Плексус

«Переночуйте у нас, - умолял он, - а утром скажешь, что надумал».

Чтобы не оставалось недомолвок, он объяснил, что кроме обязанностей секретаря и переписчика, которые мне придется выполнять, я мог бы помогать ему достраивать дом. Я откровенно предупредил, что строитель из меня никудышный, но он отмахнулся, сказав, мол, это не важно. После интеллектуальной работы одно удовольствие будет заняться чем-то более приземленным. Он называл это активным отдыхом. К тому же дом - на взморье: можно поплавать, поиграть в мяч, может, даже немного покататься на каноэ. Как бы между прочим он упомянул о своей библиотеке, коллекции пластинок, о шахматах, словно желая сказать, что нас ожидают все удовольствия роскошного клуба.

Разумеется, наутро я объявил, что согласен. Мона была в восторге. Она не просто хотела, она жаждала помогать жене Карена делать грязную работу. «Хорошо, - сказал я, - попытка не пытка. Хуже нам не будет».

Мы отправились на поезде в Фар-Рокавей. Всю дорогу Карен беспрерывно говорил о своей работе. Я понял, что он пишет книгу по статистике. Послушать его, так она представляла исключительный вклад в сию науку. Он собрал огромное количество данных, настолько огромное, что, признаться, я пришел в ужас, еще не успев и пальцем шевельнуть. В своей обычной манере Карен вооружился всяческими штучками, устройствами и приспособлениями, которыми, как заверил он меня, я в два счета научусь пользоваться. Одним из этих устройств был диктофон. По словам Карена, он нашел, что удобнее диктовать безликому механизму, чем секретарю. Может, конечно, случиться, что надо будет продиктовать что-то напрямую, тогда я смогу отстучать это на машинке. «Об ошибках можешь не беспокоиться», - добавил он. Должен признаться, я несколько приуныл, узнав о диктофоне. Однако ничего не сказал, только улыбнулся и продолжал слушать, как Карен разливается соловьем.

О чем он забыл сказать, так это о москитах.

Он показал, где мы будем спать, - крохотную кладовку, в которой едва помещалась скрипучая кровать. Как только я увидел сетку над кроватью, я понял, что нас ожидает. Это началось сразу, в первую же ночь. Ни Мона, ни я не сомкнули глаз. Карен попытался отшутиться, посоветовав денек-другой поболтаться без дела, пока не привыкнем. Прекрасно, подумал я. Чрезвычайно любезно с его стороны. Вот истинный джентльмен, питомец Оксфорда, а что, разве нет? Но и на вторую ночь мы не спали, хотя натянули москитную сетку над кроватью, хотя намазались мазью с головы до пяток, как участники заплыва через Ла-Манш. На третью ночь пришлось жечь какую-то китайскую дрянь. Перед рассветом, когда мы окончательно вымотались, когда нас просто трясло, мы задремали. А едва встало солнце, нырнули в волны прибоя.

Тем же утром после завтрака Карен заявил, что пора бы нам всерьез приступить к делу. Его жена увела Мону, чтобы растолковать ей ее обязанности. Почти целое утро ушло у Карена на объяснение того, как пользоваться разнообразными приспособлениями, неоценимыми, как он считал, в его работе. У него скопилась настоящая гора диктофонных записей, которые мне предстояло перепечатывать на машинке. Что касается таблиц и графиков, линеек, компасов и угольников, логарифмических линеек, системы подшивки и хранения материала и еще тысячи и одной мелочи, каковые мне нужно было освоить, с этим можно было подождать несколько дней. Я должен был разгребать груду диктофонных записей, после чего, если еще не окончательно стемнеет, помогать ему крыть крышу.

Никогда не забуду первый день, проведенный за этим чертовым диктофоном. Я думал, что с ума сойду. Это было все равно что пытаться одновременно управлять швейной машинкой, телефонным коммутатором и виктролой. Нужно было задействовать сразу и руки, и ноги, уши и глаза. Естественно, первые десять страниц получились абсолютно бессмысленными. Я не только ошибался, но одни фразы пропускал целиком, другие начинал с середины или ближе к концу. Жаль, не сохранилось копии тех страниц, что я напечатал в первый день, - их можно было поставить в один ряд с абракадаброй Гертруды Стайн. Когда же я расшифровывал правильно, то сам не понимал ни слова. Вся та терминология, не говоря уже о тяжелом, деревянном слоге, звучала для меня как тарабарщина. С таким же успехом я мог записывать телефонные номера.

