Седьмая жертва

Коэн протянул Нико телефонную трубку.

— Алло! Дивизионный комиссар Сирски, начальник Уголовной полиции! — рявкнул Нико.

— Это лейтенант Шрейбер, господин дивизионный комиссар. Сегодня днем комиссариат получил ваш факс по поводу убийства на площади Контрескарп и приказ незамедлительно сообщать о подобных случаях. У меня для вас кое-что есть. Улица Тюрен, тридцать три. Думаю, вам необходимо незамедлительно сюда приехать.

— Убийство?

— Да. Белая женщина, тридцать один год, фамилия Барт, Хлоэ, замужем, детей нет. У нее была назначена встреча с лучшей подругой, которая начала волноваться, что ее нет, потом позвонила мужу подруги. В шестнадцать тридцать они обнаружили тело и позвонили в полицию. Я прибыл на место преступления тридцать минут назад и подумал, что надо предупредить вас.

— Вы удалили людей с места преступления?

— Конечно. Муж и подруга в кухне с одним из наших агентов и двумя врачами скорой помощи. Мне пришлось их вызвать: женщина была в шоковом состоянии и теряла сознание. Мои люди контролируют вход в здание и выход. Охрана выставлена и перед квартирой.

— Сейчас буду!

Нико повесил трубку. Коллеги внимательно и обеспокоенно смотрели на него.

— Убийство на улице Тюрен. Бог ты мой, в двух шагах отсюда! Терон, на тебе коллеги мадемуазель Жори и ее студенты, веревка тоже на тебе. Кривен, ты со своей бригадой отправляешься на улицу Тюрен. Рост и Крейс, вы — со мной. Мишель, тебя устраивает такое решение?

— Вполне, малыш. Но я тоже еду с тобой.

Подходы к дому тридцать три на улице Тюрен были действительно перекрыты. Мишель Коэн и его подчиненные показали свои пропуска полицейским, стоявшим у входа в здание, и их почтительно пропустили.

— Здесь код, — заметил Нико. — Либо убийца его знал, либо ему открыли. Дом престижный. Значит, Хлоэ Барт не из бедных. Кривен, попроси своих ребят начать опрашивать соседей.

Майор Кривен отделился от группы и пошел передавать распоряжение шефа. Остальные поднялись к квартире Хлоэ Барт. Перед дверью стоял полицейский. Он позвал Шрейбера, и тот незамедлительно появился. Ему было под тридцать, матовая кожа и волосы как вороново крыло, держался он свободно и производил приятное впечатление.

— Дивизионный комиссар Сирски? — спросил он.

— Да, я, — ответил Нико и представил остальных.

На Шрейбера явно произвело впечатление присутствие заместителя директора парижской Уголовной полиции, что говорило о серьезности ситуации.

— Там внутри зрелище не из приятных, — начал объяснять лейтенант. — Муж и подруга натоптали вокруг жертвы и до того, как приехала полиция, трогали ее и… Я сделал все, что мог…

— У вас отличная реакция, лейтенант Шрейбер, — похвалил его Коэн.

Щеки лейтенанта слегка порозовели. Нико решил пройти в квартиру, и Шрейбер показал им дорогу. В прихожей стоял комод с выдвинутым верхним ящиком.

— Так и было? — спросил Нико, указывая пальцем на комод красного дерева эпохи Реставрации.

— Да, — ответил Шрейбер. — Комнаты справа от вас. Слева — кухня и гостиная. Хотите сначала увидеть жертву?

— Хотим, — проговорил Нико.

Они прошли мимо кухни и сделали вид, что не заметили, что там происходило. Подруга Хлоэ Барт лежала на носилках, вокруг нее хлопотали врачи скорой помощи: кислород, шприцы, пузырьки с лекарствами и все такое прочее. Полицейский поддерживал смертельно бледного мужа, который еле держался на ногах, — он был в шоковом состоянии. Вошли в гостиную. Почти стометровая комната была восхитительна. Дубовый паркет и девственно-белые стены подчеркивали явное увлечение хозяев современным искусством. Итальянские диваны, полированная мебель, элегантные ковры и современная живопись — все дышало достатком. Овальный стол со столешницей из матового стекла, вокруг которого могла разместиться дюжина гостей, выдавал любовь семейства Барт устраивать приемы.

