Плексус

Поскольку мой довод показался ему убедительным и логичным, Карен проголосовал за то, чтобы снова заняться крышей. В очередной раз мы взобрались по лестнице, сделали несколько ходок с охапками дранки по коньку и, усевшись на корточки, принялись за дело. Вскоре пот лил с меня градом. Чем сильнее я потел, тем громче гудели и злее кусали мухи. Моей спине было не лучше, чем бифштексу на раскаленной сковородке. Я с удвоенной энергией застучал молотком.

- Отличная работа, Хэнк! Щ вопил Карен. - При таком темпе мы закончим за день или за два.

Не успел он это выкрикнуть, как дранка вылетела из-под молотка и попала прямо ему в бровь. Струя крови залила ему глаз.

- Ох, дорогой, ты ранен? - всполошилась Лотга.

- Пустяки, - отмахнулся он. - Продолжаем, Генри.

- Я принесу йод, - крикнула Лотта и побежала в дом.

Я совершенно непроизвольно разжал пальцы, и молоток вывалился у меня из руки. Проскользнув сквозь обрешетку, он угодил Лотте в голову. Та заверещала, словно ее цапнула акула, и Карен мигом скатился со своего насеста.

Пора было прекращать работу. Лотту пришлось уложить в постель и позаботиться о холодном компрессе на голову. У Карена глаз был залеплен здоровенным куском пластыря. Но он не проронил ни единого слова жалобы.

- Боюсь, сегодня тебе снова придется заняться обедом, - сказал он Моне. Мне показалось, что в его голос закралась нотка скрытого удовольствия. Мы с Моной с трудом сдерживали ликование. Для приличия мы выждали минуту, прежде чем приступить к обсуждению меню.

- Готовь что хочешь, - сказал Карен.

- Как насчет отбивных из молодого барашка, - предложил я, - с фасолью, лапшой и, быть может, еще с артишоками?

Карен считал, что это будет замечательно.

- А ты не возражаешь? - обратился он к Моне.

- Ничуть, - ответила она. - С радостью приготовлю. Потом, словно это только что пришло ей в голову, добавила: - Кажется, вчера мы привезли рислинг? Думаю, бутылочка рислинга к отбивным это совсем неплохо.

- Да, это то, что надо, поддержал ее Карен.

Я принял душ и облачился в пижаму. Предвкушение еще одного превосходного обеда придало мне новые силы. Я готов был даже поработать с диктофоном, чтобы показать свою признательность.

Тебе бы лучше отдохнуть, - сказал Карен. Завтра помучаешься, все мышцы будут болеть.

- Может быть, те таблицы? Ш предложил я. - У меня руки чешутся сделать что-нибудь полезное. Очень жаль, что я был так чертовски неловок.

- Брось! Ты целый день вкалывал, а теперь расслабься, пока обед готовится.

- Ну раз ты настаиваешь, так тому и быть.

Я открыл бутылку пива и плюхнулся в мягкое кресло. Вот так мы жили au bord de la mer. Бесконечная песчаная коса и накатывающийся шум прибоя, который всю ночь гремел в ушах грандиозной токкатой. Время от времени песчаные бури. Песок проникал во все щели, даже сквозь закрытые окна. Мы все были хорошими пловцами и взлетали вверх, и скользили стремительно вниз на мощных волнах прибоя, словно выдры. Карен, норовивший всегда все усовершенствовать, приспособил к делу надувной матрац. После сиесты, которую он проводил, покачиваясь над морскою бездной, он уплывал на милю или две от берега, чем изрядно пугал всех нас.

По вечерам он садился за какую-нибудь игру. Он играл с дьявольской серьезностью, не важно, был то пинокль, крибидж, шашки, казино, вист, домино, юкер или триктрак. Уверен, что на свете не существовало такой игры, в которой он не разбирался. Часть его общего образования, понимаете ли. Всесторонняя личность. Он мог играть в «классики» или «блошки» с одинаковым яростным рвением и ловкостью. Как-то, когда мы с ним оказались в соседнем городке, я предложил заглянуть в бильярдную и сыграть партию. Он спросил, не желаю ли я начать первым. Я, не подумав, ответил: «Да нет, начинай ты». Он и начал. И четыре раза подряд не оставил на столе ни единого шара, прежде чем у меня появился шанс воспользоваться кием. Когда наконец пришел мой черед, я предложил отправиться домой. «В следующий раз начинай ты», - сказал он, намекая на то, что мой первый удар станет и последним. Ему никогда не приходило в голову, что, если он такой мастак играть в бильярд, недурно было бы иногда и промазать, чтобы играть было интереснее. Играть с ним в пинг-понг было бессмысленно: один Билл Тилден мог бы принять его подачу. Единственное, в чем у меня был какой-то шанс сыграть с ним на равных, - это кости, но я не любил бросать кости, мне это было скучно.

