Пираты острова Торгуга

О себе автор повествует лишь в первых двух главах книги, причем весьма лаконично.

«В год 1666, второго мая, — сообщает он в первой главе, — мы отбыли из гавани Гавр-де-Грас на корабле "Сен-Жан", принадлежавшем Дирекции Высокой Французской Вест-Индской компании, и было на этом корабле двадцать восемь пушек, двадцать моряков, двести двадцать пассажиров, состоящих на службе Компании, и вольных особ со слугами. У мыса Бофлер мы остановились, чтобы встретиться с еще семью кораблями Компании, шедшими из Дьеппа, и военным судном с тридцатью семью пушками и с командой в двести пятьдесят человек. Два корабля направлялись в Сенегал, пять — на Карибские острова, а мы — на остров Тортугу. Вскоре к нам присоединилось еще около двадцати судов, шедших к Ньюфаундленду, и несколько голландских кораблей, которые направлялись в Ла-Рошель, Нант и Сен-Мартен. Таким образом, флотилия наша состояла из тридцати судов, и мы готовы были принять бой, ибо узнали, что недалеко от острова Орнай нам пересекли путь четыре английских фрегата (каждый по шестьдесят пушек).

Наш командир кавалер Сурди отдал необходимые распоряжения, и мы пошли под всеми парусами при попутном ветре, а туман очень кстати быстро скрыл нас от англичан…

Затем мы отдали якорь у рейда Конкет в Бретани (близ острова Уэссан), чтобы запастись провиантом и пресной водой. Взяв все необходимое, мы снова отправились в путь, намереваясь обойти мыс Ру-де-Фонтенэ, дабы избежать пролива Сарлинг… Он расположен у французского берега на 48°10' северной широты и весьма опасен, так как его рифы скрыты под водой. Поэтому на нашем корабле все, кому не доводилось здесь плавать, были крещены на следующий манер.

Главный боцман облачился в длинный балахон, надел шляпу забавного вида и взял в правую руку деревянный меч, а в левую — горшок с колесной мазью. Его лицо было вымазано сажей. Он нацепил на себя ожерелье из деревянных гвоздей и прочих корабельных мелочей. Все, кого еще судьба не заносила в эти края, становились перед ним на колени, и он крестил им лбы, ударяя при этом по шее деревянным мечом, а подручные боцмана обливали их водой. Сверх этого каждый "крещеный" должен был отнести к грот-мачте бутылку вина или водки. Впрочем, у кого вина не было, того и не просили об этом. На тех кораблях, которые еще сами не бывали в этих местах, брали вино и с их командиров; все это сносили к мачте и делили».

Эксквемелин добавляет, что голландцев тоже крестили возле указанных утесов:

«Способ крещения у голландцев совсем не такой, как у французов. У них принявшие крещение, словно преступники, трижды прыгали в воду с самой высокой реи, а некоторым, по особой милости, разрешали прыгать с кормы. Но истинным геройством считался четвертый прыжок — в честь Его Высочества или капитана, Того, кто прыгал первым, поздравляли пушечным выстрелом и поднятием флага. Кто не желал лезть в воду, платил по голландским правилам двенадцать стюйверов, а офицеры — половину рейксдаллера. Пассажиры же платили столько, сколько с них потребуют. Со шкиперов кораблей, еще не бывавших в этих водах, брали большую бочку вина; если они противились, в отместку отсекали фигуру на носу корабля, и шкипер или капитан не имели права воспрепятствовать этому. Все полученное передавалось главному боцману, который хранил трофеи до захода в гавань, а там на вырученные деньги покупали вино и делили со всеми находившимися на корабле без исключения. Ни голландцы, ни французы так и не могли растолковать, зачем все это делается, говорили только, что это старый морской обычай…»

В районе мыса Финистерре корабли попали в жестокий шторм и потеряли друг друга из виду. Буря не утихала в течение восьми дней. «Было жалко смотреть, как корабль бросало из стороны в сторону и пассажиры падали с правого борта на бак, не имея сил подняться, потому что всех трепала морская болезнь, — вспоминает автор. — Матросы, занятые работой, просто переступали через них. Потом снова все стихло, небо прояснилось, и мы пошли своим курсом так быстро, что вскоре пересекли тропик Рака…»

Достигнув Вест-Индии, французы миновали Барбадос, Гваделупу и другие Малые Антильские острова, затем взяли курс на запад и 7 июля 1666 года «достигли острова Тортуги, не потеряв ни одного человека».

Здесь Эксквемелин сошел на берег и вскоре угодил в кабальное рабство. О своих злоключениях в качестве кабального слуги он сообщает во второй главе: «Все слуги Компании были проданы — кто за двадцать, кто за тридцать пиастров. Меня также продали, потому что я был слугой Компании, и, как назло, я имел несчастье попасть к самой отменной шельме на всем острове. Это был вице-губернатор, или помощник коменданта (сьёр де ла Ви. — В.Г.). Он издевался надо мной, как мог, морил меня голодом, чтобы вынудить откупиться за триста пиастров, и ни на минуту не оставлял в покое. В конце концов, из-за всех этих невзгод я тяжко захворал, и мой хозяин, опасаясь, что я умру, продал меня за семьдесят пиастров одному хирургу. Но по выздоровлении я оказался совершенно наг, у меня только и осталось что рубашка да старые штаны. Мой новый хозяин был несравненно лучше: он дал мне одежду и все, что было необходимо, а после того как я отслужил у него год, предложил выкупиться за сто пятьдесят пиастров, причем он готов был повременить с уплатой до тех пор, пока я не накоплю эти деньги.

Обретя свободу, я оказался гол, как Адам. У меня не было ничего, и поэтому я остался среди пиратов, или разбойников, вплоть до 1672 года. Я совершил с ними различные походы…»

Заметим, что большинство современных исследователей допускает участие Эксквемелина только в двух из описанных им походов — в экспедициях Генри Моргана на Маракайбо (в 1669 году) и на Панаму (в 1670—1671 годах), поскольку лишь в описаниях этих походов повествование ведется от первого лица В обоих случаях он, видимо, исполнял обязанности рядового хирурга.

В предисловии к первому советскому изданию «Пиратов Америки» (1968) Я.М. Свет отмечал, что Эксквемелин, скорее всего, был голландцем, поскольку «никаких примет, которые могли бы указывать на иноземное происхождение автора или хотя бы на длительное пребывание в странах, лежащих за рубежами Нидерландов, в книге усмотреть не удается».

Популярность «Пиратов» была огромной. В 1679 году книга была издана в Германии на немецком языке. Спустя два года, в 1681 году, вышло испанское издание «Пиратов Америки», переводчик которого решил, что автор сочинения был французом.

В 1684 году в лондонских издательствах Уильяма Крука и Томаса Мальтуса вышла английская версия книги; издатели воспользовались переводами как с голландского, так и с испанского изданий. На сей раз автор был объявлен то ли голландцем, то ли фламандцем и назван не А.О. Эксквемелином (А. О. Exquemelin), а Джоном Эскемелингом (John Esquemeling). «Я считаю его голландцем, — писал английский переводчик, — или, по крайней мере, уроженцем Фландрии, хотя испанский переводчик представляет его как коренного жителя французского королевства; он впервые опубликовал свое повествование на голландском, каковой несомненно должен быть его родным языком, в чем меня убеждает то, что в целом он человек неученый… потому что, будь он уроженцем Франции, как бы мог он выучить голландский в таком совершенстве, чтобы предпочитать его родному языку?»