Карен, словно опытный дрессировщик, обладающий безграничным терпением и упорством, сделал вид, что я справляюсь не так уж плохо. Он даже пытался развеселить меня, зачитав некоторые из моих корявых фраз. «Немного терпения, - сказал он, - и все у тебя получится». И добавил, чтобы подсластить пилюлю: «Мне, право, неудобно, Генри, что я попросил тебя выполнить эту работу. Ты не представляешь, как я ценю твою помощь. Не знаю, что бы я делал, если б ты отказался». То же самое он говорил бы, давая мне уроки джиу-джитсу, в чем, думаю, он был мастер. Я так и видел, как он помогает мне подняться на ноги, после того как я пролетел от его приема футов двадцать по воздуху, и заботливо говорит: «Прости, старина, но через несколько дней у тебя все будет получаться. Просто не мог устоять. Не слишком ушибся?»

Чего мне больше всего не хватало, так это доброй выпивки. Но Карен почти не пил. Когда ему нужна была разрядка, он направлял свою энергию на другой вид работы. Работа была его пунктиком. Он работал, даже когда спал. Говорю это серьезно. Потерпев неудачу в каком-то вопросе, он оставлял его подсознанию, чтобы оно решило его ночью.

Самое большее, на что я смог его расколоть, - бутылка колы. Но и ею не мог насладиться в покое, поскольку, пока я лениво отхлебывал напиток, он объяснял, что предстоит делать завтра. Особенно меня раздражала его манера объяснять. Он был из тех идиотов, которые считают, что диаграммы помогают что-то понять. По мне, всякая таблица или диаграмма только помогают окончательно запутаться. Мне нужно вывернуться наизнанку, чтобы разобраться в простейшей схеме. Я пытался втолковать это ему, но он продолжал уверять, что мне не хватает образования, что немного настойчивости - и скоро я буду разбираться в таблицах и диаграммах с легкостью и удовольствием. «Это как математика», - сказал он.

- Но я ненавижу математику, - запротестовал я.

- Не следует говорить подобные вещи, Генри. Как можно ненавидеть то, что приносит пользу? Математика - это лишь инструмент, который служит нам. - И он принялся разглагольствовать ad nauseam (До тошноты лат.) о чудесах и преимуществах науки, к которой я не испытывал ни малейшего интереса. Однако я всегда умел слушать. И я уже обнаружил, всего за какие-то несколько дней, что единственный способ отлынивать от работы - это вовлечь его в подобную бесконечную дискуссию. Видя, что я благожелательно внимаю ему, он воображал, что и впрямь пробудил во мне интерес. Время от времени я подкидывал ему какой-нибудь вопрос, чтобы еще на несколько минут отсрочить неизбежное начало каждодневной каторги. Конечно, все его рассуждения о математике не производили на меня ни малейшего впечатления, в одно ухо влетая, в другое вылетая.

- Ты ж видишь, - говорил он со всей серьезностью слабоумного, - это совсем не так сложно, как кажется. Опомниться не успеешь, как я сделаю из тебя математика.