Как-то вечером, после того как мы с ним обсудили несколько книг по оккультизму, я напомнил ему, как однажды мы с ним прокатились по Гудзону на экскурсионном пароходике. «А помнишь, как мы устроили спиритический сеанс и крутили столик?» Его лицо осветилось радостью. Конечно же, он помнил. Он с удовольствием повторит сеанс сейчас, если я не против. Некое подобие планшетки он соорудит.

Мы просидели до двух часов ночи, вертя проклятую магическую планшетку. Судя по тому, сколько времени мы на это убили, у нас было множество контактов с астральным миром. Я, как водится, вызывал оригиналов вроде Якоба Бёме, Сведенборга, Парацельса, Нострадамуса, Клода Сен-Мартена, Игнатия Лойолы, маркиза де Сада и прочих в том же роде. Карен помечал, какие ответы мы получали, и сказал, что утром запишет их на диктофон. Зарегистрирует под индексом 1.352-Cz 240. (18) как сведения, полученные от духов потустороннего мира во время спиритического сеанса вечером такого-то дня в районе Рокавей. Несколько недель спустя я расшифровал эту ленту. Я уже позабыл о самом сеансе. Неожиданно для себя я услышал эти безумные послания небес, озвученные серьезным голосом Карена: «Аппетит хороший. Время тянется мучительно. Завтра отклонения в сердечной деятельности. Парацельс». Я затрясся от смеха. Этот идиот записал-таки всю ту галиматью! Мне было интересно знать, какого еще добра он накопил под этим индексом. Сперва я заглянул в картотеку.

Там было по меньшей мере полсотни перекрестных ссылок - каждая последующая безумнее предыдущей. Я вытащил все папки и ящики, набитые бумагами. Его писульки представляли собой неразборчивые каракули, торопливо на-царапанные на каких-то клочках, чаще всего бумажных салфеток, промокашек, меню, этикеток. Иногда это была всего лишь фраза, которую обронил кто-нибудь из его приятелей в разговоре в поезде подземки, иногда зачаточная мысль, промелькнувшая у него в голове, когда он сидел в сортире. Иногда это была страница, выдранная из книги, ее название, автор и издательство непременно записаны, как и день, когда он наткнулся на эту книгу. Тут была и библиография по крайней мере на дюжине языков, включая китайский и персидский.

Меня ужасно заинтересовала одна странная карта; я хотел как-нибудь порасспросить его о ней, но так и не собрался. Насколько я мог судить, это была карта одной из областей Лимба, первого круга ада, составленная по описанию медиума во время спиритического сеанса. Она походила на топографическую карту дурного сна. Названия мест были написаны на языке, который вряд ли кто мог понять. Но Карен приложил их приблизительный перевод на отдельных листочках. «Примечания» гласили: «Нижеследующий перевод названий в четверичном декане Дева-чана предложен Де Квинси через мадам Икс. Говорят, Колридж перед смертью подтвердил их подлинность, но бумаги, в которых приведены его доказательства, в настоящее время утеряны». Единственное, что было известно об этой сумеречной области потустороннего мира, - это то, что в ее пределах собирались, вероятно воображаемо, тени столь разных и интересных личностей, как Пифагор, Гераклит, Лонгин, Вергилий, Гермес Трисмегист, Аполлоний Тианский, Монтесума, Ксенофонт, Ян ван Рейсбрюк, Николай Кузанский, Майстер Экхарт, св. Бернард Клервоский, Ашока Великий, св. Франциск Сальский, Фенелон, Чжуан-Цзы, Нострадамус, Саладин, Папесса Иоанна, св. Винсент де Поль, Парацельс, Малатеста, Ориген, а также кружок женщин-святых. Возникал вопрос: что объединяло это собрание душ? Что они обсуждали на таинственном языке мертвых? Может, великие проблемы, которые мучили их в земной жизни, были наконец разрешены? Хотелось знать, может, в общении между собой они достигли божественной гармонии? Воители, святые, мистики, мудрецы, маги, мученики, короли, чудотворцы… Какое собрание! Можно отдать все на свете за то, чтобы лишь день один провести с ними! Но по какой-то мистической причине я так и не спросил Карена о карте. Впрочем, я вообще мало разговаривал с ним о том, что прямо не касалось нашей работы, во-первых, потому, что он сам этого никогда не делал; во-вторых, потому, что затронуть даже пустячный вопрос значило дать ему повод к нескончаемым разглагольствованиям; в-третьих, меня просто приводила в ужас его необъятная, по всей видимости, эрудиция. Я довольствовался тем, что листал книги в его богатейшей библиотеке. Он, без сомнения, свободно читал на греческом, латинском, древнееврейском и санскрите, бегло - на дюжине живых языков, включая русский, турецкий и арабский. Одних названий книг в его библиотеке было достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Поражало, однако, то, что его невероятная эрудиция почти никак не проявлялась в наших с ним ежедневных разговорах. Порой у меня возникало такое чувство, что он считает меня полным невеждой. А то он вдруг ставил, приводя меня в замешательство, такие вопросы, на которые смог бы ответить разве что Фома Аквинекий. Порой он производил впечатление чрезмерно развитого ребенка. Он был почти начисто лишен чувства юмора и воображения. Внешне это был образцовый муж, который всегда готов потакать прихотям жены, всегда рад услужить ей, всегда заботлив и надежен, а временами в хорошем смысле галантен. Я постоянно спрашивал себя, каково быть замужем за этой живой счетной машиной. В случае Карена все происходило по расписанию. Совокупление, несомненно, тоже. Может быть, в его картотеке хранилась тайная карточка, напоминавшая, в какие дни должно совокупляться, с заметками о результатах- духовных, моральных, ментальных и физиологических.

