал рост населения управляемой им колонии.

«Когда четыре года тому назад я стал губернатором, колония Тортуги и побережья Сен-Доменга имела около четырехсот человек. Сегодня она насчитывает более полутора тысяч — как военных, так и охотников, обывателей и кабальных слуг. И этот рост произошел в период войны против англичан, ибо, несмотря на трудности с получением кабальных слуг, я каждый год перевозил за свой счет по 300 человек. Ценность этой колонии заключается, во-первых, в том, что она обеспечивает короля людьми воинственными и готовыми на любое предпиятие. Во-вторых, в том, что она срывает планы англичан с Ямайки и препятствует отправке их судов как для нападения на нас на Наветренных островах, так и для оказания помощи тем, на кого нападаем мы».

Завербовать в метрополии новых поселенцев для Тортуги оказалось делом относительно несложным. Но колониальные проекты д'Ожерона неожиданно натолкнулись на глухую стену непонимания со стороны правительства Губернатор предлагал основать французскую колонию где-нибудь на побережье Флориды или на Багамских островах, что позволило бы контролировать путь, по которому испанцы перевозили сокровища Нового Света в Европу. Все необходимые припасы там можно было достать дешевле, чем на Эспаньоле. Подобная колония, уверял д'Ожерон, могла бы частично сковать деятельность не в меру активных англичан, и так уже немало досадивших французам в Вест-Индии, особенно на Малых Антилах и в Гвиане. Для своего нового предприятия он просил только доходов с Тортуги. Проект был принят к обсуждению, но так и остался на бумаге.

Все же д'Ожерону удалось убедить Кольбера не наращивать военное присутствие Франции на Эспаньоле и не строить там дорогостоящие фортификационные сооружения. Он считал, что лучшая защита острова — это буканьеры, которые могут завлекать неприятеля в лес и уничтожать его там из засад. Самое худшее, что вражеский флот мог сделать, — это сжечь несколько домов на берегу, которые легко было отстроить заново в течение трех дней.

Отплыв из Нанта на двух кораблях с четырьмя сотнями эмигрантов из Анжу, д'Ожерон прибыл на Тортугу в июне 1669 года. Позлее, 23 сентября, он писал Кольберу, что на его собственном корабле прибыло 225 мужчин и женщин, при этом во время трансатлантического перехода не умер ни один человек.

Среди прибывших переселенцев находилось около ста женщин, часть которых взяли из монастыря Мадлонет в Ру-де-Фонтенэ. По сообщению монахинь, сопровождавших столь необычный «товар» (многие были куплены на аукционе), эти эмигрантки были «развращенными молодыми девицами». Им всыпали публично по сто ударов плетью «за грехи» и отправили в качестве «невест» на Тортугу. Позже возникла легенда о том, что с помощью этих «кротких созданий» губернатор хотел «цивилизовать» своих подопечных — плантаторов, флибустьеров и охотников. Эту легенду охотно подхватили и растиражировали многие историки пиратства, причем Жорж Блон приурочил ее к 1665 году, а Роберт Керз — к 1666 году. В своих расчетах они, по всей видимости, опирались на сочинение Шарлевуа, в котором это событие было отнесено к периоду с 1665 по 1667 год.

«Чтобы приучить новых поселенцев к мирной жизни и лишить их хоть части дикости, — писал Архентольц, — д'Ожерон выписал из Франции его девушек, которые тотчас по прибытии нашли себе мужей. Прельщенные ценностью, какую придавали этому товару, за первыми девушками последовали другие, которых французская торговая компания отправила в колонии и продала для покрытия издержек с молотка. Женщины эти за короткое время произвели большую перемену в нравах и обычаях колонистов; правда, они не передавали своим дикарям-мужьям правил и обычаев лучшего общества, о которых сами не имели понятия, но зато привили им много общего с европейской цивилизацией во взглядах, качествах и поведении. Мужья же сообщали им воинственный дух, который впоследствии они не раз проявляли наилучшим образом. Однако, к крайнему ущербу для колонии, эти благодетельные переселения прекратились. Довольствовались лишь тем, что нанимали во Франции на три года распутных женщин и отправляли их на острова, чем, однако, не достигли ожидаемой цели; напротив, эти распоряжения послужили источником для всякого рода больших беспорядков…»

Жорж Блон более красноречив и остроумен.

«В последние месяцы 1665 года, — рассказывает он в своей "Истории флибустьерства", — в тавернах Тортуги участились ссоры и драки; обычно это случалось во время загулов после возвращений рыцарей удачи из походов. В целом в воздухе колонии чувствовалось грозовое напряжение, какое появляется в земной атмосфере после образования пятен на солнце.

Все начиналось с кем-то брошенного намека, встреченного буйным смехом, за которым следовали шутки неописуемой скабрезности. Задетый флибустьер отвечал в том же духе и на том же наречии. Напряжение наростало и в какой-то момент с грохотом прорывалось наружу, как из лопнувшей трубы, затопляя все вокруг. Вспыхнувшая ссора переходила в драку, причем первопричина ее тут же забывалась, а свирепость нарастала, по мере того как в потасовку включались всё новые участники.