Между тем Мона проходила свою науку на кухне. Весь день оттуда доносился грохот посуды. Я не понимал, чем, черт возьми, они там занимаются. Это было похоже на генеральную уборку. Вечером в постели я узнал, что у Лотты, жены Карена, грязной посуды скопилось за неделю. Она явно не любила домашней работы. Артистическая натура. Карен не жаловался. Он сам хотел, чтобы она была артистической натурой - то есть после того, как она управится по хозяйству и поможет ему во всем, в чем только можно. Сам он носу не казал на кухню. Он не замечал, чистые ли тарелки и вилки, как не обращал внимания на то, что ему подают. Он ел без всякого удовольствия, только чтобы утолить голод, а закончив, отодвигал тарелку и принимался что-нибудь подсчитывать прямо на скатерти, если же скатерти не было, то на столешнице. Он все делал неторопливо и с невыносимой методичностью, и одно это способно было довести меня до бешенства. Где бы он ни устраивался работать, вокруг него вечно были грязь, беспорядок и масса ненужного хлама. Чтобы найти что-то, ему надо было переворошить всю груду на столе. Если нож оказывался грязным, он медленно и тщательно вытирал его краем скатерти или носовым платком. Он никогда не выходил из себя, не раздражался. Был невозмутим, упорен, как неумолимо движущийся ледник. Порой в его пепельнице дымились сразу три сигареты. Он не расставался с сигаретой даже в постели. По всему дому кучками, как овечьи катышки, валялись окурки. Его жена тоже была заядлой курильщицей, смолила сигарету за сигаретой. В куреве недостатка не было. Другое дело - еда. Кормежка была скудной и отвратительной. Мона, разумеется, предложила Лотте освободить ее от тяжкой обязанности готовить, но та не желала об этом слышать. Вскоре мы поняли почему. Она была страшной скупердяйкой. Боялась, что Мона приготовит что-нибудь роскошное, от чего слюнки потекут. И она была чертовски права! Нас преследовало неотвязное желание захватить кухню и устроить себе грандиозное пиршество. Мы неустанно молились, чтобы они уехали в город на несколько дней, и мы бы могли осуществить заветную мечту - наесться до отвала.

- Я бы, - вздыхала Мона, г не отказалась сейчас от хорошего куска ростбифа.

- А мне, пожалуйста, цыпленка… или чудесную жареную утку.

- И со сладким картофелем, для разнообразия.

- Не возражаю, дорогая, только не забудь: побольше отличной густой подливки.

Это было похоже на бадминтон. Мы перебрасывались воображаемыми блюдами, как два голодных павлина. Если б только наших хозяев куда-нибудь унесло! Господи, нас только что не тошнило от одного вида банок с сардинами и ананасами, от пакетиков картофельных чипсов. Они оба вечно что-нибудь грызли, точно мыши. Ни глоточка вина в доме, ни капли виски. Ничего, кроме колы и сарсапариля.

Не хочу сказать, что Карен был скрягой. Нет, просто он ничего не замечал, погруженный в свою работу. Когда я как-то сказал ему, что мы ходим полуголодные, он был потрясен. «Чего бы вам хотелось?» - спросил он. И тут же бросил работу, попросил у соседа машину и помчал нас в город, где мы ходили из магазина в магазин, закупая провизию. Это была типичная его реакция. Всегда он бросался из одной крайности в другую. Таким способом он хотел, верю, что вполне неосознанно, чтобы ты сам себе стал чуточку противен. Этим он словно говорил: «Жратва? Это все, что тебе нужно? Пожалуйста, мы накупим горы жратвы, хватит, чтобы накормить лошадь». Был и другой намек в его чрезмерной готовности угодить. «Ты голоден? Ну, это пустяк. Разумеется, мы сможем тебя накормить. Я думал, тебя беспокоит что-то более серьезное».

Его жена, конечно, пришла в смятение, увидев, сколько мы привезли продуктов. Я попросил Карена не говорить Лотте, что мы вечно голодны. Поэтому он прикинулся, что делает запасы на черный день. «В кладовке становится пустовато», - объяснил он. Но когда добавил, что Мона желает приготовить нам обед, у Лотты вытянулось лицо. Самообладание на миг изменило ей, и в глазах появилось выражение ужаса, как у скряги, когда покушаются на его кубышку. И снова Карен принял удар на себя. «Дорогая, я подумал, ты будешь рада, если кто-нибудь для разнообразия подменит тебя на кухне. Судя по всему, Мона прекрасно готовит. Сегодня вечером у нас будет филе миньон - замечательно, правда?» Лотте, естественно, пришлось изобразить необычайную радость.

Мы закатили роскошный обед. На гарнир кроме картофельного пюре с жареным луком были еще молодая кукуруза, свекла, брюссельская капуста и в придачу фаршированные оливки и редис. Все это мы запивали красным и белым вином, лучшим, какое смогли найти. Затем последовали три вида сыра и земляника со сливками, а под занавес - превосходный кофе, который я приготовил сам, отличный крепкий кофе со щепоткой цикория. Единственное, чего не хватало, - это хорошего ликера и гаванских сигар.