Однажды он застал меня с книгой Эли Фора в руках, которую я обнаружил в его библиотеке. Я только что прочел первый абзац главы об «Истоках греческого искусства»: «Лишь при условии, что мы уважаем руины, что мы не перестраиваем их, что, вопросив, какую тайну они скрывают, оставляем их покрываться прахом веков и человеческим прахом, наслоениями отходов, кои когда-то были растениями и народами, этой опадающей листвою вечности, - лишь при этом условии их судьба может взволновать нас. Посредством их мы прикасаемся к глубинам нашей истории точно так же, как через скорби и страдания, сформировавшие нас, приникаем к корням жизни. Созерцание руин причиняет боль только тому, кто не способен ощутить своей с ними связи из-за участия в агрессии настоящего…» подошел» едва я кончил читать абзац.

- Ну и ну! - воскликнул он. - Ты читаешь Эли Фора?

- Почему бы нет? - Мне было непонятно его изумление.

Он поскреб в затылке, помялся и неуверенно ответил:

- Не знаю, Генри… Никогда не думал… А, черт! Тебе действительно это интересно?

- Интересно? - переспросил я. - Это просто потрясающе.

- Какое место ты читаешь? Он взял у меня книгу. - А, понимаю. - Он прочитал абзац вслух. - Хотелось бы иметь время на такие книги, но для меня это слишком большая роскошь.

- Не понимаю.

- Такие книги нужно запоем читать в юности, - вздохнул Карен. - Это, видишь ли, чистая поэзия, которая требует к себе особого отношения. Ты счастливчик, что у тебя есть на это время. Ты все такой же эстет.

- А ты?

- Я, наверное, просто рабочая лошадь. На своих Мечтах поставил крест.

- Все эти книги. Он кивнул на полки, ты прочитал их?

- Большую часть. Некоторые отложил на потом, когда выдастся свободное время.

Я заметил у тебя несколько книг о Парацельсе. Я только пролистал их, но они заинтересовали меня.

Я ожидал, что он проглотит наживку, но нет, он лишь пробормотал себе под нос, что можно жизнь потратить, пытаясь понять смысл теорий Парацельса.

- А как насчет Нострадамуса? - спросил я, не оставляя надежды хоть немного раззадорить его.

К моему удивлению, лицо его неожиданно просветлело.

- Ну, это другое дело, - ответил он. А почему ты спрашиваешь? Ты читал его?

- Нострадамуса не читают. Я читал о нем. Что меня потрясло, так это «Посвящение» его маленькому сыну Цезарю. Это во многих отношениях невероятный документ. Есть у тебя минутка?

Он кивнул. Я встал, принес книгу и отыскал страницу, которая взволновала меня незадолго до этого.

- Вот, послушай, - сказал я, прочитал несколько самых замечательных абзацев и внезапно остановился. Здесь есть два места, которые… скажем так, смущают меня. Вот первое: «Месье Лепелетье (говорит автор вступительной статьи) полагает, что Commu Adveemet, или laveemet au regedes ges du commu, что я интерпретирую как «Пришествие плебеев», которое начинается со смертью Людовика XVI и простирается до царства Антихриста, - это главное, о чем пророчествует, Нострадамус». Позже я вернусь к этому месту. А вот второе: «Признанный духовидец, он (Нострадамус) обязан воображению, может быть, менее, чем кто-либо из людей подобного рода, какие только приходят на ум». - Я сделал паузу. - Как ты толкуешь эти места, если вообще как-нибудь толкуешь?

Карен помолчал, прежде чем ответить. Я подозревал, что он раздумывает, не будучи уверен, во-первых, стоит ли терять время на исчерпывающий ответ, а во-вторых, имеет ли смысл распинаться перед типом вроде меня.

- Ты же понимаешь, Генри, - заговорил он, - что просишь объяснить вещи в высшей степени сложные. Позволь сперва узнать, читал ли ты что-нибудь из Эвелин Андерхил или А.А. Уэйта? - Я помотал головой. Так я и думал, - продолжал он. - Ты, естественно, не спросил бы моего мнения, если бы не уловил существо этих мудрых утверждений. Я еще хотел спросить, если не возражаешь, понимаешь ли ты разницу между пророком, мистиком, духовидцем и предсказателем?

Я секунду поколебался и сказал:

- Не очень четко, но я понимаю, к чему ты клонишь. Думаю, однако, что, будь у меня время поразмыслить, я бы смог ответить тебе.