Грозовая атмосфера была вызвана тем, что долгожданный корабль никак не отходил от Ла-Рошели. А на этом корабле должны были приплыть женщины».

Как мы уже отмечали, Бертран д'Ожерон поставил перед собой цель отвлечь население колонии от бродячей жизни и привязать его к земле. Сделать это можно было с помощью женщин, для перевозки которых он зафрахтовал специальное судно.

«Дамы согласились на переезд на двух условиях: бесплатное путешествие и гарантированный кров по прибытии, — продолжает фантазировать Жорж Блон. — Они знали, что им суждено стать супругами флибустьеров и колонистов. Мужчины, с нетерпением ожидавшие их прибытия на Тортугу, не рассчитывали увидеть застенчивых, невинных особ: сами они тоже не были мальчиками из церковного хора. Полицейский отчет, касавшийся ста пятидесяти женщин из первой партии иммигранток, не оставлял никаких сомнений насчет их общественного положения: дамы были представительницами самой древней профессии, а некоторые отбывали срок за кражу.

Описание данного переезда через океан нигде не встречается, мы ничего не знаем об условиях жизни на борту. О них можно лишь догадываться…

Пассажирки, как утверждали отдельные очевидцы, были преисполнены огромного любопытства и надежд. Изменить свою жизнь, вновь стать почтенной дамой — какая, даже погрязшая во всех смертных грехах, душа не мечтает об этом?! И вот им подвернулся случай, хотя и сопряженный с риском. То, что они ухватились за него, доказывает, что эти особы не были уж столь плохи, — да и кто на свете бывает слишком плох?

…Тортуга являла собой дивное зрелище… Изумрудный берег вставал из окаймленного пеной бирюзового моря. При виде такой красы многие из прибывших завизжали от восторга. Немного позже вид селения Бастер, затерянного на краю света и весьма непрезентабельного на взгляд людей, покинувших Францию, несколько охладил восторги; не у одной сжалось сердце от мысли, что здесь придется провести всю жизнь. Но эти дамы немало повидали на своем веку, и им было ведомо, что жизненные обстоятельства нельзя мерить поверхностными впечатлениями.

Судно, подтянув паруса, медленно вошло в маленький порт. Не успело оно еще бросить якорь, как его окружил рой суденышек — шлюпки, лодочки и даже пироги. Скорлупки были битком набиты мужчинами…

Все смотрели на женщин, тесной толпой сбившихся на палубе. Они смотрели на них, не произнося ни слова. Большинство ждало этого момента с волчьей алчностью. Нетерпение было причиной жестокой грызни. Многие клялись, что, когда корабль с женщинами войдет в порт, они не смогут сдержать себя и кинутся на абордаж, — настолько жгла их мысль, что за добыча достанется им на сей раз. Но вот корабль пришел, а они молчали. Да, они безмолвно стояли в лодках, застыв словно статуи.

А женщины, едва взглянув на этих мужчин, сразу поняли, что им ничего не грозит. Более того, в целом флибустьеры выглядели даже пристойнее, чем те молодчики, с которыми им приходилось сталкиваться в прошлой бурной жизни. Им не было страшно от сотен уставленных на них глаз — напротив, подобная встреча делала им честь. Они были женщинами, прибывшими в мир, живший дотоле без женщин; каждой из них суждено было стать Евой для какого-нибуть Адама. И они начали высматривать в лодках свох будущих суженых, переговариваться, хихикать, восклицать».

Тем временем к борту судна подошло несколько шлюпок с солдатами, отряженными губернатором обеспечить порядок во время высадки.

«Дам препроводили в дома на окраине селения, реквизированные специально для этой цели, — продолжает свой рассказ Жорж Блон. — Господин д'Ожерон лично прибыл поздравить их с благополучным концом путешествия. Он сказал, что они могут отдохнуть два дня, после чего им предложат кров и супругов… Господин д'Ожерон был само Добросердечие, он обращался к женщинам с такой приветливостью, что разом покорил их. А в сравнении с мрачным корабельным трюмом местные домишки выглядели просто дворцами.

В назначенный день их собрали на широкой площади в центре селения. Обычно там колонисты покупали на аукционе негров-рабов и кабальных слуг для работы на плантациях. Увидев стоявших вокруг площади мужчин, встречавших их в порту, женщины сразу поняли, что их ожидает. Кое-кто зароптал. Но, как гласит пословица, "коли вино на столе, его надо пить". Кстати, все прошло очень быстро и без каких-либо обид для заинтересованных сторон».