Карен был в восторге от обеда. Его было не узнать. Он шутил, рассказывал забавные истории, смеялся до упаду и ни разу не упомянул о работе. Под конец он даже попробовал запеть.

- Недурно, да? - сказал я.

- Генри, нам следует почаще устраивать нечто подобное, - откликнулся он и поглядел на Лотту, ожидая, что она поддержит. По ее лицу поползла трещина скорбной улыбки. Видно было, что она лихорадочно подсчитывает, во что обошлось наше пиршество.

Внезапно Карен резко отодвинул стул и встал из-за стола. Я испугался, что он сейчас вытащит свои таблицы и диаграммы. Но он вышел в другую комнату и моментально вернулся с книгой в руках. Помахав ею у меня перед носом, он спросил:

- Ты вот это читал когда-нибудь, Генри?

Я взглянул на название:

- Нет. Даже не слыхал о такой книге.

Карен протянул книгу жене и попросил прочитать страничку-другую. Ожидая услышать что-нибудь занудное, я инстинктивно потянулся к бутылке, чтобы налить себе.

Лотта с торжественным видом листала страницы, ища какое-нибудь из любимых мест.

- Да читай, где открылось, - сказал Карен, - там любое место сущий перл.

Лотта перестала наконец шелестеть страницами и взглянула на нас. Ее было не узнать. Впервые я видел у нее такое просветленное лицо. Даже голос у нее изменился. Перед нами была чтица-декламаторша.

- Глава третья, - произнесла она, - из «Золотого горшка» Джеймса Стивенса.

- Обожаю эту книгу! - перебил ее Карен, ликуя, отъехал с креслом назад и водрузил ножищи на подлокотник свободного кресла. - Сейчас вы услышите нечто.

- Диалог между Философом и фермером по имени Михол Макмураху. Они только что поприветствовали друг друга, - объявила Лотта и принялась читать.

«А где другой?» - спросил он (фермер).

«А?» - откликнулся Философ.

«Вышел небось?»

«Может, и вышел», - мрачно ответил Философ.

«Обойдемся без него, - продолжал посетитель, - у вас у самого хватает мозгов управляться с лавкой. Я вот чего пришел: хочу спросить вашего честного совета насчет стиральной доски моей жены. Доска у нее всего два года, и последний раз она ее доставала, когда стирала мою воскресную рубаху и свою черную кофточку с такими красными штучками - ну, вы знаете».

«Не знаю», - сказал Философ.

«Не важно. Доска-то исчезла, и жена говорит, что ее или феи утянули, или Бесси Хэнниган - знаете Бесси Хэнниган? У нее еще бакенбарды, как у козла, и одна нога короче другой».

«Не знаю», - повторил Философ.

«Не важно, - сказал Михол Макмураху. - Так вот, не брала она ее, Бесси Хэнниган то есть, потому как вчера моя жена вызвала ее на улицу и трепалась с ней два часа, а я тем временем все перевернул у нее в доме - не было там доски».

«И не должно было быть», - заметил Философ.

«Может, ваша честь скажет, где ж она в таком разе?»

«Может, скажу, - проговорил Философ. - Ты слушаешь?»

«Ну да», - кивнул Михол Макмураху.

Философ подвинул стул ближе, так что уперся коленями в посетителя. Возложил руки на колени Михола Макмураху…

«Мытье - замечательный обычай, - изрек он. - Нас моют, когда мы приходим в мир и когда уходим из него, и никакого нам от этого удовольствия в первый раз, и никакой прибыли в последний».

«Истину говорите, сэр», - поддакнул Михол Макмураху.

«Многие считают, что всяческое мытье сверх этих двух случаев исключительно дело привычки. Далее, привычка есть некое повторяющееся действие, она - отвратительнейшая вещь, и от нее очень трудно избавиться. Поговорка авторитетней предписания, и дурацкие затеи предков для нас важнее здоровья потомков».

В этом месте Карен прервал жену и поинтересовался, как нам нравится отрывок.