Жертва лежала у этого стола, на спине, в том же самом положении, в котором была найдена Мари-Элен Жори. Теперь стало очевидно: дело приобретало иное измерение. Руки были подтянуты вверх веревкой, намотанной на запястья и закрепленной на ножке стола. Нико и Доминик Крейс одновременно опустились на корточки — обычная поза, они так лучше представляли себе сцену убийства. Другие предпочитали хранить некоторую дистанцию. Все молчали, как будто представшая перед ними ужасающая картина лишила их дара речи.

— Это серийный убийца, — заявил наконец Нико. — Обряд воспроизведен один к одному.

— Вещи молодой женщины сложены там, — вмешалась Доминик Крейс. — А туфли… вы видели? Аккуратненько поставлены под стулом! Убийца настоящий перфекционист. Все должно быть в порядке, это — часть предлагаемой им мизансцены. Уверена, что этот тип следит за собой и у него все должно быть как надо, в квартире, наверное, идеальный порядок.

— Жертву сначала били плеткой, потом ударили кинжалом, как это было с Жори, — продолжил Нико. — Молочные железы ампутированы, а на их место имплантированы…

Магнитофон Пьера Видаля, третьего из группы Кривена, работал и записывал комментарии полицейского.

— Смерти серийному убийце недостаточно, — уточнила мадемуазель Крейс. — Подобный тип старается найти оригинальное средство вызвать не простое страдание, а такое, которое не может прийти в голову никому другому. Его добыча просто объект. Жалости он не испытывает, но его снедает властная необходимость причинять страдание. Ампутация молочных желез означает еще большую дегуманизацию. Это важный признак, который и на этот раз снова отсылает нас к образу матери. Человек наверняка пережил травму в детстве, и она лежит в основе его поведения.

— Груди… здесь что-то не вяжется, — проговорил Нико. — Не могу точно сказать, но цвет кожи другой… Не могу сказать, но что-то тут не так.

— Может быть, это молочные железы Мари-Элен Жори? — высказал предположение Коэн.

— Возможно. Нам скажет это медицинский эксперт. Не понимаю только, что это может значить.

— Женщины похожи друг на друга, комиссар, значит, есть некий основной тип, — высказала предположение Доминик Крейс. — Может быть, такой была его мать в этом же возрасте… Он пережил из-за нее жестокое унижение и теперь платит за него по доверенности. Исходя из ситуации, можно такое предположить.

— Тогда получается, что выбор жертвы не имеет никаких связей ни с социальной, ни с профессиональной средой, в которой живет преступник, и с его семейными связями тоже, — подвел итог Нико. — Он просто ищет жертву, напоминающую ему мать. А это во много раз усложняет расследование. Веревки вроде похожи на те, что были использованы в прошлый раз…

Мадемуазель Крейс утвердительно кивнула и поднялась, разминая затекшие ноги.

— Мы ничего не упустили, Мишель? — спросил Нико.

— Да нет, вроде все, — подтвердил заместитель директора Уголовной полиции Парижа.

— Теперь твоя очередь, Видаль, — скомандовал Нико. — Рост и Кривен, вы опрашиваете свидетелей и отпускаете их. Ну что, осматриваем квартиру? — обратился Нико к Мишелю Коэну.

Пьер Видаль протянул им перчатки, и каждый принялся за свое дело.

Обстановка в кухне была просто невыносимой.

— Подруге жертвы внутривенно ввели валиум, — объяснил врач скорой помощи. — Она не в состоянии отвечать на вопросы. С мужем — не лучше. Он не захотел ничего принимать, но он очень плох. И дальше лучше не будет, насколько я понимаю. Что нам надо делать?

— На минутку оставьте нас с ними, а потом увозите, — ответил Жан-Мари Рост, — Думаю, будет лучше, если они проведут ночь в больнице. У подруги жертвы есть родственники? Их предупредили?

— Ее зовут Анн Рекордон. Нет, еще не звонили.

— Позвоните мужу. У нее на пальце обручальное кольцо, — приказал комиссар.

Врачи скорой помощи и полицейский вышли из кухни. Рост и Кривен остались наедине со свидетелями. Рост наклонился к молодой женщине, майор предложил стул мужу жертвы.