- Ладно, не будем сейчас останавливаться на этом, - сказал Карен. - Я просто хотел проверить, насколько ты подкован, что ты вообще знаешь

- Считай, что ничего, - поморщился я. Все эти разговоры вокруг да около начинали мне надоедать.

- Ты должен извинить меня, - продолжал Карен, что я не сразу отвечаю на твой вопрос. Это не очень любезно, не так ли? Школярская привычка, наверное. Видишь ли, Генри… Ум - это одно, я имею в виду прирожденный ум. А знания - это другое. Я бы сказал, знания и систематические занятия, потому что они идут рука об руку. У тебя в голове мешанина - нахватался всего и отовсюду. У меня за плечами строгая научная школа. Говорю это к тому, чтобы ты понял, почему я пустился в предварительные объяснения, а не отвечаю по сути. Так что мы разговариваем на разных языках, ты и я. В каком-то смысле ты - прости за сравнение! - высокоразвитый варвар. Твой Ай Кью, возможно, столь же высок, как у меня, а может, и выше. Но наш подход к познанию диаметрально противоположен. Оттого что я получил строгое научное образование, я вполне могу поставить под сомнение твою способность понять мои объяснения. Ты, со своей стороны, скорее всего думаешь, что я просто сотрясаю воздух, занимаюсь казуистикой, демонстрирую эрудицию.

Я прервал его.

- Это все твои предположения, - сказал я. - Ничего такого я не думаю. Мне все равно, какой у тебя подход, пока ты ясно объясняешь.

- Я так и знал, что ты это скажешь, старик. Для тебя все просто, все на поверхности. Но не для меня! Пойми, меня учили откладывать подобного рода вопросы, пока не станет ясно, что ответ невозможно найти иначе как… Однако ты не это хотел услышать, не правда ли? Итак… Что конкретно ты хотел узнать? Это необходимо представлять совершенно точно, иначе мы залезем в такие дебри…

Я еще раз прочитал второе утверждение, сделав ударение на словах «менее обязан воображению».

И, сам себе удивившись, тут же добавил:

- Ладно, оставим это, мне уже все понятно.

- Понятно? - вскричал Карен. - Ха! В таком случае объясни мне, можешь?

- Попытаюсь, - смутился я, - хотя ты должен учитывать, что одно дело - понимать что-то самому, другое - объяснять кому-то еще. (Получи той же монетой, подумал я.) И с неподдельной серьезностью начал: - Будь ты пророком, а не статистиком и математиком, я бы сказал, что у вас с Нострадамусом есть нечто общее. Я имею в виду подход. Искусство пророчества - это дар, то же самое и математические способности, если можно так выразиться. Нострадамус, похоже, отказался использовать свой природный дар обычным образом. Как ты знаешь, он выражал свои мысли, касающиеся не только астрологии, но и искусства магии, в стихах. Он обладал знаниями скрытыми или запретными для ученого. Он был не только врач, но и психолог. Короче говоря, он обладал столь разнообразными и равноценными талантами, что это сковывало его, мешало свободному полету. Он ограничил себя - я специально так говорю - одним, подобно ученому. В своих одиноких полетах он поднимался от одного горизонта к другому с рассчитанной точностью, всегда вооруженный приборами, картами, таблицами и тайными шифрами. Какими бы фантастическими ни казались нам его пророчества, сомневаюсь, что они - плод его видений и грез. Они были вдохновенными, тут нет сомнений. Но есть веские основания верить, что Нострадамус намеренно не давал волю своему воображению. Он судил объективно, так сказать, даже (как ни парадоксально это может звучать) находясь в трансе. Откровенно личная сторона его труда… не решаюсь назвать это творением… проступает в зашифрованное, в иносказательности его прорицаний, причину которой он раскрывает в «Посвящении» Цезарю, своему сыну. Бесстрастный тон, каким здесь говорится о природе этих откровений, никак нельзя отнести на счет скромности Нострадамуса. Он подчеркивает, что веровать следует в Бога, а не в него! Так вот, подлинный духовидец стал бы яро отстаивать откровения, ниспосланные ему; он поспешил бы или пересоздать мир в соответствии с божественной мудростью, от которой вкусил, или отождествить себя с Создателем. Пророк, который еще большего мнения о себе, использовал бы свое озарение, чтобы отомстить собратьям по цеху. Ты понимаешь, что это только мои смелые предположения. Быстро взглянув на него, я удостоверился, что он попался на крючок, и продолжил: - И вот я вдруг подумал, что начинаю понимать истинный смысл первого утверждения. Я имею в виду то место, где говорится о главной цели Нострадамуса, которая, как ты помнишь (в чем пытается убедить нас французский комментатор), состоит просто-напросто в желании придать исключительное значение Французской революции. Что касается меня, то я думаю: если Нострадамус имел какое-то тайное основание столь явно сосредоточиваться на этом событии, оно заключается в намерении показать, каким образом история может быть уничтожена. Фраза, подобная «а fi des temps», что она значит? Может ли действительно наступить конец времени? А если да, то не может ли это означать, что конец времени - это на самом деле наше начало? Нострадамус предсказывает наступление тысячелетнего царства Христа, к тому же в недалеком будущем. Я уже не уверен когда - то ли оно воспоследует за Судным днем, то ли будет предшествовать ему. Я также не убежден, простирается видение Нострадамуса до конца мира или нет. (Он, если мне не изменяет память, называет год как предельную точку своего видения.) Вряд ли он подразумевает, что оба события - Судный день и конец мира - произойдут одновременно. Человек не знает, когда наступит конец, в этом я убежден. Может наступить конец мира, но если так, то это будет мир, выдуманный учеными, но не мир, сотворенный Господом.