- Ничего не скажешь, здорово, - ответил я. - Пусть продолжает!

- Продолжай! - велел Карен, устраиваясь поудобнее.

Лотта принялась читать дальше. Она прекрасно владела голосом и умело подражала деревенской речи. Диалог становился все забавнее и забавнее. Карен начал хихикать, а потом разразился истерическим хохотом. Слезы катились по его лицу.

- Осторожнее, Карен, - взмолилась Лотта, откладывая на секунду книгу. - А то опять начнешь икать.

- Плевать, - ответил Карен, - книжка того стоит.

- Но помнишь, последний раз это кончилось тем, что пришлось вызывать врача.

- Ну и что? Я хочу дослушать до конца. - И он снова оглушительно захохотал. Было страшновато слушать, как он смеется. Он совершенно не владел собой. Интересно, подумал я, мог бы он плакать так же искренно. Это было бы зрелище не для слабонервных.

Лотта дождалась, когда он успокоится, и дочитала диалог.

«Вы слыхали, сэр, как Подин Маклафлин поймал рыбу полицейским шлемом?»

«Нет, не слышал, - ответил Философ. - Первый человек, который помылся, возможно, искал дешевой славы. Каждый дурак может помыться, но мудрый знает, что это напрасный труд, ибо природа быстро покроет его натуральной и пользительной грязью. Поэтому следует заботиться не о чистоте тела, но о том, как бы принять на себя больше неповторимой и великолепной грязи, и, возможно, ее напластования в силу простой геологической неизбежности соединятся с кутикулой эпидермиса и таким образом сделают одежду излишней…»

«Насчет стиральной доски, - перебил его Михол, - я только хотел сказать…»

«Погоди ты со своей доской, - отмахнулся Философ. - Дойдет и до нее очередь…»

В этом месте Лотта вынуждена была остановиться. С Кареном творилось что-то невообразимое. Он так ржал, что глаза вылезали из орбит. Я подумал, что сейчас его хватит удар.

- Дорогой, дорогой! - кудахтала Лотта; я и не предполагал, что она способна на такую заботу о муже. - Пожалуйста, дорогой, успокойся!

Карен по-прежнему сотрясался от пароксизмов смеха, который уже больше походил на рыдания. Я встал и крепко хлопнул его по спине. Он тут же пришел в себя и благодарно посмотрел на меня. Тяжело дыша, прокашлялся и трубно высморкался, утирая слезы рукавом пиджака.

- В другой раз, Генри, возьми крикетный молоток,- фыркнул он, брызнув слюной.

- Так и сделаю, - кивнул я.

Он снова захихикал.

- Пожалуйста, не смешите его! - умоляюще воскликнула Лотта. - Хватит с него на сегодня.

- Вечер был просто замечательный, - сказала Мона. - Мне начинает здесь нравиться. - Она взглянула на Лотту. - А как чудесно вы читали!

- Когда-то я выступала на сцене, - ответила Лотта скромно.

- Я так и подумала, - сказала Мона. - Я тоже однажды выступала.

Лотта подняла брови.

- Вы? - удивленно переспросила она с оттенком сарказма.

- Ну да, - невозмутимо ответила Мона. - Играла в спектакле Театральной гильдии.

- Это просто замечательно! - воскликнул Карен, возвращаясь к своим оксфордским повадкам.

Я не выдержал:

- Что тут такого необычного? Или ты сомневаешься, что у нее есть талант?

- Ну что ты, Генри, - примирительно сказал Карен, схватив меня за руку, - нельзя быть таким обидчивым. Я так счастлив, что мы снова встретились. Как-нибудь вечером мы почитаем все по очереди. Знаешь, я ведь и сам однажды выступал на сцене.

- А я в цирке, на трапеции, - парировал я.

- Правда? - в один голос ошарашенно вскричали Карен и Лотта.

- Разве я тебе не рассказывал? Я думал, ты знаешь.

По какой-то необъяснимой причине моя невинная ложь сразила их наповал. Скажи я, что однажды был членом кабинета министров, это не произвело бы на них такого впечатления. Удивительно, какое куцее у них было чувство юмора. Естественно, я стал заливать, каким виртуозным гимнастом я был. Мона старательно подыгрывала мне. Они слушали как зачарованные.

