Помоги проекту - поделись книгой:
Нанга непонятливо посмотрела на него.
— Кто отправил на орбиту?
— Вчера, — сказал Шаган и показал на заголовок в газете, — Американцы. Они испытывают новый космический корабль. «Darling of Stars» — Любимец звезд — скромностью при выборе имен они никогда не отличались.
— Они случаем не на Луну собрались? — осведомилась Нанга.
— Боже упаси. Они хотя выйти за орбиту Луны. Любимец звезд…
Название забавляло его.
Они долго молчали. Шаган пил свой кофе, погрузившись в мысли и представлял предстоящую встречу. Он все еще испытывал чувство дискомфорта от этого путешествия и ее замысла. Нанга вынула маленькую книгу, которую Дамар дал ей для чтения в дороге. В ней были стихотворения. Когда она провела пальцем вдоль страниц, она заметила строфу, которую Дамар жирно подчеркнул карандашом:
В утренней росе, которую Солнце обратило в алмазы,
Предчувствие наступающей радости.
Мы ее оба чувствуем.
Ее чистота сияет, словно блеск твоих глаз,
Ее свежесть — грация твоего образа.
Туда торопится время, тени исчезают;
А тоска и радость засыхают в палящей жаре.
Нанга захлопнула книгу и спрятала ее в дорожной сумке. Настойчивость Дамара беспокоила ее.
Они летели на высоте двадцать километров. Шаган уткнул нос в мягкую обивку кресла готовился к своей миссии, и чем больше проходило времени, тем беспокойнее он становился. Он подмигнул Нанге, которая дремала с закрытыми глазами.
— Вы спите? — тихо спросил он.
Она повернула голову.
— Нет. Мы уже прилетели?
— Осталось еще совсем немного.
Он хотел отвлечься и говорил про предстоящие задачи на Маник Майя.
— Надеюсь, Дамар не забыл приготовить снимки в сфере Gygnus. В горах Алатау их ждут уже несколько недель.
Нанга не ответила. Мысленно она была уже в Праге и думала: Я хотела бы, его теорию довели
— Работа пойдет ему на пользу, — продолжил Шаган, — так он легче справится со своим несчастьем. Через неделю мы снова будем дома. Возможно, у нас будет немного времени, чтобы немного осмотреться в Европе…
— Через неделю? Для этого понадобится, пожалуй, целый год.
— Это на Вас похоже, — проворчал Шаган, — но что Вы скажете о нескольких поездках? В Европе есть много достопримечательностей. Уже одна Прага передает дыхание прошедших столетий. Оттуда рукой подать до Будапешта. И Веймар тоже стоит увидеть…
— Это было бы чудесно! — воскликнула она в порыве радости. Она не рискнула выразить такие желания, и была благодарна ему, что теперь он сам предлагал провести ее по этим местам. Когда он заметил ее наивную радость, он стал ироничным.
— Конечно, — подтрунивал он, — Вы относитесь к тем людям, которым при виде ночного звездного неба на ум приходят стихи, это я заметил на Маник Майя…
— Что Вы имеете против стихотворений?
— Ничего, — ответил он, — но Кантиль порой кажется мне более реалистичной, чем Вы. Правда, во время нашего отъезда она перепутала Европу с Северным полюсом и посоветовала мне всяческие домашние способы избавления от простуды, но у нее эмоции хотя бы находятся в здравом отношении с разумом. Почему Вы не изучали историю литературы или искусства, Нанга?"
Она расстроено ответила: «Потому что я захотела работать в Вашем направлении. Но, может быть, я еще наверстаю упущенное».
Шагану доставляло удовольствие немного сбить с толку свою ассистентку. Возможно потому, что он сам отвлечься, но более глубокой причиной было ее увольнение, которым она столь непосредственно грозила ему. Шаган компенсировал таким образом свое плохое настроение, вызванное этим.