В 1686 году парижский издатель Жак Лефевр выпустил первый французский вариант «Пиратов Америки». При этом переводчик Жан Фронтиньер заявил, что автор книги — француз родом из Онфлёра и известен ему лично. Настоящее имя автора (если верить Фронтиньеру) — Александр Оливье Эксмелен (Oexmelin). Переводчик добавил также, что Эксмелен между 1672 и 1686 годами трижды посетил Америку — первый раз на голландской службе, а во второй и третий раз — по поручению испанских властей. Эту версию активно поддерживают современные французские исследователи. Ссылаясь на какие-то записи в голландских архивах, они утверждают, что весной 1674 года Эксквемелин нанялся хирургом на один из кораблей эскадры адмирала Михаэла де Рёйтера. Эта эскадра совершила поход в Вест-Индию, где оперировала против французского судоходства и совершила неудачный налет на Мартинику, после чего вернулась в Голландию.

В 1678 году Эксквемелин продал свою рукопись издателю Яну тен Хорну, который якобы осуществил перевод французской рукописи на голландский язык, убрал некоторые части, переделал другие и даже добавил новую главу, чтобы сделать книгу более привлекательной для голландской публики.

В октябре 1679 года некий Эксквемелин стал членом Голландской хирургической гильдии, и ему было разрешено заниматься медицинской практикой в Амстердаме. По мнению известного путешественника и писателя Тима Северина, связывать упомянутого хирурга с автором «Пиратов Америки» лишь по созвучию имен некорректно. «…Это доказательство не вполне надежно, — пишет он, — поскольку автор "Истории буканьеров" мог из хитрости взять имя реального врача, чтобы тем надежнее скрыть собственное».

В 1681 году Эксквемелин якобы снова отплыл в Вест-Индию, где служил хирургом на Гаити, а в 1683 году присоединился к голландскому флибустьеру Николасу ван Хоорну (последний прославился своим набегом на мексиканский город Веракрус).

Год спустя Эксквемелин (по мнению французских исследователей) служил хирургом на флагманском корабле вице-адмирала графа д'Эстре, с которым вернулся из Америки во Францию. В 1686 году он объявился в Париже, где по поручению командования королевского военно-морского флота составил письменный отчет о реке Чагрес, протекающей по Панамскому перешейку. В том же году, как отмечалось выше, вышло первое французское издание «Пиратов Америки».

Ряд исследователей допускает, что в 1697 году Эксквемелин в качестве хирурга участвовал в корсарской экспедиции барона де Пуанти на испанский город Картахену (в Новой Гранаде); он служил на борту 84-пушечного линейного корабля «Скипетр». Согласно иным данным, в 1699 году он оставил Францию, чтобы совершить очередное путешествие в Америку. Тогда же из печати вышло второе французское издание «Пиратов Америки», содержавшее много новых глав. Все они, скорее всего, были написаны неизвестными людьми и основывались на отчетах о различных пиратских и каперских экспедициях 80—90-х годов XVII века.

Несмотря на то что версия о французском происхождении Эксквемелина остается весьма популярной и в наше время, голландские исследователи продолжают утверждать, что автор «Пиратов Америки» был их соотечественником. С ними солидарен и Я.М. Свет. «Тому свидетельство, — пишет он, — язык книги. Правда, тен Хорн располагал кадрами отличных переводчиков, и они могли довести до совершенства любой французский оригинал. Но как раз то обстоятельство, что текст книги не причесан и не отполирован и к тому же пестрит вульгаризмами, свойственными коренному уроженцу центральных провинций Нидерландов, лишает силы гипотезу о переводном характере "Пиратов". Фламандская версия также отпадает, поскольку в тексте книги "фламандизмы" совершенно отсутствуют. Подобного эффекта не смог бы добиться ни один редактор тенхорновского заведения, да и вряд ли бы издатель стал очищать от фламандских привесков рукопись автора, поскольку читатель-голландец в такой чистке не нуждался: фламандские диалектизмы были ему понятны».

Интересную гипотезу о том, кто скрывался под псевдонимом Эксквемелин, выдвинул голландский историк Г.И. Хоогеверф. По его мнению, «Пираты Америки» были написаны голландским путешественником и писателем Хендриком Берентсзооном Смеексом (1643—1721). В ранней молодости Смеекс побывал в Ост-Индии и Австралии, а в 1666—1673 годах странствовал по землям Америки (т.е. как раз в то время, когда там побывал таинственный Эксквемелин). Смеекс был членом Голландской хирургической гильдии и был тесно связан с издательской фирмой тен Хорна. В 1708 году он издал у Николаса тен Хорна (сына Яна тен Хорна) свою книгу «Описание могущественного королевства Кринке Кесмес». Хоогеверф предположил, что при перестановке слогов и замене двух букв псевдоним Эксквемелин может быть прочитан как испанизированная форма имени и фамилии Смеекса (Enrique Smeeks). Данная гипотеза, увы, не подтверждается документами. Выше уже отмечалось, что Эксквемелин отплыл в Вест-Индию из Гавра 2 мая 1666 года. А записи из нидерландских архивов, датированные 21 и 26 мая, а также 10 июня 1666 года, однозначно указывают на то, что Хендрик Смеекс находился в это время в Нидерландах.

Кем бы ни был автор «Пиратов Америки» — голландцем, фламандцем или французом, — не вызывает сомнения тот факт, что он действительно побывал в 1666—1672 годах на островах Антильского архипелага, жил среди буканьеров и флибустьеров и собрал немало достоверной информации об их нравах, обычаях и походах. В то же время нельзя согласиться с утверждением Я.М. Света, что книга Эксквемелина «обладает неоценимым достоинством: она достоверна от первой до последней строки». На самом деле даже в первом, голландском, издании наряду с правдивой, выверенной информацией мы без труда можем обнаружить немало фактических ошибок, выдумок и мифов. Например, вымышленным персонажем является английский капитан Джон Девис; приписанные ему походы на города Гранада (в Никарагуа) и Сан-Аугустин (во Флориде) были совершены другими пиратскими главарями. Ошибочно датируются поход Франсуа Олоне на город Маракайбо (1667 год вместо 1666-го) и некоторые другие события. В основе всех этих ошибок — некритическое использование автором сведений, полученных им во время бесед с пиратами, охотниками, кабальными слугами и пленными испанцами.

Раскрыть тайну Эксквемелина могут лишь дополнительные изыскания в архивах Нидерландов и Франции — странах, где он, безусловно, проживал и где о нем должны сохраниться более вразумительные исторические свидетельства.

Глава 24.

Образ жизни буканьеров

В литературе, посвященной истории морского разбоя в Вест-Индии, флибустьеров нередко именуют буканьерами (boucaniers). В действительности буканьеры первоначально не были пиратами; в XVII веке французы называли так вольных охотников, обитавших на Больших Антильских островах. Смешение же двух понятий произошло из-за того, что со временем буканьеры стали принимать участие в походах морских разбойников.