— Вас зовут Грегори Барт? — задал первый вопрос Кривен и положил руку на поникшее плечо молодого человека. — Я бригадный комиссар Уголовной полиции Парижа. То, что произошло, это… невозможно… Мой долг воспрепятствовать тому, чтобы это повторилось. Слышите меня? Мне нужна ваша помощь. Все, что вы сможете сказать, окажет неоценимую помощь следствию. Месье Барт?..

Мужчина повернулся наконец к полицейскому и взглянул на него. В глазах его застыла пустота, а черты лица были просто неузнаваемы. Кривен вздрогнул.

— Месье Барт, — чуть слышно повторил майор.

— Я вас слышу, майор. — В голосе, произнесшем эти слова, казалось, не осталось ничего человеческого, можно было подумать, что с Кривеном говорил зомби. — Задавайте свои вопросы, это ваша обязанность. Но скажу сразу, что я вам ничем помочь не смогу. Мне нечего сказать, просто нечего. Мы не знаем никого, кто мог бы быть способен на подобное варварство. У нас совершенно нормальная жизнь, вернее, была нормальной до сего дня. Не могу понять, что могло произойти. Боюсь, что ничем не смогу помочь вашему расследованию. Только бы оно скорее закончилось!

Кривену не понравилась эта снисходительная манера разговора. Но сейчас следовало смириться.

— Одно уточнение, месье Барт: попытайтесь вспомнить какую-нибудь деталь, которая была совершенно незначительна в свое время, но могла обрести теперь некую значимость. Не говорила ли ваша жена о чем-нибудь странном, что случилось совсем недавно?

— Нет… Я же вам сказал, я ничего не знаю…

— А я была уверена, — прохрипела Анн Рекордон.

— В чем вы были уверены? — как можно тактичнее спросил комиссар Рост, опускаясь на колени рядом с молодой женщиной.

— Я почувствовала… Она не пришла на встречу, и я поняла, что она умерла. Не могу объяснить почему.

— Может быть, у вас была какая-нибудь особая причина, чтобы сделать такое страшное предположение?

Слезы потекли по щекам молодой женщины.

— Нет, мне только так показалось, — прошептала она, и для того, чтобы услышать эти слова, Росту пришлось еще ниже склониться над ней. Глаза у Анн были закрыты, на лице было написано страдание, она хватала ртом воздух.

Нико Сирски и Мишель Коэн вышли из комнаты и остановились возле комода. В выдвигаемых по очереди ящиках находились счета, деловые записи и банковские документы. Нико толкнул дверь в ванную, затянутой в тонкую резину рукой нащупал выключатель. Большую часть площади занимала ванна-джакузи. Два длинных халата, две раковины, огромное зеркало…

— Мишель! — воскликнул, не веря своим глазам, Нико.

На зеркале багровела надпись.

— Помада? — не сразу понял Коэн.

Нико подошел к зеркалу, но не протянул руку потрогать надпись. В крови или любой другой биологической субстанции мог находиться вирус СПИДа или гепатита… Нужно было соблюдать осторожность, несмотря на резиновые перчатки.

— Да нет, скорее кровь…

Мужчины отошли от зеркала, чтобы прочесть адресованное им послание.

— «Семь дней, семь женщин», — прочел Нико вслух.

У них перехватило дыхание.

СРЕДА

7. Бессонная ночь

Шел первый час ночи. Лампа на письменном столе освещала бледным светом комнату, отчего она приобретала странные очертания — то ли сон, то ли явь. Он прижался лбом к холодному оконному стеклу, и его взгляд заскользил вдоль Сены, которая уже не первое тысячелетие оказывалась свидетельницей людских историй. Но он ничего не видел, кроме двух жертв, занимавших его воображение, они превратились в настоящие привидения, которые не отстанут от него, пока не будет установлена истина.