— Да, — иронично продолжил он, — Вы относитесь к людям, которые завидев скелеты мертвых мудрецов цитируют меланхоличные изречения и при звучании девятой симфонии видите перед глазами детскую картину обнимающихся братьев. Вы, собственно, совсем не от мира сего…
— Да, я знаю, — сказала она, — тем лучше вы подходите для этого мира. Вы — скопище молекул и математических уравнений.
Она демонстративно вынула томик стихов Дамара.
— Спасибо, черноволосый золотой ангелочек. Хорошо, что Вы полетели со мной. Вы потеряете свою наивность достаточно быстро — самое позднее через два-три дня. Меня раздирает любопытство узнать, что Вы при этом скажете. Выгляните в иллюминатор, мы пересекли границу. Европа под нами.
Нанга проследила за его взглядом, но смогла рассмотреть лишь клочки облаков, в промежутках однотонную, серую поверхность.
— Прекрасное чувство, не так ли? — продолжал посмеиваться Шаган.
— Земля мудрецов, громкими именами можно заполнить целую книгу. Но точности ради должно упомянуть и другой стороне медали, например, о фашизме. Соедините-ка все это вместе: Поэтов и композиторов, которым они поклоняются, сидящих на золотом троне вечности, а у их ног — руины газовых камер, горы костей и человеческого пепла. Подумайте об этом, когда будете стоять перед гробницами святых.
Она сказала: «Не только в Европе велись войны. Ваше замечание затрагивает и другие континенты. Величайшим врагом человека всегда был сам человек».
— Вот именно, всегда. И в наши дни тоже, принцессочка.
— Пожалуйста, не называйте меня так, — строго сказала она. — В остальном Вы знаете не хуже меня, что враждебность людей по отношению друг к другу не является свойством характера, а зависит от отношений владения недвижимостью.
— Это ничего не меняет в Вашем первом утверждении, — ответил он, — а если нам когда-нибудь придется вступить в контакт с разумным существом с другой планеты, и они расскажут нам историю своего развития, то мы, вероятно, услышим нашу собственную историю.
— Вы считаете, что развитие жизни повсюду должно было бы протекать одинаково?
— Да, всегда и везде, — убежденно ответил он, — я лишь отношусь скептически к тому, дойдет ли вообще до встречи с инопланетными разумными существами.
— Почему развитие на другой планете в другом мире не могло бы протекать иначе, дружелюбнее?
Шаган ответил с ухмылкой: «Вы только что назвали меня скопищем молекул — в этом кроется правильная мысль. Пока, собственно, люди, именно эта сложная форма материи, будут осознавать свой социальный образ жизни, они должны также пройти всю дилемму развития и зрелости этой совершенно аморальной материи. В начале стоит закон сохранения видов — это Вы найдете уже у старого доброго Дарвина — без этого инстинкта ни одно живое существо развиваться не может».
— Все же, звери не убивают друг дружку, — возразила Нанга, — хотя бы не свой собственный вид. Почему бы этому не быть возможным и на другой планете у других более высоко развитых существ?
Шаган сморщился.
— Я бы с большим удовольствием сейчас громко рассмеялся. Как звери могли бы убивать друг дружку? Не находится ли их мозг всего лишь на примитивной ступени развития? Они заваливают друг дружку только тогда, когда их одолевает чувство голода. Если бы они были способны создавать для себя орудия труда, тогда они бы после этого постарались найти кого-нибудь, кто бы обслуживал эти орудия труда. От этого шага до первой небольшой фабрики уже совсем недалеко. Это развитие было необходимо — без него мы бы и по сей день были в каменном веке. И с этим связана вся история культуры человечества; она базируется на господстве человека над человеком — и это, отчасти, еще можно отнести к сегодняшней действительности. Тысячелетия мы жили в царстве зверей, и варварскими законами джунглей народы владели вплоть до двадцатого столетия. Когда бы не велись войны — их вызвали всегда материальные интересы. Но это Вы знаете сами, Нанга.