Об образе жизни, нравах и обычаях буканьеров впервые рассказали европейской публике современники событий, в частности, доминиканский монах Жан-Батист дю Тертр, А.О. Эксквемелин, французский миссионер Жан-Батист Лаба и французские иезуиты Ле Пер и Шарлевуа.

Буканьерство было уникальным продуктом вест-индских условий. Зарождение его теснейшим образом связано с борьбой европейских держав за территориальный раздел Америки, земли которой испанская корона с начала XVI века считала своим владением. Первые французские и английские поселенцы, состоявшие, как правило, из потерпевших кораблекрушение моряков, появились в Вест-Индии позднее, к концу XVI века, когда многие испанцы, прельщенные сокровищами Американского континента, стали покидать свои островные колонии в надежде отыскать в Мексике или Перу сказочное Эльдорадо. На Больших Антилах они оставили привезенных из метрополии домашних животных, которые ушли из покинутых дворов в горы, леса и саванны, где быстро размножились и одичали.

В начале XVII века западное и северное побережья острова Эспаньола (Гаити) оказались покинутыми испанскими колонистами. Причинами этого, помимо миграции на континент, были частые визиты иностранных корсаров. Постоянные грабежи заставляли колонистов переселяться во внутренние районы острова и на южное побережье, поближе к Санто-Доминго. А те семьи, которые в конце XVI — начале XVII века поддерживали тесные связи с иностранными контрабандистами, испанские власти выселили с северного и западного побережья острова насильно. Следствием этих жестких мер стало запустение гаваней Пуэрто-Плата, Байяха, Ла-Ягуана (Леоган) и Монте-Кристи. Что касается коренного индейского населения острова, то его к тому времени колонизаторы практически истребили.

Покинутые испанцами земли Западного Гаити постепенно стали заселять не только потерпевшие кораблекрушение моряки, но и люди, выброшенные за борт сословной общественной организации: бежавшие за океан в поисках лучшей доли обезземеленные крестьяне, разорившиеся мелкие дворяне, ремесленники и торговцы, а также люди, обвиненные в ереси, беглые преступники, солдаты, матросы и рабы. Основным средством их существования стала охота на диких свиней, крупный рогатый скот и других животных. Отношения между участниками таких охотничьих сообществ строились на основе взаимопомощи. Каждый охотник старался найти себе товарища, с которым вел совместное хозяйство; друг друга они называли матлотами (матросами), а партнерские отношения между ними именовались матлотажем (морской практикой). Переживший своего компаньона наследовал всё его имущество. Любой охотник, нуждавшийся в какой-либо вещи, мог без спроса войти в хижину другого охотника и взять эту вещь, не спрашивая разрешения. «Запирать имущество считалось величайшим преступлением против прав общественных, — писал Иоганн Вильгельм фон Архенгольц, опираясь на данные Шарлевуа. — Следствием этого было то, что в республике, где не знали слов моё и твоё, споры между членами были весьма редки; если же они и возникали, то тотчас устранялись товарищами».

Одно из первых сообщений об этих изгоях содержится в «Путешествии, предпринятом на побережье Африки, в Бразилию, а затем в Вест-Индию с капитаном Шарлем Флери» (1618—1620)

«…Эти люди, — пишет анонимный автор, — не имеют иного занятия, кроме охоты на быков, из-за чего их называют masteurs, то есть убойщиками, и с этой целью они изготавливают длинные палки, своего рода полупики, которые они называют "ланас". На один ее конец насаживается железный наконечник, сделанный в виде перекрестья… Когда они идут на охоту, то ведут с собой много больших собак, которые, обнаружив быка, забавляются, стараясь укусить его, и постоянно вертятся вокруг него, пока не подойдет убойщик со своей ланой; он бьет его в тыльную часть подколенной впадины, чтобы бык утратил живость и не мог подняться… Свалив достаточное количество быков, они сдирают с них шкуры, причем это делается с такой ловкостью, что, мне кажется, быстрее нельзя ощипать даже голубя. Затем они расстилают шкуру, чтобы просушить ее на солнце (ибо они убивают этих быков не ради питания, а лишь ради шкуры). Испанцы часто нагружают корабли этими шкурами, которые имеют высокую цену».

В английских источниках первой половины XVII века охотники, обитавшие на Гаити, называются коу-киллерами (cow-killers), т.е. «убойщиками коров». Генри Кольт, посетивший Малые Антильские острова в 1631 году, сообщает, что капитаны кораблей часто запугивали строптивых матросов угрозой оставить их на берегу среди коу-киллеров. Об этом пишет и Джон Хилтон, бомбардир с острова Невис. Генри Уистлер, участник нападения эскадры адмирала Уильяма Пенна на Эспаньолу (1655), записал в дневнике, что на острове в то время обитала «разновидность негодяев, которых спасли от виселицы в Испании, и король послал их сюда; называют их коу-киллерами… ибо живут они тем, что убивают скот ради шкур и жира. Они-то и причиняли нам всё зло и вместе с ними — негры и мулаты, их рабы…»

Со временем за коу-киллерами французского и английского происхождения закрепилось новое название — буканьеры. В Европе слава о них распространилась вскоре после того, как в 1654 году в Париже была опубликована упоминавшаяся нами книга аббата дю Тертра.

«Буканьеры, — рассказывал он, — были названы так от (индейского. — В.Г.) слова букан — это разновидность деревянной решетки, сделанной из нескольких жердей и установленной на четыре рогатины; на них буканьеры по несколько раз жарят своих свиней целиком и питаются ими без хлеба. В те времена они представляли собой неорганизованный сброд людей из разных стран, ставших ловкими и мужественными в силу своих занятий, связанных с охотой на быков ради добычи шкур и ввиду преследования их испанцами, которые никогда их не щадили. Так как они не терпят никаких начальников, то слывут людьми недисциплинированными, которые в большинстве своем укрылись в этих местах и дошли до такого образа жизни, чтобы избежать наказания за преступления, совершенные в Европе…

У них нет никакого жилья или постоянного дома, а есть лишь места встреч, где располагаются их буканы, да несколько хижин на сваях, представляющих собой навесы, крытые листьями, для защиты их от дождя и хранения шкур убитых ими быков — до той поры, пока не придут какие-нибудь корабли, чтобы обменять их на вино, водку, полотно, оружие, порох, пули и некоторые другие инструменты, в которых они нуждаются и которые составляют всё имущество буканьеров.