Когда наступит конец, мы заберем наш мир с собой. Не проси меня сказать, каким образом, я просто знаю, что так будет… Но подойдем к этой истории о конце с другой стороны. Все это может означать, как я теперь вижу, - и будь уверен, этого вполне достаточно! - возникновение нового и плодотворного хаоса. Живи мы в мифические времена, мы говорили бы об этом как о пришествии новых богов, подразумевая, если хочешь, власть нового и более высокого сознания, может быть, даже превосходящего сознание космическое. Я воспринимаю пророчества Нострадамуса как порождение аристократического духа. Они полны значения лишь для подлинных личностей… Возвращаюсь к «Пришествию плебеев» - извини, что я так многословен! Выражение, столь широко употребляемое сегодня - «простой человек», - кажется мне совершенно бессмысленным. Не существует такого зверя. Если в этой фразе есть вообще какой-то смысл, а я не сомневаюсь, что он есть, то, говоря о пришествии плебеев, Нострадамус имел в виду все то безликое и разрушительное или реакционное, которое ныне узурпировало власть. Чем бы ни был простой человек, несомненно одно - он полная противоположность Христу или Сатане. Само это понятие подразумевает отсутствие лояльности, отсутствие веры, отсутствие жизненного принципа - или хотя бы инстинкта. «Демократия» - неопределенное, пустое слово, просто означающее смуту которую простой человек воспроизводит внутри своего племени из поколения в поколение, которая неистребима, как сорняк. Можно также сказать, это мираж, иллюзия, фокус-покус. Ты задумывался когда-нибудь, что смысл этой фразы о конце истории может быть и таким- возвышение и власть тела без головы? Может быть, нам придется начать все заново с той точки, где остановился кроманьонец. Одно мне кажется совершенно очевидным, а именно: обещание гибели и разрушений, о которых столь мрачно говорится во всех пророчествах, основывается на твердом знании того, что исторический или мировой аспект в человеческой жизни вещь неустойчивая. Предсказатель знает, как, почему и где мы сошли с дороги. Далее, он знает: тут мало что можно сделать, насколько это касается всего человечества. Мы говорим: история должна идти по предначертанному пути. Это так, но только потому, что история - это миф, настоящий миф о падении человека, ставшем очевидным со временем. Погружение человека в мир иллюзорных представлений должно продолжаться до тех пор, пока не останется ничего иного, как выплывать на поверхность реальности - и жить в свете вечной истины. Люди духа постоянно призывают нас ускорить конец и начать все заново. Может быть, именно поэтому их называют параклитами или божественными заступниками. Утешителями, если хочешь. Они никогда не торжествуют перед лицом надвигающейся катастрофы, как это иногда бывает с обыкновенными пророками. Они указывают, и обычно примером собственной жизни, что можно сделать, чтобы прозреваемая ими катастрофа послужила божественным целям. То есть они показывают нам, тем из нас, кто чувствует в себе готовность к этому, как приспособиться, как существовать в гармонии с реальностью, которая неизменна и неуничтожима. Они взывают к…

Тут Карен сделал мне знак остановиться.

- Боже мой, старик, - воскликнул он, - как жаль, что ты не живешь в средние века! Ты стал бы великим философом. Ты же метафизик, ну и ну! Ты ставишь вопрос и отвечаешь на него мастерски, как истинный полемист. - Он остановился, чтобы перевести дух. - Скажи мне вот что, - он положил руку мне на плечо, - каким образом ты научился этому, откуда это у тебя? Скажи мне, не прикидывайся простачком. Ты знаешь, что я имею в виду.

Я замялся, забормотал что-то.

- Давай, давай! - подстегнул он.

Он ждал ответа с по-детски трогательной серьезностью. Единственное, что я мог, - это покраснеть, как свекла.

- Приятели тебя понимают, когда ты говоришь вот так? Или это происходит, только когда бываешь один?

Я рассмеялся. Как можно без смеха отвечать на подобные вопросы?

- Давай сменим тему.

Он молча кивнул, затем спросил:

-Но ты думал когда-нибудь найти достойное применение своим способностям? Насколько я вижу, ты убиваешь время на пустяки. Тратишь на идиотов вроде Макгрегора… и Макси Шнадига.