Нанга хотела ответить, но она замолчала, когда она заметила его язвительную улыбку. Это было его манера, смотреть на все с ироническим скепсисом, даже на свои собственные познания. Порой он мог быть остроумным или развивать поразительную логику, но у нее всегда было такое ощущение, что не принимал всерьез ни себя ни свое окружение. Так было и сейчас, когда он заметил после некоторой паузы: «Так вот, золотой ангелочек, и это все не имеет никакого отношения ни к морали ни к этике. Путь из царства зверей чертовски затяжной; вернуться обратно было бы значительно проще. Новая Мировая война — и человечество снова вернется в царство зверей. Вся сложившаяся за тысячелетия мораль полетела бы ко всем чертям…
— Не противоречило бы это всем законам развития природы?
— У Вас ярко выраженное развитое иллюзорное мышление, — ёрничал Шаган. — Есть такие люди, которым не подходит это толкование, но именно это «Все будет не так плохо» в наш век, когда мы заковываем в оковы на Земле космическую энергию, самая опасная из всех иллюзий. Нет, Принцессочка, даже на частично радиоактивно зараженной Земле человечество вымрет за несколько лет…Шаган замолчал и посмотрел на высотомер машины. Стрелка вращалась медленно.
— Мы прибыли, сделайте сейчас лицо немного подружелюбнее, потому что через пять минут я представлю Вам доктора Бороса.
Пассажиров попросили пристегнуть ремни.
V
Потерянная капля большого пожара — из этого получилась Земля. Когда элементы соединились, из огня образовалась жизнь, из жизни — человек. Огонь остался в нем: он копал, изучал, анализировал и создавал для себя то, что считал полезным: инструменты и оружие, дома и корабли, отравляющий газ и Бога по своему подобию, курительные трубки и стекла в очках и мыло тоже, чтобы очищать себя от грязи. Но в нем есть еще кое-что, что требует очистки, и в этом мыло не поможет. Он все еще остался таким же, каким был в самом начале: не хорошим, не плохим, отчасти мусор, отчасти природа, часть материи, большой, словно великан, маленький словно самый крошечный микроб, боязливый словно червяк, уважающий смерть, надеющийся и сомневающийся, черт и бог, раб, властитель и бунтовщик. Ищущий, который слишком слаб, чтобы усмирить свои страстные желания, слишком гордый и слишком сильный, чтобы отказаться от своих преимуществ, данных ему от природы. Капля Каина, капля Авеля.
Человек — природа, как и межзвездная материя, как и протуберанец на Солнце, двуличный как протон, электрон и все прочие вращающиеся частицы, знаниями о существовании которых располагает только он один. Он кусочек природы как мышь, как паук, как енот, как воробей или даже ракообразный. И все же он другой. Человек любит и ненавидит и спрашивает: Почему? Человек измеряет и производит вычисления и спрашивает: Сколько? Человек в поисках. Он ищут на земле, в воздухе, на дне морском и в просторах космоса; и он постоянно находит одно и то же: частицы самого себя.
Он не прекратит поиски, потому что от начала до конца он ищет сам себя, свое происхождение и свое подобие. И это больше, чем производить детей на свет, есть или пить. И поэтому он больше, чем мусор, больше, чем просто материя, больше чем микроб, мышь, паук, енот, воробей, ракообразный; больше чем двуликий протон, межзвездная материя и протуберанец на Солнце. Потому что он может рассчитывать и измерять, взвешивать и думать, а высшее мышление состоит в познании самого себя. Он не прекратит поиски, пока не найдет эхо своего голоса, свое собственное отражение.
Поверхность всех шести континентов — путаница проводов, геометрических форм и таинственных знаков.