Я не буду долго распространяться, доказывая, что их жизнь трудна и полна опасности; достаточно сказать, что, проводя все дни на охоте, они не носят ничего, кроме одних штанов и одной рубашки, обматывая ноги до колен свиной шкурой, завязанной сверху и сзади ноги шнурками из той же шкуры, и опоясывая вокруг талии мешок, в который они залазят, чтобы укрыться от бесчисленных москитов… Когда они убивают быка, они сдирают с него шкуру и ограничиваются переломом костей ног да высасыванием еще теплого костного мозга; а всё прочее оставляют пропадать… Если они едят в поле, то всегда с заряженным ружьем и очень часто спиной к спине из опасения быть застигнутыми врасплох испанскими мулатами, которые убивают их без всякой жалости, очень часто среди ночи, нанося удар пикой в мешок, в котором они спят. Когда они возвращаются с охоты в букан, вы бы сказали, что они выглядят отвратительнее, чем слуги мясника, которые провели на бойне восемь дней, не умываясь. Я встречал некоторых из них, которые вели такую жалкую жизнь в течение двадцати лет, не видя священника и не употребляя хлеба. Между прочим, они устраивают такие дебоши, что всё то, что было накоплено ими за два или три месяца, они подчас проедают за четыре или пять дней, и среди них очень мало таких, кто накапливает добро и кто может извлечь выгоду из буканьерства».

По данным Шарлевуа, «буканьеры не признавали никаких иных законов, кроме своих». Тем, кто пытался навязать им иную точку зрения, они холодно отвечали: «Это не принято на побережье». Понятно, что при этом подразумевалось побережье Сен-Доменга.

Вольная жизнь первых буканьеров, несмотря на многие неудобства, казалась полной романтики и в короткое время привлекла на западное побережье Эспаньолы много французов и англичан. «Была ли война или мир в Европе, они оставались друзьями, так как бродили по острову и не знали иных врагов, кроме испанцев», — замечает Жан-Батист Лаба.

Свои настоящие имена эти специалисты по добыче и заготовке мяса обычно скрывали под прозвищами. Некоторые из них — например, Шарль Бык и Пьер Длинный — попали в анналы истории.

«Всякий, вступивший в общество буканьеров, должен был забыть все привычки и обычаи благоустроенного общества и даже отказаться от своего фамильного имени, — пишет Архенгольц — Для обозначения товарища всякому давали шутливое или серьезное прозвище, перешедшее у многих из них даже на потомков, если они вступали в брак. Другие только при брачном обряде объявляли свое настоящее имя: от этого произошла до сих пор сохранившаяся на Антильских островах пословица, что "людей узнают только тогда, когда они женятся".

Со вступлением какого-нибудь буканьера в брак не только изменялся прежний образ жизни его, но прекращалась всякая связь с прочими буканьерами. Женившийся принимал название жителя (habitant), формально подчинялся губернатору Тортуги и становился колонистом».

По данным Шарлевуа, в 1640 году на Тортуге обитало четыре группы поселенцев: 1) буканьеры, занимавшиеся охотой; 2) флибустьеры, разбойничавшие на море; 3) плантаторы, возделывавшие землю; и 4) кабальные слуги, которых покупали буканьеры и плантаторы. Позже этот список социальных групп дополнился еще одной, состоявшей из африканских невольников. Оценивая численность буканьеров на Тортуге и в западной части Эспаньолы в 60-х годах XVII века, Шарлевуа предположил, что их было около 3 тыс человек.

Охоту буканьеры обычно вели на «большой земле» — так они называли Эспаньолу. Тортуга к середине XVII века стала интересовать их лишь как удобное место для сбыта шкур, жира и мяса и приобретения оружия, пороха, свинца, рома, табака и некоторых других товаров.

«Охотятся французы по-разному: одни стараются добыть кожи, другие — набить диких свиней и продать их мясо плантаторам, — рассказывает Эксквемелин. — Охотников называют буканьерами. Раньше их было на острове человек пятьсот или шестьсот, но сейчас вряд ли больше трехсот. Дичи осталось очень мало, и надо быть очень изворотливым, чтобы поймать кого-нибудь. Охотники проводят в лесах по году, а то и по два. Затем они отправляются на остров Тортугу, чтобы обновить там свой запас пороха, свинца, ружей, полотна и тому подобное. Прибыв туда, они буквально за месяц спускают все, что нажили за год или полтора. Они хлещут водку, словно воду, вино покупают прямо бочонками, выбивают затычки и пьют до тех пор, пока бочонок не опустеет. День и ночь буканьеры шатаются по селениям и славят Бахуса, пока остается хоть грош на выпивку. Между прочим, они не забывают воздать должное и Венере, водят шашни с торговками вином и девками, которые собираются к приезду буканьеров и каперов точно так же, как шлюхи и торговки Амстердама в ту пору, когда туда прибывают корабли из Ост-Индии или военная флотилия. Прожив все свои деньги и даже наделав порой долгов, охотники возвращаются восвояси и снова проводят в лесах по году-полтора».

Эксквемелин довольно подробно описал, как охотились буканьеры.

«Прибыв на условленное сборное место, охотники делятся на группы человек по пять или шесть. У кого есть слуги, тот отправляется вместе с ними, находит удобное место, ставит хижину и устраивает себе жилье, где, кроме того, хранит сухие кожи. Рано утром, как только забрезжит рассвет, охотники собирают собак и отправляются в лес или в такие места, где надеются встретить много добычи. Убив какого-либо зверя, они, по обычаю, сразу же приступают к обработке туши: высасывают из костей мозг и, прежде чем туша остынет, сдирают с неё шкуру. Один из охотников берет эту шкуру и относит на место сбора. Обычно они охотятся до тех пор, пока каждый не добудет себе по шкуре, и кончают примерно в час обеда, иногда чуть раньше, иногда чуть позже. Встретившись в условленном месте, они отдыхают, а слуги, если они их имеют, принимаются сушить кожи и варить обед. Они не едят ничего, кроме мяса. После обеда каждый берет ружье, и все отправляются забавы ради стрелять лошадей или птиц. Иногда они устраивают соревнование на меткость. В виде мишени обычно выбирают апельсиновое дерево, по которому нужно стрелять, стараясь сбить как можно больше апельсинов, не задев веток. И получается это у них лихо — я сам тому был свидетелем. В воскресные дни они доставляют добытые шкуры на берег и грузят на корабли. Однажды один слуга, которому очень хотелось отдохнуть в воскресенье, сказал своему господину, что Бог дал людям неделю из семи дней и велел шесть дней трудиться, а на седьмой отдыхать. Господин его и слушать не стал и, схватив палку, отколотил слугу, приговаривая при этом: "Знаешь, парень, вот мой приказ: шесть дней ты должен собирать шкуры, а на седьмой будешь доставлять их на берег". Охотники — люди весьма жадные, к слугам они совершенно беспощадны. Говорят, что лучше три года пробыть на галерах, чем служить у буканьера».