В книге Алека Во «Семья острово: История Вест-Индии» (1964) можно найти текст речи д'Ожерона, с которой он якобы обратился к столпившимся на площади пиратам и охотникам:

— Друзья мои, эти грациозные дамы большого мужества и чарующей кротости, отличающими их пол от нашего, прослышав о вашей тяжелой и одинокой судьбе, преисполнились сострадания и преодолели много миль, чтобы разделить и скрасить ваше одиночество. Как видите, их здесь пятьдесят. Каждая согласна выбрать среди вас мужа, которому она будет повиноваться и которого будет уважать. Желательно, чтобы выбор сделала не она, а вы — ради нее. Но поскольку вас здесь больше, чем их, мы условимся, что те из вас, кто хочет, бросит меж собой жребий на право и преимущество выбора. Я уверен — и это будет утешением для тех, кто обманется в своих ожиданиях, — что пример этих смелых дам не останется незамеченным во Франции и через несколько месяцев за ними последуют другие.

После этой речи женихи приступили к жеребьевке. Один из тех, кому повезло, перед бракосочетанием дал клятву: «Я беру тебя, не зная и не желая знать, кто ты… Я не хочу требовать от тебя отчета о твоем поведении в прошлом… когда ты была вольна жить дурно или хорошо в соответствии со своими желаниями, дабы не иметь оснований стыдиться чего бы то ни было, в чем ты провинилась, когда не принадлежала мне. Дай мне лишь клятву впредь быть верной мне. Я оправдываю твое прошлое».

Ударив рукой по мушкету и взмахнув им над головой, пират добавил: «Он отомстит тебе в случае измены. Если ты окажешься неверной, его прицел, несомненно, будет верным!»

По словам Блона, комендант гарнизона Тортуги «по очереди выводил дам в центр площади, беря каждую за руку, словно приглашая ее к менуэту. Едва оказавшись на виду, дама тотчас становилась предметом аукциона, причем столь мгновенного и лестного, что первые "партии" не могли поверить своим ушам. Цену не надо даже было назначать: желающие сами выкрикивали цифру — поначалу огромную, ибо тут играло роль желание не только получить жену, но и показать себя (типичное поведение флибустьера). Именно они, а не колонисты, набивали цену. Предыдущие недели выдались удачными для рыцарей вольного промысла, многие не успели еще спустить в кабаке добычу от охоты на галеоны, а кое-кто приберег деньги в ожидании объявленного прибытия женщин…

Губернатор Тортуги заплатил из собранных на аукционе денег за переезд иммигранток, после чего у него еще осталась круглая сумма. Операция оказалась столь рентабельной, что короткое время спустя Вест-Индская компания осуществила ее уже самостоятельно.

На остров Тортуга прибыло несколько подобных партий, а затем женщины стали приезжать за собственный счет. Они уже не продавались на супружеском аукционе. Это были предприимчивые особы, прослышавшие о том, что женщинам на Тортуге живется вольготно, их там не обижают, а недостаток представительниц прекрасного пола они смогут обратить к своей выгоде…»

Среди женщин Тортуги, чьи имена сохранились в анналах истории, можно назвать Мари-Анну по прозвищу Божья Воля (1654—1710) и Жанну Бертран.

Мари-Анна была, по одной версии, уроженкой Нормандии, по другой — Бретани. Она прибыла на Тортугу на борту одного из кораблей, зафрахтованных Бертраном д'Ожероном, и вышла замуж за флибустьера Пьера Длинного, который в 1670 году переселился с Тортуги на северный берег Сен-Доменга и стал одним из первых колонистов в Кап-Франсэ. Расставшись с Пьером, Мари-Анна вскоре снова вышла замуж, но и второй брак оказался недолгим. Ее третьим мужем стал известный капитан флибустьеров Лауренс де Графф. Если верить Шарлевуа, капитан Лауренс решил жениться на ней после того, как она направила на него пистолет, потребовав сатисфакции за оскорбление, которое голландец нанес ей. Брачный союз был заключен 23 мая 1693 года, после того, как де Граффу позволили разорвать его первый брак (с испанкой Франсиской Петронильей де Гусман, уроженкой острова Тенерифе). У Мари-Анны и Лауренса родилось трое детей: мальчик, умерший малолетним, и две девочки: Мария-Катрин (рожденная в 1694 году) и Франсуаза-Катрин (рожденная в 1696 году).

В 1695 году, во время англо-испанского нападения на Сен-Доменг, Мари-Анна, которая была беременна, и ее дети были захвачены испанцами и доставлены в Санто-Доминго. Свободу они получили только после подписания Рисвикского мира 1697 года, домой вернулись в 1698 году. После смерти мужа (1705) Мари-Анна и двое ее детей наследовали все его имущество.

О Жанне Бертран известно только то, что в 1691 году она вышла замуж за бывшего флибустьера Ги Кустара, с которым проживала в приходе Эстер на Эспаньоле. Ее муж был сыном Жана Кустара, советника из Анже, и впервые попал на побережье Сен-Доменга в возрасте двенадцати лет. Примкнув к морским разбойникам, он с помощью пиратского ремесла приобрел неплохое состояние, но в одном из сражений лишился левой руки. Избранный капитаном милиции (1685), он входил также в высший совет Пти-Гоава и отличился при отражении английского нападения в октябре 1694 году. Впоследствии Ги Кустар принял участие в корсарской экспедиции барона де Пуанти и Жана-Батиста Дюкасса на испанский город-крепость Картахену (1697).