Рядом с городком Аули Ата, на высокогорном плато гор Алатау, протянулся на общей длине в семнадцать километров один из основных центров радиотелескопии. Две гидроэлектростанции подпитывали передающие и принимающие установки, которые состояли частично из антенных систем, частично из подвижных параболоидов, самый большой из которых имел диаметр сто девяносто восемь метров. Импульсы, которые отправлялись с помощью этих установок, поступали из маленького, побеленного белой краской дома, и они также собирались здесь при приеме сигналов. На дюжина измерительных приборов принятые сигналы отображались в виде бесшумно отклоняющихся стрелок, светящихся кривых и точек. От этого мозгового центра было рукой подать до жилища двух руководителей этой центральной ретрансляторной станции между Землей и космосом, Берт Бергенсен и Василий Афонин. Уже несколько месяцев сотрудники этого радиоцентра было преисполнено энергией. Уже несколько месяцев они были наполнены мистической надеждой и научным любопытством. В космосе были обнаружены новый источник радиоизлучения. Они приняли сигналы, которые, возможно, были отправлены разумными существами. Были сотни таких радиоисточников — было ли их существование капризом природы, случаем? Огромные радиотелескопы были направлены на космос, и каждую секунду регистрировалось и записывалось тысячи сигналов. Главный центр радиотелескопии был гигантским ухом — самым большим в мире, охотно сказал бы Афонин, но в Северной Каролине, на другой стороне земного шара, находился такой же большой слуховой аппарат, и там тоже ученые были готовы день и ночь, наконец, расслышать из загадочного бормотания Вселенной голоса Разума.
До настоящего момент ни один из принятых сигналов не был расшифрован. Диапазон работы приемников колебался на волнах длиной от трех до десяти сантиметров, но все, что принималось, оказывалось неподдающимся расшифровке и ничего общего не имело с волеизъявлением чужих существ. Из глубин Вселенной до Земли доносился голос хаоса. Этот голос рассказывал о структуре материи и бегстве звезд. Афонин и Бергенсен напрасно пытались расслышать Разум в сигналах, которые приходили из космоса поющими и кряхтящими, бьющимися, дребезжащими и царапающими. Они прислушивались и ждали сигналов, которые возвещали бы: Мы живем! Мы мыслим! Мы живем в той же небесной сфере, что и вы! Нам известна структура материи и знаем, что вы есть, что мы сами есть! Мы приняли Ваши сигналы, ответьте нам. Эти двое были похожи на поэта, который смотрел на небосвод в поисках чего-то, в глубоких раздумьях и при этом находил слова: «Слышать все удары сердца моего. Хотел бы я, чтобы Высшим Разумом — Тайны этой Земли, Не загадка возникновения — И становления и прохождения — Когда-нибудь открыться могли…». Были принятый сигналы, которые позволяли надеяться. Каждый день могли поступить новые импульсы, четче, возможно, чище. Афонин и Бергенсен верили в дублирование разума. Они тоже отправили сигналы, еще несколько лет тому назад. Они еще могли быть приняты в сфере, удаленной на девять световых лет. Отправленные импульсы были просты и однообразны и не предъявляли чрезмерных требований к ожидаемому интеллекту адресата. Они давали, в конечном итоге, после расшифровки, простые геометрические формы и математические знаки, которые имели значение во всей Вселенной. На удалении в девять световых лет находились несколько звезд «Большого пса». Все указывало на то, что вокруг Сириуса обращались планеты. Была ли на них жизнь? Земля дала о себе знать, но ответ из космического пространства не состоялся вопреки ожиданиям — он все же не состоялся. Афонин и Бергенсен были непоколебимы. Однажды, они твердо верили в это, электронные записи выдадут диаграмму полную смысла. Однажды — когда? Это могло произойти в любой день, сегодня или завтра…
Посреди ночи Афонина разбудили. Когда он снял телефонную трубку, он услышал голос дежурного инженера. Северная Каролина желала говорить с ним. На другом конце провода был его американский коллега Грег Дугган, с которым он был очень хорошо дружен. Они знали друг друга по многочисленным конгрессам и регулярно обменивались своим опытом и наблюдениями. После того, как оба ученых поприветствовали друг друга и задали друг другу обычные вопросы о погоде, Дугган приступил излагать свою просьбу. В Северной Каролине были приняты сигналы на частоте 640,3 мегагерц… Теперь Дугган хотел узнать от Афонина, могли ли эти сигналы исходить от старого космического зонда, который был оснащен солнечными батареями, который работал бы на этой частоте. В американской базе данных зондов и космических кораблей эта частота не значилась.