Приведем еще один любопытный отрывок из книги Эксквемелина:

«Есть буканьеры, которые охотятся только на диких свиней. Они солят их мясо и продают плантаторам. И образ жизни у них во всем такой же, как и у добытчиков шкур. Однако мне очень хотелось бы поведать любознательному читателю о том, как они охотятся; зрелище это весьма необычное: ведь преследуют они диких свиней. Эти охотники ведут оседлый образ жизни, не сходя с места месяца по три-четыре, иногда даже и по году. Свое селение они называют буканом. Живут они чаще всего впятером или вшестером, и один из них, как правило, поддерживает связь с каким-нибудь плантатором, поставляя ему мясо круглый год. Когда дело с плантатором завязывается, буканьер забирает у него две или три тысячи фунтов табаку — запас на целый год — и груз этот доставляет к себе с помощью слуги. Кроме того, если у плантатора имеются запасы, буканьер берет у него порох, свинец и собак. Все остальное, что необходимо для охоты, он должен добывать сам. У этих буканьеров в обычае после охоты — а ее они обычно заканчивают после полудня — отправляться стрелять лошадей. Из конины они вытапливают жир, солят его и готовят сало для фитилей. Конский жир они продают плантаторам по цене сто фунтов табаку за горшок. Больше всего буканьеры любят выращивать собак и с выгодой продавать их, когда щенки подрастут. За каждую собаку, которая годится для охоты, в тех местах дают шесть песо…

Те, кто не связан с плантаторами…отправляются в лес группами по семь-восемь человек. Один несет ружья, другой гонит собак, третий остается возле букана. После охоты один из буканьеров принимается коптить мясо и вытапливать сало, чтобы приготовить обед для своих товарищей… Порой они затравливают до сотни свиней только для того, чтобы выбрать из них семь или восемь самых лучших. При этом охотники самок предпочитают самцам, потому что самки значительно жирнее. Иногда попадаются свиньи-одиночки, которые добывают пропитание, отделившись от стада; они очень опасны и для людей, и для собак, если нарваться на них неожиданно. В такие мгновения нужно тотчас же большой палкой оглушить свинью. После охоты буканьеры сдирают со свиней шкуру, обрубают мясо с костей и режут его на куски в локоть длиной, иногда куски чуть больше, иногда чуть меньше. Затем мясо посыпают молотой солью и выдерживают в особом месте часа три или четыре, после чего свинину вносят в хижину, плотно затворяют дверь и развешивают мясо на палках и рамах, коптят его до тех пор, пока оно не станет сухим и твердым. Тогда оно считается готовым, и его уже можно упаковывать. Приготовив две или три тысячи фунтов мяса, охотники поручают одному из буканьеров доставить заготовленное мясо плантаторам. За каждый фунт мяса они получают два фунта табаку».

Деятельность буканьеров иногда финансировалась из портов Франции и Голландии, где у них могли быть торговые партнеры — родственники или хорошие знакомые. В их адрес охотники отправляли шкуры, жир, табак и иные продукты, получая взамен ружья, ножи, боеприпасы, одежду и законтрактованных (кабальных) слуг. Впрочем, нередко эти партнеры сами приезжали на Тортугу и Эспаньолу, где и осуществлялись торговые сделки.

Желая избавиться от присутствия в лесах буканьеров, испанцы часто устраивали на них облавы. По данным Шарлевуа, губернатор Санто-Доминго сформировал специальный карательный отряд из 500 человек, вооруженных пиками. Этот отряд был разделен на десять групп, которые должны были нападать на стоянки буканьеров и небольшие поселения плантаторов и лесозаготовителей. Возглавил карателей некий «фламандский офицер Вандельмоф» (возможно, это искажение имени уже известного нам Хуана Морфа Херальдино).

В 1663 году 500 солдат Вандельмофа спустились в долину реки Артибонит, чтобы уничтожить находившийся там крупный буканьерский поселок. «Буканьеры узнали об этом от одного охотника только тогда, когда испанцы подошли уже очень близко, — пересказывает эту историю Архенгольц. — Их всего была сотня. Они могли еще спастись бегством и безопасно достигнуть другого букана, но почли позорным для себя отступление и потому решились немедля идти навстречу испанцам, что тотчас и исполнили. К удивлению наступавших испанцев, не думавших о такой дерзости, враги встретились у горного ущелья. План испанского предводителя расстроился тем совершенно. Вандельмоф презирал буканьеров и никак не ожидал подобной смелости. Впрочем, многочисленность, превосходство оружия и опытность заставляли испанцев надеяться на несомненный успех. Буканьеры напали первые. Обе стороны при равном остервенении дрались отчаянно, и победа долго оставалась сомнительною. Наконец, буканьеры победили, испанский отряд был совершенно разбит и прогнан в горы. Множество испанцев были убиты, между прочими и начальник их, Вандельмоф. Это поражение вместе со смертью начальника произвело сильное впечатление».

Описывая иные истории, позаимствованные им в основном из сочинения Шарлевуа, Архенгольц особый акцент делает на жестокость испанцев по отношению к «несчастным» охотникам. Тем самым немецкий автор (вслед за своим французским источником) пытается убедить читателей в том, что антииспанские рейды буканьеров и флибустьеров стали всего лишь вынужденным ответом последних на карательные экспедиции испанцев.

«С этих пор, — восклицает он, — буканьеры дышали только местию. Кровь потекла ручьями; они не разбирали ни возраста, ни пола, и ужас их имени стал распространяться более и более».

Что же послужило толчком к массовому присоединению буканьеров к морским разбойникам? Оказывается, причина крылась в том, что испанцы организовали массовое истребление одичавшего скота на Эспаньоле, чем лишили охотников средств к существованию.

«Эта мера одним ударом лишила буканьеров пищи и предмета торговли; промысел их рушился, и они были принуждены избрать новый род жизни, — пишет Архенгольц. — Иные сделались колонистами на Байяхе, Тортуге и других мелких островах. Большая же часть, презирая спокойную, подчиненную гражданским законам жизнь и привыкнув к опасностям, — а между ними находились самые дикие и бесчеловечные из всего товарищества, — почитали хлебопашество и домоводство занятиями бесчестными и несоответствующими их величайшей страсти: мстить испанцам. Поэтому соединились они со своими друзьями, флибустьерами, начинавшими уже прославляться, но которых имя сделалось истинно ужасным только после соединения с буканьерами».

В англоязычной литературе о пиратах Америки обычно используется термин buccaneer. Он обозначает именно морского разбойника (флибустьера), но при этом является явным искажением французского слова boucanier. Подобная метаморфоза стала возможной благодаря тому, что во второй половине XVII века, после английского завоевания Ямайки (1655), многие английские пиратские и приватирские экипажи пополнялись за счет французских буканьеров с Эспаньолы и Тортуги. Мы находим последних в составе экспедиций Кристофера Мингса против Сантьяго-де-Кубы (1662) и Кампече (1663), а также во флотилии Эдварта Мансфелта, оперировавшей в 1666 году; в 1670—1671 годах в знаменитом походе Генри Моргана на Панаму участвовало не менее двухсот французских буканьеров — «у них были наилучшие ружья и все они слыли прекрасными стрелками».

Следует учитывать и то обстоятельство, что, поскольку пираты во время своих экспедиций питались преимущественно говядиной, они старались привлечь в свои команды опытных охотников, главной задачей которых была добыча провианта. Перед выходом пиратского судна в море буканьеры отправлялись на охоту и добывали нужное количество говядины и свинины. Кроме того, когда пираты захватывали в испанских селениях крупный рогатый скот, в задачу буканьеров входили забой этого скота и заготовка мяса. Со временем, очевидно, часть английских пиратов с Ямайки переняла у французов лишенный криминального смысла термин boucanier, трансформировав его в buccaneer. В последующую эпоху англоязычные авторы стали широко использовать этот экзотический термин — buccaneer — в качестве синонима французского слова «флибустьер».

Глава 25.