Когда я кончил, Карен сдержанно заметил:

- Кроме всего прочего ты, Генри, неплохой рассказчик. В другой раз ты обязательно должен рассказать нам еще что-нибудь в том же роде.

Назавтра Карен, словно желая искупить грех вчерашнего грандиозного разгула, решил заняться крышей. Ее предстояло обшить гонтом, а потом просмолить. И я, который в жизни не вбил гвоздя, не погнув его, должен был сделать эту работу - под его руководством. К счастью, немало времени ушло на то, чтобы найти подходящую лестницу, нужного размера гвозди, а также молоток, пилу и еще дюжину инструментов, которые, как считал Карен, могли понадобиться. Дальше все было прямо по Лорелу и Харди. Первым делом я потребовал какие-нибудь старые перчатки, чтобы не занозить ладони. Как Эвклидову теорему, я доказал Карену, что с занозами в пальцах не смогу печатать на машинке, а если не смогу печатать на машинке, остановится и работа с диктофоном. Затем я сказал, что мне нужна пара теннисных туфель, чтобы не поехать с крыши и не сломать себе шею. Карен с серьезным видом согласно кивал. Он был из тех, кто ради того, чтобы выжать из тебя максимум возможного, отнесет тебя, если понадобится, в сортир, еще и задницу подотрет. К этому времени стало ясно, что мне будет нужна помощь, и немалая, чтобы справиться с крышей. Мона должна была стоять внизу на случай, если мы что оброним на землю; она, кроме того, была обязана приносить нам в перерывах холодный лимонад. Карен, конечно, уже начертил несколько схем, объяснявших, как укладывать дранку внахлест. Я же думал об одном: прибить ее как попало, лишь бы побыстрее отделаться.

Я предложил для разминки и чтобы попрактиковаться сперва походить по коньку крыши. Карен, все так же одобрительно кивая, захотел, чтобы я воспользовался его зонтиком - для равновесия, но тут Мона не выдержала и принялась смеяться как сумасшедшая, и он отбросил эту идею. Я, словно кошка, вскарабкался по лестнице, влез на конек и начал свои акробатические упражнения. Лотта, подавляя страх, смотрела на меня и, несомненно, высчитывала в уме, во что обойдется мое лечение, если я свалюсь с крыши и сломаю ногу. День был невыносимо жаркий, мухи носились тучами и немилосердно кусались. Мексиканская шляпа с огромными полями, которую я нахлобучил на голову, была слишком велика и постоянно сползала на глаза. Когда я спустился на землю, мне пришла мысль надеть плавки. Карен решил последовать моему примеру. На это ушло еще какое-то время.

Наконец ничего не осталось, как приняться за работу. Я снова вскарабкался по лестнице, держа под мышкой молоток и бочонок с гвоздями. Дело шло к полудню. Карен соорудил некое подобие подъемника, с помощью которого подавал дранку, руководя моими действиями. Он походил на карфагенянина, приводящего в порядок стены города. Женщины стояли внизу, взволнованно кудахча, готовые ловить меня, если я свалюсь.

Я взял первую дранку и поднял молоток, чтобы вогнать первый гвоздь. Я промазал на дюйм или два, и дранка взвилась в небо, как воздушный змей. Я был так удивлен, даже поражен, что молоток выпал у меня из рук, за ним последовал бочонок с гвоздями. Карен с невозмутимым видом приказал мне оставаться на месте, а женщинам - подобрать молоток и гвозди. Лотта побежала на кухню за молотком. Когда она вернулась, я узнал, что разбил чайник для заварки и несколько тарелок. Мона ползала по земле, подбирая гвозди, причем делала это с такой скоростью, что просыпала половину, не успев донести руку до бочонка.

- Спокойно! Спокойно! - орал Карен. - Как ты там, в порядке? Будь осторожнее!