У обоих сторон были исследовательские зонды, о стартах которых не было заявлено официально. Афонин был уверен, что найдет отправителя этих сигналов. Это был бы не первый раз, когда спутник, запущенный много лет назад, достигший орбиты Солнца, и затем приблизившийся после обращения к Земле, снова излучал свои импульсы автоматически. Теоретически это могло повторяться регулярно через определенные промежутки времени на протяжении столетий.
В список была внесена целая дюжина таких искусственных спутников. Но к своему удивлению, Афонин установил, что ни один из них не мог передавать сигналы на этой частоте. Он поделился результатами с Дугганом.
— Феномен, — сказал Дугган, — возможно, у нас скоро появятся гости из космического пространства.
Это бал шутка, но интерес Афонина проснулся. Он записал координаты и дал задание инженерам своего центра искать в этой области. Затем он разбудил своего коллегу Бергенсена и направился в приемную станцию.
Там в это время были предприняты все меры, но в усилителе был лишь треск и шум. Бергенсен подошел к центральному пульту управления в войлочных тапочках. Он зевнул и усталым голосом сказал: «Кто знает, что услышал Дугган. Им следовало бы лучше запретить эксперименты своим радиолюбителям.
Некоторое время было слышно лишь шум и треск.
— Я недавно прочел, что крупный электро-концерн собрал и вывел на орбиту четырехступенчатую ракету, — проворчал Бергенсен. — Самое время, чтобы предотвратить эти частные исследования. Каждой фирме свой собственный спутник — и в эфире настает полная неразбериха.
— Но нет передатчика, который транслирует на этой частоте, — пробормотал Афонин, — это самое странное в этом деле.
Бергенсен проявил мало интереса.
— Если на этой длине волн между тремя и десятью сантиметрами что-нибудь обозначится, ты можешь меня снова разбудить.
Он снова громко и продолжительно зевнул и хотел пошлепать обратно, когда возглас Афонина заставил его поспешить обратно. В шуме, который доносится из усилителя, были слышны слабые сигналы. Сигналы были записаны на пленку. Эти сигналы воспринимались почти минуту, затем они перекрылись атмосферными помехами. Они до предрассветных сумерек оставались на центральном пульте. И Дугган, с которым они еще раз разговаривали этой ночью тоже не смог сказать ничего нового. Он тоже принял их в очередной раз. Они снова проверили все спутники и зонды, о которых могла идти речь, — нигде не было такого передатчика, который мог бы передавать на этой частоте. Это оставалось загадкой, потому что сигналы не могли исходить из глубин космоса. Они должны были быть отправлены рядом Землей, по крайней мере пределах Солнечной системы, это означало бы то, что неизвестный космический корабль приближался к Земле. Но эта мысль была абсурдной, потому что у космического корабля, который движется из далеких миров, были бы другие возможности обратить на себя внимание.
Поиски не увенчались успехом и в последующие дни. Напрасно специальные камеры фотографировали градус за градусом соответствующую область неба, напрасными были и розыски обсерватории на околоземной орбите. Вычислительные центры расшифровали пару букв из принятых сигналов — никто не знал, что с ними делать. Таким образом оба ученых и их американский коллега пришли к выводу, что пошли по ложному пути. Бергенсен позднее написал об этом небольшую статью для специализированного журнала «Апсиды[4]», в которой он сослался на отраженный сигнал, происхождение которого, по всей видимости, следовало искать на самой Земле. О сигналах и бессонной ночи забыли.