Образ жизни флибустьеров

Вольтер утверждал: явись между флибустьерами человек гениальный, способный объединить их разрозненные силы, они захватили бы Америку от Северного полюса до Южного и произвели бы совершенный переворот в политике Европы и Америки. «Предыдущее поколение только что рассказало нам о чудесах, которые творились этими флибустьерами, и мы говорим о них постоянно, они нас трогают», — писал он в статье «Флибустьеры».

Флибустьер (flibustier)—слово французского происхождения. Французы называли флибустьерами морских разбойников Карибского моря, которые, базируясь на островах Тортуга, Эспаньола (Гаити), Ямайка и пр., совершали нападения на испанские корабли и поселения в Америке. Впервые этот термин появился во французском языке в 30-е годы XVII века в результате контактов французских пиратов с их голландскими и английскими «коллегами» по ремеслу. В нидерландском языке слово vrijbuiter означает «вольный добытчик»; в XVI — XVII веках его применяли не только по отношению к пиратам, но и к корсарам, сухопутным разбойникам, солдатам-наемникам. Такое же значение имело английское слово freebooter. Заметим, что в английских документах 60—90-х годов XVII века флибустьеры Ямайки именовались «приватирами» (privateers — «частники»; так называли корсаров) или «буканирами» (buccaneers, от французского boucaniers — «буканьеры»; так, как мы уже знаем, называли вольных охотников на островах французской Вест-Индии). Со временем в английском языке словом buccaneers стали обозначать как флибустьеров Карибского моря, так и пиратов вообще.

Обосновавшись в первой трети XVII века на «ничейных» землях Антильского архипелага, флибустьеры промышляли пиратством, никому не подчиняясь и руководствуясь своими собственными законами и обычаями. Их ряды постоянно пополнялись за счет лиц, участвовавших в заморской экспансии и колонизации Вест-Индии: матросов с торговых, военных и корсарских кораблей, контрабандистов, уволенных или бежавших со службы солдат, разорившихся мелких дворян, фермеров, лесорубов, ремесленников и крестьян, беглых или отслуживших свой срок кабальных слуг (по-французски — engages, то есть «добровольно нанявшиеся», а по-английски — indentured servants, т.е. «законтрактованные слуги»), несостоятельных должников, буканьеров, беглых каторжников, а также индейцев ряда племен Центральной Америки, враждовавших с испанцами.

Известно, что пиратские «летописцы» голландец А.О. Эксквемелин и француз Равено де Люссан попали на острова Вест-Индии в качестве кабальных слуг, срок контракта которых во французских колониях обычно равнялся трем годам (отсюда их второе наименование — тридцатишестимесячные). «Обретя свободу, — писал Эксквемелин, — я оказался гол, как Адам У меня не было ничего, и поэтому я остался среди пиратов, или разбойников, вплоть до 1672 года». Подобная судьба постигла и Люссана. Вожак французских флибустьеров Франсуа Но, известный под псевдонимом Франсуа Олоне, попал на Антилы «не то солдатом, не то рабом — вполне обычное начало». В отчете комиссаров Сен-Лорана и Мишеля Бегона французскому правительству (1684) указывалось, что флибустьеры «с радостью берут на борт вольных бандитов, иногда бежавших с галер».

Большинство среди пиратов Карибского моря всегда составляли англичане и французы, однако немало было также голландцев, ирландцев, шотландцев, португальцев, индейцев, африканцев, мулатов и метисов; встречались также немцы, датчане, шведы и евреи. Сохранился список экипажа флибустьерского судна «Ла Тромпёз», который включал в себя 198 человек. Среди них значились французы, шотландцы, голландцы, англичане, испанцы, португальцы, негры, индейцы, мулаты, шведы, ирландцы, уроженцы острова Джерси и выходцы из Новой Англии (Северная Америка).

Таким образом, флибустьерские общины (отряды, команды, «братства») представляли собой независимые многонациональные самоуправляющиеся объединения изгоев (выходцев из разных социальных слоев), для которых пиратство в водах Испанской Америки стало образом жизни и единственным источником существования.

До середины XVII века, когда флибустьерство еще не достигло своего расцвета, пираты плавали на небольших судах и каноэ, редко объединяясь во флотилии. Хотя на отдельных островах количество разбойников исчислялось сотнями, но сами флибустьерские братства обычно состояли из нескольких десятков человек. В 60-х годах, после окончательного утверждения французов в западной части Эспаньолы, а англичан на Ямайке, начинается рост флибустьерских сил, происходит укрупнение отдельных отрядов, которые все чаще объединяются для проведения крупномасштабных операций. Наиболее опытную и буйную часть этих отрядов составляли бывшие солдаты кромвелевской армии, участвовавшие в завоевании Ямайки. Генерал-майор Роберт Сэджвик так описывал этих людей: «Наши солдаты уничтожили всю провизию и скот. Куда бы они ни пошли, за ними остаются руины. Ни копать, ни сажать они не хотят и не могут и готовы скорее умирать с голоду, чем трудиться». Понятно, что умирать с голоду солдаты не хотели и, не желая в то же время добывать средства к жизни в поте лица своего, предпочитали наниматься на суда флибустьеров.

В 1662 году не менее 600 флибустьеров Ямайки и Тортуги приняли участие в экспедиции Кристофера Мингса против Сантьяго-де-Кубы. Пиратскому «адмиралу» Генри Моргану в 1669 году удалось собрать у острова Ваш 960 флибустьеров, а в 1670 году — около 2 тыс. человек. По сообщению испанского губернатора Хуана Франсиско Саэнса, летом 1676 года в Коста-Рику вторгся отряд флибустьеров, насчитывавший более 800 человек; в 1683 году в набеге на мексиканский город Веракрус участвовало от 1000 до 1200 пиратов.

По мнению советского историка и географа Я.М. Света, во второй половине XVII века в пиратских «республиках» на Антилах обитало в общей сложности 20—30 тыс разбойников. Историограф пиратства Роберт Керз более осторожен в своих подсчетах. По его данным, в 1660-х годах силы пиратов Вест-Индии в максимуме не превышали 10 тыс. человек. Однако даже эта цифра представляется нам завышенной. Обратимся к некоторым свидетельствам тех лет. По сообщению полковника Томаса Линча, в 1663—1664 годах на Ямайке базировалось от 1000 до 1500 флибустьеров. Примерно в это же время (1665 год) губернатор Тортуги писал во Францию, что на берегах Эспаньолы обитало до 1000 разбойников. Следовательно, объединенные силы пиратов Ямайки и Эспаньолы в середине 60-х годов XVII века насчитывали около 2500 человек. В 1666 году капитан Франсуа Олоне собрал на Тортуге и Эспаньоле 440 человек; год спустя у южного побережья Кубы под командованием англичанина Генри Моргана находилось 700 пиратов. Итого — 1140 человек. Комиссары Сен-Лоран и Бегон в 1684 году сообщали морскому министру Франции сьёру де Сеньелэ о пиратах Тортуги и Эспаньолы: «Флибустьеры сейчас более сильны и более могущественны, чем когда-либо в прошлом. Они имеют на море четырнадцать кораблей, три большие барки, пятьдесят четыре пушки и около двух тысяч человек». В это же время у тихоокеанских берегов Центральной и Южной Америки пиратствовало около 1000 французских и английских флибустьеров, явившихся туда из Карибского моря. Итого — около 3000 человек. Таким образом, в рассматриваемую эпоху в водах Испанской Америки ежегодно могли активно действовать от 1000 до 3000 флибустьеров, но не более.