- Тебе может казаться так, - сказал я, слегка задетый, - а мне иначе. Знаешь, я не собираюсь становиться мыслителем. Я хочу писать. Хочу писать о жизни, такой, как она есть. Люди, самые разные люди - это мои хлеб и вино. Конечно, мне нравится болтать и о других вещах. Этот наш с тобой разговор -. нектар и амброзия. Я не говорю, что он никому ничего не дает, вовсе нет, но предпочитаю приберегать такого рода яства, чтобы наслаждаться ими наедине с самим собой. Понимаешь, в глубине души я всего лишь один из тех простых людей, о которых мы с тобой говорили. Разница в тем, что время от времени у меня бывают озарения. Иногда я думаю, что я - художник. И совсем уж редко, что даже мог бы стать духовидцем, но не пророком, не предсказателем. Свое послание я должен выразить иносказательно. Когда я читаю о Нострадамусе или Парацельсе, например, я чувствую себя в родной стихии. Но у меня иная судьба. Я буду счастлив, если когда-нибудь научусь рассказывать хорошие истории. Мне нравится идти, куда идется, не имея цели. Игра ради игры. А самое главное, я люблю этот мир людей, каким бы отвратительным, жалким и ужасным он ни был. Я не хочу отрываться от него. Может, писать мне нравится потому, что для этого необходимо чувство единения со всеми и каждым. Во всяком случае, я так считаю.

- Генри, - сказал Карен, - я только начинаю узнавать тебя. Мое представление о тебе было совершенно неверным. Мы должны поговорить еще - в другой раз.

Он извинился и ушел к себе в кабинет. Я сидел некоторое время, возбужденный нашим разговором. Потом машинально протянул руку и взял оставленную им книгу. Рассеянно раскрыл ее и прочитал: «Для божественного мира, который абсолютно универсален, Господь утвердит окончательный порядок; вероятное или полувероятное поручив добрым ангелам; третье же - ангелам злым». (Из «Посвящения» сыну Цезарю.) Эти строки несколько дней звучали во мне, как песня. Я очень надеялся, что Карен снова зайдет поболтать наедине, и мы обсудим задачу добрых ангелов. Но на третий день приехала его мать со своим давним другом, и наши разговоры приняли совершенно иной характер.

Мать Карена! Грандиозная личность, соединившая в себе матриарха, гетеру и богиню. Она обладала всем, чем был обделен Карен. Что бы она ни делала, от нее исходила сердечная теплота; ее звонкий смех разрешал все проблемы, и ты чувствовал, что на нее можно положиться, довериться ей, чувствовал ее благожелательность. Уверенная в себе, она тем не менее не была ни заносчивой, ни агрессивной. Мгновенно догадываясь, что ты собираешься сказать, она одобрительно кивала головой, прежде чем ты успевал раскрыть рот. Это был чистый, сияющий дух, заключенный в восхитительнейшем из тел.

Человек, с которым она приехала, был добряк и идеалист, время от времени пытавшийся пройти в губернаторы и каждый раз терпевший поражение. Он со знанием дела и проницательно высказывался о международных делах, причем всегда спокойно и со скрытым юмором. Он входил в группу сопровождающих, когда Вильсона принимали в Версале, он знавал Сматса из Южной Африки и дружил С Юджином В. Дебсом. Он переводил малоизвестных досократиков, был специалистом по шахматам и написал книгу о возникновении и эволюции этой игры. Чем дольше он говорил, тем большее впечатление производила на меня многогранность его личности. Взять хотя бы места, где он побывал! Тибет, Аравия, Восточные острова, Тьерра-дель-Фуэго, озеро Титикака, Гренландия, Монголия. А каких друзей он обрел -самых несхожих - за время своих путешествий! Называю по памяти: Киплинг, Марсель Пруст, Метерлинк, Рабиндранат Тагор, Александр Беркман, архиепископ Кентерберийский, граф Кисерлинг, Анри Руссо, Макс Жакоб, Аристид Бриан, Томас Эдисон, Айседора Дункан, Чарли Чаплин, Элеонора Дузе…

Сидеть с ним за одним столом было все равно что присутствовать на пиру у Сократа. Ко. всему прочему он был знаток по части вин. Он следил, чтобы мы как следует ели и пили, и не забывал приправлять обед занимательными историями: о великих моровых поветриях, скрытом смысле алфавита ацтеков, военной стратегии Аттилы, чудесах, совершавшихся Аполлонием Тианским, о жизни Садакиши Хартмана, оккультных учениях друидов, механизме действий финансовой клики, правящей миром, видениях Уильяма Блейка и тому подобном. Он говорил о мертвых, как о живых, - с той же нежностью, словно они были его закадычные приятели. Он чувствовал себя как дома в любом уголке земли, во всех эпохах. Ему были ведомы повадки птиц и змей, он был экспертом по конституционному праву и шахматным композициям, автором трактатов о перемещении континентов, по международному праву, баллистике и целительству.