Афонин и Бергенсен в дальнейшем сконцентрировались на дальних радиочастотах, голосе Разума из космоса и на ответ из сферы созвездия «Большого пса». Были ли эти усилия бессмысленными? Половину тысячелетия до этого Коперник уничтожил своей логикой религиозное утверждение, что Земля — центр Вселенной. Спустя три столетия Дарвин оказался тем, кто вернул человека на свое место в истории развития природы. Набожные священнослужители, маклеры страха и глупости затихли. Нет, это немыслимо, что Земля — единственная планета в этом бесконечном звездном океане, на которой есть жизнь. Однажды радиотелескопы предоставят доказательства этого. Голос, Разум чужих существ донесется до нас, предупреждающе, может быть, — или даже поучающе и сообщит нам новые, лучшие знания. Братья по Разуму на небосводе.
Сигналам, которые приняли Афонин, Бергенсен и Дугган в ту ночь, суждено через несколько дней принять неожиданное толкование.
VI
Соображения Шагана не могли вызвать у доктора Бороса никакого восхищения, и Кантиль, кажется, оказалась права, когда она перепутала Северный полюс с Европой. Европейский климат Шаган не выносил. Ученый с Маник Майя жалостливо кашлял, у него был жар и хотел вернуться обратно в свои горы. Но предстоявшее заседание в Высшем космическом агентстве нельзя было отменить.
Нанга сбежала от грозного старика, попросила доктора Бороса показать ей золотой город. У них было немного времени, шли быстрым шагом по узким улицам старой части города, зашли в церковь Тейн, постояли перед гробовой доской Тико Брайеса, перед часами старой Пражской ратуши и другими памятниками культуры. Доктор Борос знал все исторические даты и все тайны этого города, истории и легенды, которые оживали в переулках. Многое оставалось для Нанги загадкой как предложение: «Servit je vul», которое кто-то нацарапал на старой стене дома, и считанных часов не хватало для того, чтобы получить полную картину об этом городе Центральной Европы.
В отеле Шаган попытался излечить свою простуду коньяком. Он был порядком навеселе, когда вернулась Нанга, и захотел и хотел тоже подбить ее к этому «божественному напитку». Она отказалась и сделала своему шефу горькие упреки, в конце концов захотела вызывать врача, но Шаган почувствовал себя здоровым благодаря своему радикальному лекарству и с уверенностью возвестил: «Я предстану перед трибуналом точно Галилей и воскликну: И все-таки она движется! Я сотру Сёгрена в порошок своей логикой».
После того, как он выпил еще несколько бокалов, он начал браниться на доктора Бороса, который его не поддержал, упрекал Нангу, и, наконец, «медицина» возымела действие. Он заснул. Это было мало радостное начало.
Высшее космическое агентство, центр космических исследований, существовал всего несколько лет. Его создание стало необходимым, потому что цели, которые ставились в космонавтике все выше и выше больше не могли финансироваться одной страной. Исследование ближнего космического пространства проглатывало миллиарды и миллиарды. Так помимо Западного космического ведомства, появилось Пражское исследовательское общество. Вхождение в это космическое агентство было позволено любой стране, в том случае, если она была готова вносить ежегодный взнос на поддержку, соответственно своему экономическому развитию. Систематически проводились общие собрания стран-членов, научные симпозиумы, консорциумы для специальных исследовательских задач и прочие координируемые совместно научные мероприятия. Запуск «Чарльза Дарвина» тоже был запланирован и профинансирован Высшим Космическим Агентством.
Это международное объединение находилось под руководством президиума, в состав которого входили ученые из пяти стран. Каждые два года этот президиум должен был избираться снова.
Когда Нанга и профессор Шаган явились в зал заседания космического агентства, президиумом руководил профессор Сокольников, и в него входили следующие ученые: Доктор Борос из Венгрии, Биргер Сёгрен из Швеции, доктор Фишер из Праги и индиец — профессор Санкарат. Доктор Борос передал материалы уже два дня назад. Члены президиума пришли к выводу, что следует привлечь еще нескольких экспертов. Теперь они сидели в зале заседания, Нанга была обеспокоена, Шаган протрезвел после вчерашнего опьянения и все еще чувствовал себя плохо. У него болела голова, и жар подскочил до тридцати восьми. Но Шаган не хотел откладывать заседание, он лишь хотел, чтобы все было позади как можно быстрее. Возможно, Кантиль, кухарка, с ее пугающим языком и простым крестьянским разумом, могла бы спасти своего шефа от поражения сильным словцом, ведь она знала не только силу определенных кореньев против температуры, кашля и зуда пальцев ног, но и могла добиться своего своим громовым голосом. Весьма странно, но Шаган подумал о Кантиль и особенно об одной случае именно сейчас, когда Сокольников начинал заседание.