С момента обнаружения тела Хлоэ Барт, что случилось всего несколько часов назад, произошло множество событий. Послание, предназначенное следователям, доказывало, что убийца хочет напрямую общаться с полицией, чтобы можно было ею манипулировать. Гипертрофированное «я», безграничная жажда признания, — картина получалась стройной и не предвещала ничего хорошего. Подобный тип не остановится, и положить конец этой резне можно будет, лишь схватив его. Он возвестил о семи днях. Какое направление следовало избрать в подобных обстоятельствах? Была ли связь между жертвами, несмотря на ее кажущееся отсутствие? Не следовало забывать и о графологической экспертизе. Кровавые буквы на зеркале могли быть написаны лишь рукой убийцы. Нико без промедления вызвал специалиста из научного отдела. Лучшим из них был Марк Вальберг. Без тени улыбки он принялся щелкать фотоаппаратом под всевозможными углами. Наморщив лоб, отчего очки на его орлином носу поехали вверх, он минут десять осматривал помещение, иногда что-то записывая в крошечном блокноте. Нико его не беспокоил — с такими асами, как Марк Вальберг, надо уметь работать. Марк не был амбициозным человеком, он просто требовал уважения к своей работе. В конце концов взгляд его живых глаз остановился на комиссаре.

— Во-первых, тот, кто написал это послание, очень хорошо знает, что делает, — заявил графолог, — во-вторых, он левша.

От неожиданности у Нико пересохло в горле. Марк любил ставить в тупик.

— Объясни.

— Писали не отрывая руки, это значит, что убийце ничего не надо было обдумывать. Отсутствие больших букв свидетельствует, что он не считает нужным менять почерк. Никаких признаков волнения: рука не дрожит, нет отрывов…

— Отрывы — это что?

— Это те места, где автор мог оторвать от поверхности свой инструмент письма. Количество отрывов говорит об искренности и уверенности или же о страхе.

— И ты уверен, что он левша?

— Левша свободнее держит запястье, ему не надо постоянно поправлять угол нажима. И последнее: трудно определить, мужчина это или женщина.

— То есть?

— У женщин буквы более округлые и с меньшим нажимом. Мужской почерк более угловатый. Здесь нет ярких отличий.

— Однако это может быть мужчина?

— Конечно. Может быть и неосознанное подражание почерку кого-нибудь из близких, в частности женщины. Понимаешь, поверхность, на которой это написано, играет против меня и не позволяет продвинуться дальше. В моем деле наибольшую важность представляет исследование самого документа, основанное на трех измерениях, и чтобы в процессе работы документ можно было поворачивать в разные стороны.

— Благодарю, Марк.

— Не за что. Это моя работа. Как обычно, держи меня в курсе.

По просьбе Нико зеркало сняли со стены и доставили в научно-исследовательский отдел. Там же около двадцати одного часа Нико встретился с профессором Вилар. На сей раз, хотя это уже вошло у них в привычку, шутить им не хотелось. Они без промедления взялись за дело, но, несмотря на решимость, их не покидало чувство тоски. Из-за физического состояния жертв и патологоанатому, и комиссару начинало казаться, что они столкнулись с воплощением зла.

— Интуиция тебя не подвела, — заявила Армель, — молочные железы принадлежат первой жертве. Это будет нетрудно подтвердить, но уже сейчас можешь считать, что это факт. Шов хороший, а материалы использованы профессиональные. Можно подумать, что тут поработал специалист.

— Выходит, он ампутировал груди у Мари-Элен Жори, чтобы переставить их на тело Хлоэ Барт, — уточнил Нико.

— И он сохранит груди мадам Барт, — подтвердила профессор Армель. — Следуя твоей логике, он их трансплантирует следующей жертве…

— Он полный отморозок!

— Мизансцена та же: связанная молодая женщина, кляп во рту, плетка, увечья, удар кинжалом. Нож прошел через жизненно важные органы, что вызвало обильное кровотечение, потом смерть. Как и в первом случае, убийца нанес ровно тридцать ударов плетью.

— Значит, это не случайность?

— Мне трудно ответить на этот вопрос.

— Можно считать это уликой. Только куда она ведет?

— А вот это, старик, уже твоя работа. И я тебе не завидую. Теперь приступим к осмотру кинжала. Я аккуратно извлекаю его из живота жертвы.

Профессор Вилар с осторожностью держала в руках, затянутых в хирургические перчатки, орудие убийства и внимательно его осматривала. Лезвие было в крови. Она тщательно всматривалась в одну деталь, замеченную на кинжале.