Мать Карена была тем ингредиентом, без которого обед показался бы пресен. Она смеялась звонко и заразительно. Не имело значения, о чем заходил разговор, всякую тему она превращала в лакомство своими комментариями. Ее эрудиция мало в чем уступала эрудиции ее принца-консорта, но проявлялась естественно, никого не подавляя. Карен походил на подростка, который еще не начал жить самостоятельно. Мать обращалась с ним как с ребенком. То и дело она говорила ему, какой он дурень. «Тебе нужен отдых», - советовала она. «Тебе следовало бы иметь уже пятерых детей». Или: «Почему ты не поедешь в Мексику на несколько месяцев, чтобы встряхнуться?»

Что до нее самой, то она собиралась совершить путешествие в Индию. В прошлом году она побывала в Африке - не ради большой охотничьей игры, но как этнолог. Она проникала в места, где еще не ступала нога белой женщины. Она была смелой, но не до безрассудства. Могла приспособиться к любым обстоятельствам, выносила тяготы, которые заставляли отступить даже представителей сильного пола. Ее вера и надежда были несокрушимы. Встреча с ней обогащала любого человека. Порой она напоминала мне тех полинезийских женщин королевской крови, которые еще сохранились на отдаленных тихоокеанских островах - последних осколках земного рая. Это была мать, которую я хотел бы выбрать себе, прежде чем оказаться в утробе. Мать, в ком персонифицировались основные элементы нашего бытия, в ком земля, море и небо пребывали в гармонии. Она вела свое происхождение от великих сивилл, воплощая в себе миф, сказание и легенду. Глубоко земная, она тем не менее жила в ином измерении. Она, казалось, могла управлять своим разумом, то раздвигая, то сужая его границы. И сложнейшие вещи постигала с той же легкостью, что и ничтожные. Она обладала крыльями, плавниками, хвостом, когтями и жабрами. Она была из племени птиц и земноводных. Понимала все языки, как ребенок. Ничто не могло охладить ее пыл, отравить ее безудержную радость. Один взгляд на нее вселял в вас мужество. Все проблемы переставали существовать. Она была крепко связана с реальностью, но с реальностью божественной.

Впервые в жизни мне привелось лицезреть Мать. Меня никогда не привлекали изображения Мадонны: они были слишком сияющими, слишком бесплотными, слишком отрешенными, слишком неземными. У меня сложился собственный образ - печальный, более плотский, более таинственный, более убедительный. Я не ждал, что когда-нибудь увижу его воплощенным в конкретной женщине. Я предполагал, что женщины подобного типа существуют, но только где-нибудь на краю света. Я чувствовал, что в прежние времена они были - в Этрурии, Древней Персии, в золотую эпоху Китая, на Малайском архипелаге, в легендарной Ирландии, на Иберийском Полуострове, в далекой Полинезии. Но встретить одну из таких женщин - во плоти, в обычной обстановке, обедать с ней, говорить, смеяться - нет, о таком я даже не мечтал.

Каждый день я изучал ее заново. Каждый день я ждал, что чары развеются. Но нет, с каждым днем она росла в моих глазах, еще более чудесная, еще более реальная, какими бывают Только сны, когда мы все крепче и крепче запутываемся в их тенетах. Я отринул прежнее свое представление о том, что значит быть человеком, настоящим человеком, человеком в высшем смысле этого слова, совершенным. Больше не было необходимости ждать появления сверхчеловека. Границы человеческого мира внезапно стали беспредельными, нам снова говорили: для вас нет невозможного. Все, что от нас требовалось, ясно видел я теперь, - это реализовать то, что дано нам природой. О потенциальных возможностях человека рассуждают так, будто это нечто противоположное тому, как человек проявляет себя. В матери Карена я увидел, как расцветает эта потенциальная личность, наблюдал за ее высвобождением из грубой внешней оболочки, в которой она заточена. Я понял, что являюсь свидетелем этой метаморфозы и она - самое свидетельство силы жизни. Я увидел женское начало, побежденное началом человеческим. Понял, что более высокий талант человечности пробудил и более обостренное чувство реальности. Понял, что, наливаясь жизненной силой, воплощаясь, оно становится еще ближе нам, еще нежнее, еще необходимее. Высшее существо более не является далеким, недоступным, абстрактным, как я когда-то полагал. Совсем напротив. Лишь оно способно пробудить в нас оправданную жажду, жажду превзойти себя, став по-настоящему самим собой. В присутствии высшего существа мы открываем в себе великие возможности; мы не стремимся походить на эту личность, мы просто горим желанием показать самим себе, что наша суть действительно та же, что их суть. Мы бросаемся приветствовать наших братьев и сестер, зная наверняка, что все мы одна семья…

Увы, визит его матери и ее приятеля продолжался лишь три дня. Не успели они уехать, как Карен решил, что всем нам следует вернуться в город, - у него были какие-то дела. Он считал, что было бы неплохо сходить всем вместе в театр, посетить концерт-другой, а потом вернуться на взморье и взяться за работу по-настоящему. Я понял, что визит матери совершенно выбил его из колеи.