Не являясь производителями материальных благ, флибустьеры могли добыть их только путем открытого грабежа чужой собственности. Грабеж был их главной социальной деятельностью, и в нем участвовали все члены пиратской общины. Действовал старый принцип пиратов, корсаров и наемных солдат «по ргеу по рау» — «нет добычи — нет платы». Только удачный захват добычи являлся источником существования и основных радостей этих людей; наоборот, отсутствие добычи ставило их на грань голодной смерти.

В повседневной жизни флибустьеры руководствовались «обычным правом» (правом обычая). Когда у них спрашивали, почему они поступают так, а не иначе, пираты неизменно отвечали: «Таков береговой обычай». В 1666 году губернатор Барбадоса лорд Уиллоуби, рассказывая государственному секретарю Англии о захвате острова Тобаго флибустьерами с Ямайки, отмечал: «Все они — сами себе хозяева и сами выбирают такой образ жизни и такой путь, какой хотят, полагая, что всё, захватываемое ими, будь то остров или что-либо на нем, должно быть полностью в их собственности, себя же считают вольными господами распоряжаться этим по своему усмотрению». В 1677 году примерно так же характеризовал флибустьеров губернатор Тортуги и Берега Сен-Доменг Жак Непве де Пуансэ.

«Здесь всё еще находится более тысячи этих людей, которых называют флибустьерами… Они разъезжают всюду, где им хочется; при этом они плохо подчиняются тому, что касается службы на судне, так как все считают себя начальниками, но очень хороши в предприятии и действиях против врага. Каждый имеет свое оружие, свой порох и свои пули. Их суда обычно не очень сильны и плохо экипированы, и у них нет иной собственности, кроме той, что они захватывают у испанцев».

Перед походом флибустьеры заключали между собой особое соглашение, которое называлось шасс-парти (франц. la chasse-partie — «охотничье жалованье»; происходит от une charte-partie — чартер, или договор о фрахтовании судна, который у корсаров был также договором о порядке раздела добычи). В нем указывалось, какую долю добычи должны были получить капитан и команда корабля. Прежде всего, из общей суммы награбленного выделяли вознаграждение егерю (200 пиастров, или песо), корабельному плотнику (100—150 пиастров) и хирургу (200—250 пиастров «на медикаменты»). Из оставшейся суммы отсчитывались страховые деньги для возмещения ущерба раненым. Обычно полагалось: за потерю правой руки — 600 пиастров или шесть рабов, за потерю левой — 500 пиастров или пять рабов; за потерю правой ноги — 500 пиастров или пять рабов, за потерю левой — 400 пиастров или четыре раба; за потерю глаза — 100 пиастров или одного раба, столько же — за потерю пальца. За огнестрельную рану полагалась компенсация в размере 500 пиастров или пять рабов. Впрочем, возможны были и иные варианты. Все оставшееся делилось между командой поровну, но капитан получал от четырех до пяти долей (иногда шесть и даже восемь), его помощник — две доли, юнги — половинную долю. Новичкам выделяли совсем небольшую часть, а остаток шел в общую кассу.

Статьи договора, подписанного 30 июня 1683 года командой судна «Камильон», предусматривали несколько иной порядок распределения добычи: каждый матрос получал одну долю, командир — две с половиной доли, его помощник (штурман) полторы доли, столько же — доктор.

Специальные денежные вознаграждения (премии) получали пираты, особо отличившиеся в бою. Так, перед походом на Панаму в 1670 году разбойники договорились, что тому, кто первым водрузит флаг на укреплении врага, следует добавить пятьдесят пиастров к его доле. Тот, кто сознательно пойдет на риск ради общего дела, должен был получить сверх своей доли еще двести пиастров. Гренадерам платили по пять пиастров за каждую брошенную ими гранату. Команде корабля, которая первой захватит в море испанское судно, из общей суммы выделялась премия в тысячу пиастров. Все эти факты подтверждают слова очевидца о том, что флибустьеры «готовы были сражаться только ради денег».

Если флибустьеры имели каперскую грамоту, полученную от губернатора Тортуги, то после возвращения из похода они обязаны были передать ему десятину — 1/10 часть награбленного. Если же они уходили в море без каперского свидетельства (то есть как обычные пираты), то после возвращения, как правило, они преподносили губернатору «подарок»; это была своеобразная плата за то, что он закрывал глаза на незаконность их действий и не требовал от них полного отчета о размерах взятой добычи.

Ограбив какое-нибудь судно, флибустьеры обычно складывали всю добычу на палубу возле грот-мачты. Таким образом, захваченная в походе добыча сначала поступала в общую собственность флибустьерского братства, и только после дележа переходила в собственность и распоряжение отдельных лиц. Перед дележом каждый, от капитана до юнги, должен был поднять руку и поклясться на Библии, что все награбленное сдал в общий котел, не утаив от своих товарищей ни гроша. Если кто-либо был уличен в ложной клятве, его лишали доли добычи в пользу остальной команды «или ее отдавали в виде дара какой-нибудь часовне». Часть добычи, которая приходилась на долю павших в бою, передавалась их товарищам (матлотам) или родственникам.

Флибустеры, как правило, производили дележ награбленного либо на островках южнее Кубы, либо на острове Ваш. Бедные или плохого качества трофейные суда отпускали или сжигали, а богатые и добротные суда забирали себе и отводили на свои базы — на Тортугу, в Порт-Ройял или в Пти-Гоав. Пленных, за которых не надеялись получить выкуп, высаживали на берег при первой возможности (чтобы не кормить), но двух-трех оставляли, рассчитывая впоследствии продать или использовать в качестве слуг. После нескольких лет добросовестной службы их иногда отпускали. Любопытно, что примерно так же поступали и запорожские казаки, оперировавшие на Черном море.

Придерживаясь собственных законов, флибустьеры сами вершили суд над провинившимися собратьями. Того, кто при дележе добычи давал ложную клятву, изгоняли с корабля и впредь никогда не принимали. Его могли марунировать (marooning), или «осудить на высадку», то есть оставить на необитаемом острове с ружьем, небольшим запасом пороха, свинца и воды. В некоторых экипажах за изнасилование, пьянство, неповиновение командиру, самовольную отлучку с поста провинившихся наказывали: вдали от неприятеля — лишением доли в добыче, вблизи его — смертью. Виновного в вероломном убийстве привязывали к дереву, и он сам выбирал человека, который должен был его умертвить. Когда в 1697 году во время грабежа французскими флибустьерами испанского города Картахена двое из них нарушили приказ о прекращении беспорядков и изнасиловали несколько горожанок, преступников схватили и приговорили к расстрелу. И хотя сами пострадавшие просили простить провинившихся, последние были расстреляны на глазах у всех жителей.

В отличие от военных моряков, флибустьеры не были жестко привязаны к какому-либо кораблю и могли сойти на берег, где хотели, либо перейти на другое судно, команда которого соглашалась принять их.