Тут я захихикал. Нынешняя ситуация невероятно живо напоминала мне случай, когда мать с сестрой помогали мне натягивать тенты над окнами ателье, расположенного на первом этаже. Ни одна из них не имела ни малейшего представления, насколько трудно натягивать тент. Нужно не только управляться с прутьями каркаса, блоками и шнурами, но еще со множеством трудностей, возникавших, едва ты взбирался на лестницу и пристраивался у двойного окна. Невероятным образом всякий раз, как мать решала, что пора натягивать тенты, поднимался ураганный ветер. Удерживая одной рукой хлопающее полотнище, а в другой сжимая молоток, мать делала героические усилия, передавая разные вещи, которые мне требовались и которые ей протягивала сестра. Держаться, крепко обхватив ногами лестницу, и не давать полотнищу унести тебя к небесам само по себе уже было подвигом. Руки немели от усталости, прежде чем удавалось завернуть первый болт. Мне приходилось отпускать чертову конструкцию и спрыгивать вниз, чтобы перевести дух. Мать постоянно ныла: «Это так просто, я бы все сделала в несколько минут, кабы не радикулит». Когда я снова забирался на лестницу, она чувствовала себя обязанной в который раз объяснять, что должно быть снаружи, а что внутри. Я брался за работу, и тут молоток падал у меня из рук и приходилось бороться с парусящим тентом, пока сестра бегала за ним и подавала мне. Чтобы натянуть один тент, нужно было провозиться не меньше часа. После чего я не мог не сказать: «Почему бы не оставить другие на завтра?» Это вызывало ярость матери, которая с ужасом представляла, что подумают соседи, увидев натянутым только один тент. Иногда я предлагал позвать соседа, чтобы он помог закончить работу, и был готов проявить неслыханную щедрость и расплатиться с ним из своего кармана. Но это лишь подливало масла в огонь. По ее понятиям, грешно платить за то, что можешь сделать сам. К тому времени как все тенты были натянуты, я обзаводился несколькими синяками. «И поделом, - говаривала мать. - Тебе должно быть стыдно. Такой же беспомощный, как твой отец».

Сидя верхом на коньке крыши и тихонько смеясь про себя, я радовался, что занимаюсь чем-то другим, а не перепечаткой с диктофона. Я знал, к концу дня спина у меня так обгорит, что завтра я не смогу работать. Весь день мне придется лежать на животе. Прекрасно. Будет возможность почитать что-нибудь интересное. Я уже начал глупеть, не слыша ничего, кроме статистической галиматьи. Я понимал, что Карен постарается всучить мне что-нибудь «легкое» для чтения, пока я буду лежать вверх спиной, но знал, как отбить подобные поползновения.

Наконец мы приступили ко второй попытке, на сей раз медленно и осторожно. То, как я возился с каждым гвоздем, нормального человека свело бы с ума. Но Карен был кем угодно, только не нормальным человеком. Стоя на своей карфагенской башне, он без передышки давал указания и подбадривал меня. Я не мог понять, почему он сам не прибивает дранку, а я бы подавал ее наверх. Но он был счастлив, только когда руководил работой. Даже если предстояло простое дело, он умудрялся разбить его на множество частей, что требовало участия нескольких помощников. Для него не имело значения, сколько времени уйдет на это, главное, чтобы все было сделано по его, то есть с максимальной затратой сил. Это он называл «эффективностью» и вынес из Германии, когда учился строить органы. (Почему органы? Чтобы лучше разбираться в музыке.)

Я пришил всего несколько дранок, когда позвали ко второму завтраку. Лотта подала холодные остатки вчерашнего банкета, назвав все это «салатом». К счастью, было несколько бутылок пива, чтобы сдобрить еду. Было даже немного винограда. Я ел его медленно, по ягодке, растягивая не столько удовольствие, сколько время. Спина у меня уже выглядела так, словно с нее содрали кожу. Мона хотела, чтобы я надел рубашку. Я отговорился тем, что загораю очень быстро. Что не вижу смысла накидывать рубашку. Карен, в общем, был не дурак и предложил отложить работу на крыше на более позднее время, а пока заняться каким-нибудь «легким» делом. И принялся объяснять, что начертил несколько сложных таблиц, которые надо подправить и переделать.

- Нет, будем продолжать крыть крышу,!- настаивал я. - Я только начал осваиваться.