То, что он называл своей городской квартирой, представляло жуткий кавардак. Бог знает сколько времени она не видела щетки. На кухне - горы немытой посуды, объедки, грязь, копившиеся не одну неделю. Кишмя кишели мыши, муравьи, прусаки, клопы и прочая нечисть. На столах, кроватях, креслах, низких широких диванах, комодах навалены были бумаги, раскрытые папки, картотечные карточки, диаграммы, статистические таблицы, всякого рода инструменты. Стояло по крайней мере пять откупоренных бутылок с чернилами. Среди груд писем валялись недоеденные сандвичи. И окурки повсюду - сотни окурков.

В квартире была такая помойка, что Карен с женой решили переночевать в отеле. Они вернутся завтра к обеду, после того как мы здесь приберемся. Я еще должен был, насколько возможно, привести в порядок его картотеку.

Мы были так рады остаться наконец одни, что не стали возражать против такой повинности. Я перехватил у Карена десятку, чтобы нам перекусить где-нибудь. Как только они скрылись, мы отправились обедать, и пообедали на славу. В итальянском ресторанчике, с добрым красным вином.

Возвращаясь в квартиру, мы еще на лестнице почувствовали вонь.

- Не станем ничего трогать, - сказал я Моне. - Давай сейчас ляжем спать, а утром смоемся. Я по горло сыт всем этим.

- Ты не думаешь, что нужно хотя бы дождаться их и сказать, что мы уходим?

- Напишем записку. Лишнюю минуту не могу здесь оставаться, так все опротивело. Не думаю, что мы им что-то должны.

Битый час мы прибирались в спальне, чтобы можно было более-менее сносно переночевать. Ко всему прочему спать пришлось на грязных простынях. В этой квартире ничего не работало, что ни возьми. Опустить шторы было не легче, чем решить математическую задачу. Я пришел к выводу, что эта парочка страдала легкой формой помешательства. Я уже собрался лечь, как заметил на полке над кроватью целый ряд шляпных и обувных коробок. На каждой был проставлен индекс, указывавший размер, цвет и состояние содержимого. Я открыл их, чтобы убедиться, действительно ли в них шляпы и обувь. И убедился. Причем то и другое было в таком состоянии, что впору только нищим отдать. Это было последней каплей.

- Говорю тебе, - простонал я, - этот парень спятил. У него не все дома.

Мы поднялись ни свет ни заря: заели клопы. Наскоро приняли душ, тщательно обследовали одежду, проверяя, не нашла ли в ней приют какая-нибудь кусачая дрянь, и приготовились удрать. У меня было подходящее настроение, чтобы написать записку. Я решил, что это должна быть всем запискам I записка, потому что больше не собирался когда-нибудь встречаться с этой парой. Я огляделся в поисках подходящего размера бумаги. Заметив на стене карту, я содрал ее, взял половую щетку и, окунув конец в банку с краской, вывел прощальные слова здоровенными каракулями, так что можно было прочитать с тридцати ярдов. Смахнув с большого письменного стола все, что на нем было, на пол, я расстелил карту и посредине навалил самых древних, самых вонючих отбросов. Я был уверен, что такое послание Карен не сможет не заметить. Я бросил последний взгляд на квартиру, словно желая надолго запомнить это зрелище, и направился к двери. Но тут же вернулся, почувствовав необходимость сделать кое-что еще -, написать постскриптум к своему посланию. Выбрав остро заточенный карандаш, я приписал микроскопическим почерком: «Для картотеки на литеру «с»: скарлатина, свежесть, сексуальность, Сьерра-Мадре-де-Чапас, ступор, серпантин, смех сардонический, слоновья лепеха, симекс лектулариус (клоп постельный), сороконожки, сколопендры, саркофаг, сатин, свинство, соль магниевая, сейба, сквалыга, скопец, спицы вязальные, склонность к обжорству, синус, семья, сдвинуться, свирель, семядоли, свалка, седалище, семяизвержение, сорокопут, Сивилла, Сеченьи - и кетчуп «Синяя этикетка».

Единственное, о чем я сожалел, спускаясь с Моной по лестнице, - это что не мог оставить на столе еще и визитную карточку.

Мы с легкой душой позавтракали в передвижной закусочной напротив городской тюрьмы, обсуждая будущее, где нас совершенно ничего не ждало.

Почему бы тебе не пойти днем в кино? - предложила Мона. - Я отправлюсь в Хобокен или еще куда-нибудь, может, удастся что перехватить. Встретимся у Ульриха, за обедом - что скажешь?

- Прекрасно, - согласился я, - но что мне делать сейчас? Ты понимаешь, что еще только восемь часов?

- Почему не пойти в зоопарк? Поезжай туда на автобусе. Это пойдет тебе на пользу.

Она не могла бы придумать ничего лучше. Настроение у меня было подходящее, как раз чтобы посмотреть на животный мир. То, что в этот безбожно ранний час я был свободен как ветер, породило во мне ощущение превосходства. Сяду себе на империале и буду поглядывать вниз на озабоченных тружеников, мчащихся по заведенному маршруту на работу.