Они неохотно подчинялись капитану и квартирмейстеру во всем, что касалось работ на борту судна, так как каждый считал себя свободным человеком. Дампир, описывая трехмесячное бесплодное крейсерство флибустьеров у берегов Панамского перешейка, отмечал: «Это были унылейшие создания… И хотя погода была плохой, что требовало многих рук наверху, большая часть из них слезала с гамаков только для того, чтобы поесть или справить нужду». Каждый делал, что хотел, не спрашивая, приятно ли это его товарищам. Иные из них пели и плясали, в то время как другие тщетно пытались уснуть, однако такого рода неудобства нужно было переносить без ропота.

Принято считать, что власть капитана флибустьеров была неограниченной: члены экипажа должны были выполнять его приказы беспрекословно; он мог карать или миловать провинившихся по своему усмотрению; он сам определял, куда надо плыть и на кого нападать; он распоряжался награбленной добычей и, при желании, мог зарыть ее на необитаемом острове, не оставив свидетелей… На самом деле капитан флибустьеров, в отличие от капитана военного или корсарского корабля, пользовался весьма ограниченной властью. Все должности в среде флибустьеров, включая должность капитана, были выборными. Любое важное решение принималось большинством голосов после предварительного обсуждения на общем совете (сходке, собрании). Об этом недвусмысленно свидетельствуют письменные источники, относящиеся к деятельности флибустьеров XVII века. Обратите внимание на выдержку из сочинения Эксквемелина, описывающего обычаи карибских флибустьеров 60-х годов XVII века:

«…Каждый из пиратов, собираясь идти в море, делал то, что считали нужным его товарищи по плаванию. Когда все было готово, пираты собирались в условном месте и поднимались на корабль. У каждого был необходимый запас свинца, пороха и ружей. Отчалив от берега, они обычно начинали совещаться, где лучше запастись провиантом…

Захватив корабль, команда решает, передавать ли его капитану. Если захваченный корабль лучше их собственного, пираты переходят на него, а свой сжигают. После того как корабль захвачен, никому не дается право грабить имущество, посягать на товары в его трюмах. Вся добыча — будь то золото, драгоценности, камни или разные вещи — делится впоследствии поровну».

Эксквемелин добавляет, что капитан ел за общим столом ту же пищу, что и вся его команда до юнги включительно. Только вожаку, обладавшему авторитетом среди флибустьеров, могли в знак уважения приготовить и подать особое блюдо.

Анонимный автор, участвовавший в экспедиции флибустьеров в Южное море в 1680 году, пишет, что когда капитан Кук «встретился с испанским галиотом из Картахены, направлявшимся с неграми в Пуэрто-Бельо, среди команды возникли разногласия: одни хотели взять его на абордаж, другие нет, так что в итоге они упустили его». При этом, как видим, мнение капитана Кука не сыграло решающего значения. Другой пример из того же источника: когда флибустьеры решили идти к Панаме и захватить ее, капитан Коксон высказался против, но большинство принудило его идти со всеми. Позже пираты обвинили Коксона в трусости, сместили его, а на вакантное место главнокомандующего избрали капитана Ричарда Сокинса.

Рассказывая о плавании в Южном море под командованием капитана Шарпа, тот же автор упоминает о постоянных спорах между капитаном и командой. В конце концов на островах Хуан-Фернандес произошел бунт: «Наши люди, рубившие лес и набиравшие воду и которых было большинство в отряде, не любили капитана Бартоломью Шарпа; сообща они решили сместить его с капитанской должности, что и сделали, поставив вместо него капитаном человека решительного и сурового; капитан Шарп очень обеспокоился подобным обхождением, но ничем не мог себе помочь».

Какими же качествами должен был обладать пиратский капитан? Судя по отзывам современников, в нем хотели видеть бесстрашного и удачливого командира, искусного моряка и опытного стратега. Флибустьер Бэзил Рингроуз описывал капитана Сокинса «таким доблестным и храбрым, каким только может быть мужчина». По его словам, «этот благородной души человек» осуждал игру в кости на борту судна.

Поскольку всю жизнь эти люди находились лицом к лицу с враждебным им миром, существование в котором постоянно грозило то голодом, то болезнью, то смертью, каждый член разбойничьего братства должен был найти себе компаньона, отношения с которым строились на основе взаимопомощи. Этот обычай у французов назывался матлотажем (matelotage — морская практика). В его основе лежит голландский морской термин   mattenoot, означающий «совместное владение постелью». Поскольку команда судна делилась на две посменные вахты, каждый второй матрос всегда был на дежурстве, что позволяло иметь на борту одну постель на двоих.

Флибустьеры (как и буканьеры) под «матлотажем» понимали практику взаимопомощи, которая охватывала всех членов команды. Помощь оказывалась в виде займа. На человеке, получившем заем, после возврата лежала обязанность помочь бывшему кредитору, а именно — дать последнему, в свою очередь, заем, когда у него возникала нужда в этом. Компаньоны нередко совместно владели имуществом и должны были заботиться друг о друге в случае ранения или болезни одного из них. Понятно, что подобного рода отношения взаимопомощи были возможны только между людьми, равными по своему социальному и экономическому положению, а также одинаково рисковавшими жизнью.

Эксквемелин свидетельствует: «Пираты очень дружны и во всем друг другу помогают. Тому, у кого ничего нет, сразу же выделяется какое-либо имущество, причем с уплатой ждут до тех пор, пока у неимущего не заведутся деньги». И далее: «Друг к другу пираты относились заботливо. Кто ничего не имеет, может рассчитывать на поддержку товарищей».

Почти во всех книгах о флибустьерах Вест-Индии утверждается, что свое сообщество они называли Береговым Братством, а себя — «береговыми братьями». Более того, отдельные авторы убеждены, что эти пираты основали на острове Тортуга своеобразную республику — «Конфедерацию береговых братьев». Об этом пишут историки Ж. и Ф. Галлы, У.А. Роберте и П. Прингл, об этом же можно прочесть в историческом романе Ф. ван Викка Мэсона «Король абордажа».

«Дю Россе потер маленькие ручки и дал сигнал прислуге подавать пирожки, конфеты и фрукты, а потом заговорил:

— Хотя здесь, в Каноне, я поднял флаг его христианского величества Людовика Четырнадцатого, — он поднял бокал и отпил глоток, — братья не должны считать Кайон французским, английским или голландским портом. Нет. Кайон станет столицей Конфедерации берегового братства. Вы можете считать Тортугу своей базой, мой адмирал, своим домом».

На самом деле не существует никаких документальных подтверждений того, что флибустьеры Вест-Индии именовали себя «береговыми братьями». О Береговом Братстве нет упоминаний ни в дневниках и мемуарах самих флибустьеров (Эксквемелина, Дампира, Уофера, Рингроуза, Коули, Кука, Равено де Люссана, Массерти, Монтобана), ни в сочинениях французских миссионеров дю Тертра и Лаба, писавших о флибустьерах и буканьерах французской Вест-Индии, ни в официальных отчетах и письмах колониальных губернаторов, ни в протоколах заседаний колониальных ассамблей и адмиралтейских судов. Откуда же взялось это наименование?