Повариха тогда только прибыла на Маник Майя, и Шаган немного показал ей обсерваторию и объяснял ей то да се. Кантиль проявляла повышенный интерес, и Шаган после каких-то ее слов счел необходимым рассказать ей немного о возникновении жизни и развитии человечества.
— Видите ли, Кантиль, — объяснил он, — с человеческим сообществом так же, как с музыкой, которая состоит из отдельных звуков. Такой звук, сыгранный на инструменте, остается звуком для себя. Но когда множество тонов объединяются в аккорд, каждый из них прекращает свою личную жизнь. Звуки затем настолько взаимопроникают друг в друга, что больше нельзя сказать: это соль, а это до. Они образуют вместе новую единицу гораздо более высокого вида, более богатую и глубокую по своей сути. Вам понятно это?
— Конечно, — усердно заверила Кантиль, — это как у нас в кампонге[5]. Там мы тоже сообщество.
— Превосходно, — довольно сказал Шаган, — из вашего отдельного существования вы объединились в более высокую единицу.
Все это было ясно, но после паузы Кантиль задумчиво спросила: «Одно я все же не совсем понимаю. У меня в отдельности одна голова. Куда же она денется, когда я вдруг объединюсь?
— Твоя голова, конечно, останется при тебе, — ухмыльнулся Шаган, — сообществу тоже нужна голова. Только теперь она больше не отдельная, а их много, составляющих такую голову.
После того как Кантиль поразмыслила над мудрыми словами профессора, она нерешительно сказала: «Все это хорошо, профессор, но все же есть одна загвоздка, потому что время от времени вдруг да и захочется почесать свою голову».
Это сцена пришла в голову Шагану, когда открылось заседание. Он пожелал себе красноречие Кантиль и ее чудодейственные коренья.
Простуда Шагана, конечно, не была виной тому, что его аргументов не хватило для того, чтобы убедить членов президиума и присутствующих экспертов. Недостаточная готовность принять его тезис, прежде всего имело место потому, что с момента катастрофы прошло почти десять месяцев. С этим он ничего не мог поделать, ведь лишь исчезновение астероида Ре 37 привело его к таким размышлениям. Вдобавок, приглашенный из Египта исследователь астероидов Гассан Джамбури, с «Ежегодником астероидов» которого Шаган много занимался еще в вечер до отъезда, мог доказать, что время обращения спорного астероида было различным, и что он уже несколько раз был замечен на заранее вычисленном месте несколькими часами позже. Между Джамбури и Шаганом возник спор об этом, потому что если египтянин был прав, тогда и столкновение с «Дарвином» было бы невозможно. Сокольников уладил разногласие и дал слово космонавту, который должен был с точки зрения практики сделать доклад о том, что могло произойти на борту космического корабля после такого столкновения.
Фрезер Джанелл, так звали космонавта, однажды уже был на окололунной орбите.
— Теория, — начал он, — это одно дело, а на практике это выглядит совершенно по-другому.
— Молодой человек! — громыхая прервал его Шаган, — в самом начале было мышление! На кончике своего пера Леверье открыл Нептун, и траектории, по которым Вы путешествуете на своих космических кораблях, точно так же не были измерены рулеткой. Будьте любезны отказаться от Ваших пренебрежительных высказываний о теории!
Молодой человек внес поправку, что он ничего не имеет против теории, затем он деловито рассказал, как от него требовалось, о своем первом полете на Луну, путешествии, которое длилось семь дней.
Поделиться книгой: