Мертвая зыбь

Йерлоф пристально посмотрел на него, но понял, что Эрнст говорил совершенно серьезно.

— Я практически уверен, что так оно и было, — сказал он. — Думаю, что Нильс Кант вернулся домой. Вернулся оттуда, где находился до сих пор. Только он стал еще хуже, чем прежде.

Больше Эрнст за весь вечер не сказал ничего. Они перебросились лишь парой фраз, но Йерлоф никак не мог выбросить их из головы. Он надеялся, что Эрнст скоро опять навестит его и расскажет что-нибудь еще.

Йерлоф продолжал перелистывать страницы записной книжки, но записанных мыслей оказалось намного меньше, чем напоминаний.

Он закрыл книжку. За письменным столом ему больше нечего было делать, но все же Йерлоф продолжал сидеть и смотрел, как ветер покачивает в темноте березы. Они напомнили ему о парусах, раздувавшихся на свежем ветру. А отсюда уже было недалеко и до воспоминаний о том, как он сам стоял на палубе под такими же осенними ветрами и смотрел на медленно проплывающий мимо берег Эланда. Если корабль подходил чуть ближе, то виднелись камни, дома, а издалека они превращались в темную полоску на горизонте. И как раз в тот момент, когда в его памяти выстроилась эта картина, внезапно зазвонил телефон.

В тишине комнаты звонок прозвучал особенно громко и резко. Йерлоф подождал, пока он протрезвонит еще раз. Довольно часто он мог заранее сказать, кто звонит, но сейчас у него не было никаких догадок.

После третьего звонка Йерлоф поднял трубку:

— Давидссон.

Молчание. С линией все было в порядке, но тот, кто позвонил, не произнес ни слова.

Но все же Йерлофу казалось, что он догадывается, кто это.

— Йерлоф у телефона, — сказал он. — Я все получил, если ты звонишь насчет сандалии.

Ему казалось, что в трубке слышно тихое дыхание.

— Я получил ее по почте несколько дней назад, — продолжил он.

Снова тишина.

— Я думаю, что это ты ее послал, — не унимался Йерлоф. — Зачем ты это сделал?

Опять ответом стало молчание.

— Где ты ее нашел?

В трубке слегка фонило. Но больше ничего. Стоило Йерлофу покрепче прижать трубку к уху и подержать ее достаточно долго, ему начинало казаться, что он один-одинешенек в целой вселенной и слушает тишину из самой черноты космоса. А может быть, моря.

Спустя секунд тридцать кто-то тихонько кашлянул, потом послышался щелчок, а следом короткие гудки.

3

Старшая сестра Джулии, Лена Лундквист, зажав ключи в руке, стояла и смотрела на машину. В какой-то момент она бросила взгляд на Джулию, а потом опять принялась рассматривать их общий автомобиль.

Это был маленький красный «форд», не новый, но все еще блестящий, с хорошими, хотя и летними покрышками. Он стоял припаркованным на мостовой рядом с дорожкой к большой кирпичной вилле Лены и ее мужа Ричарда. Они жили в Тушланде. Дом находился на большом участке, и, хотя и не радовал морскими видами, тем не менее вода была настолько близко, что Джулии казалось, будто она чувствует в воздухе соленый морской запах. Из приоткрытого окна Джулия услышала сумасшедший хохот и поняла, что все дети дома.

— Вообще-то, наверное, нам не стоит его тебе одалживать… Когда ты сидела за рулем в последний раз? — спросила Лена.

Она стояла, скрестив руки на груди, и по-прежнему крепко сжимала ключи от машины.

— Прошлым летом, — ответила Джулия и поспешила быстро напомнить: — Это и мой автомобиль тоже…

С моря дул холодный и влажный ветер. На Лене была только тонкая кофточка и легкая юбка, но она не предлагала Джулии подняться в дом, чтобы продолжить беседу. А если бы даже и предложила, Джулия все равно никогда бы не согласилась: Ричард наверняка был дома, а Джулия не имела ни малейшего желания видеть его и их детей.

Ричард являлся какой-то большой шишкой, поэтому у него имелась служебная машина, так же как и у Лены, которая была ректором в средней школе в Хисингене. Они оба добились успеха в жизни.

— Он тебе не нужен, — сказала Джулия ровным голосом. — Машина стояла у тебя просто потому, что я не хотела водить.

Лена опять посмотрела на машину.

— Да-да. А дочь Ричарда приезжает сюда каждые выходные, и она хочет…

— Я заплачу за бензин, — перебила Джулия. Она никогда не боялась своей старшей сестры, а сейчас тем более. Джулия твердо для себя решила, что поедет на Эланд.

— Плати, если хочешь, но не в этом дело, — продолжала Лена, — как-то это все не очень хорошо. К тому же как быть со страховкой? Ричард говорит, что…

— Я всего лишь собираюсь взять машину на время, чтобы съездить на Эланд, — сказала Джулия, — а потом опять верну ее.

Лена посмотрела на дом: почти в каждом окне горел свет.

— Йерлоф хочет, чтобы я туда приехала, — объяснила Джулия. — Я вчера с ним разговаривала.

— Но почему это понадобилось ему именно сейчас? — спросила Лена и, не дожидаясь ответа, продолжала: — И где ты будешь там жить? Не вместе же с ним в доме престарелых. Насколько я знаю, там нет комнаты для гостей, а дом в Стэнвике нежилой. Мы отключили электричество и воду, и…

— Справлюсь как-нибудь, — быстро ответила Джулия. А потом поняла, что действительно не подумала, где будет жить. Ей это даже не приходило в голову. — Ну что, могу я взять машину?

Она чувствовала, что сестра колеблется. А Джулия хотела получить быстрый ответ, пока не появился Ричард и не нашел новую отговорку, чтобы не дать ей машину.

— Да… — произнесла наконец Лена. — Да, бери. Только мне кое-что нужно взять оттуда.

Она подошла к машине, открыла бардачок, достала несколько бумаг, пару темных очков и половину шоколадки «Марабу». Лена вернулась, отцепила автомобильные ключи от кольца и отдала их Джулии. Однако Джулия заметила, что старшая сестра протягивает ей еще что-то.

— Возьми и это тоже, чтобы мы могли с тобой связаться, — сказала она. — Я недавно на работе новый получила.

Это оказался черный, довольно компактный мобильник.

— Я вообще-то такими не пользовалась, — ответила Джулия.

— Все очень легко: сначала набираешь код, а потом номер, вот так. — Она последовательно показала всю комбинацию, а затем записала код и номер на бумаге. — Когда набираешь весь номер вместе с кодом, нажми на зеленую кнопку. Сейчас на счете есть немного денег, но потом тебе придется пополнять счет самой.

— О'кей, — сказала Джулия и взяла телефон, — спасибо.

— Да, и будь осторожна, — спохватилась Лена. — Папе передай привет.

Джулия кивнула и пошла к «форду». Когда она села за руль, то сразу же в нос ударил запах духов сестры. Джулия немного поморщилась, завела двигатель и поехала.

Уже смеркалось, и, пока Джулия неторопливо, из-за ограничения скорости, проезжала через Хисинген, она думала, почему они с Леной с Трудом выдерживают друг друга дольше нескольких секунд. Раньше они были довольно близки, и это именно Лена в свое время настояла, чтобы Джулия переехала в Гётеборг. Но теперь все стало по-другому. Все случилось после того, как однажды в пятницу несколько лет назад Джулия гостила на вилле у Лены и Роберта, как оказалось, последний раз. Лена приготовила ужин, и они сидели на кухне, без детей. Идиллия закончилась, когда Ричард, поставив на стол свой бокал с вином, поднялся из-за стола и спросил:

— Мы что, должны все время сидеть и пережевывать всю эту мировую скорбь? Это произошло двадцать лет назад, сколько же можно?

Ричард в тот вечер выпил лишнего и, как следствие, разозлился, хотя Джулия всего лишь один раз упомянула об исчезнувшем Йенсе. Да и то скорее в качестве извинения за свое плохое настроение. Сразу же после этого Лена посмотрела на Джулию, а потом спокойно выдала реплику, из-за которой Джулия потом, два года спустя, не смогла поехать со своей сестрой на Эланд, чтобы помочь Йерлофу переехать из дома в Стэнвике в Марнесский приют.

— Он никогда не вернется. Все это знают. Йенс мертв, Джулия. Мне кажется, даже ты это понимаешь.

Конечно, не было никакой пользы от того, что Джулия вылетела из-за стола и начала на нее орать, как истеричка. Но что сделано, то сделано.

Джулия, подъехав к дому, припарковала машину, вошла в квартиру и начала упаковывать вещи. Она рассчитывала отсутствовать максимум дней десять, поэтому багаж был небольшой: одежда, туалетные принадлежности, несколько книг, две бутылки красного вина и кое-какие лекарства. Потом женщина съела бутерброд и довольствовалась на этот раз водой, а не вином. Уже было довольно поздно, пора спать. Джулия легла, но долго елозила головой по подушке, смотрела в темноту и никак не могла уснуть. Она встала, выпила успокоительное и опять легла.

Сандалия маленького мальчика. Когда Джулия закрыла глаза, она снова увидела, как она, молодая мама, надевает сандалии Йенсу. Это воспоминание сдавливало ей грудь. Но самым страшным и самым тяжелым, из-за чего Джулия все время ворочалась и никак не могла уснуть, была неизвестность.

Маленькая сандалия Йенса, спустя двадцать лет. А до этого — ни одного следа. После всех поисков на Эланде, после всех бесконечных размышлений бессонными ночами.

Снотворное начало понемножку действовать. «Темнота, не надо больше, — молила Джулия, засыпая. — Помоги нам найти его».

Утро очень долго не наступало. За окном все еще было темно, когда Джулия проснулась и встала. Она позавтракала, помыла посуду, заперла дверь и села в машину. Когда двигатель завелся, она включила «дворники», чтобы убрать листья, упавшие на ветровое стекло. И вот наконец она почти выехала из города. Город пробуждался вместе с восходящим солнцем. Раннее утро, движение еще слабое. Последний светофор переключился на зеленый свет, и Джулия, свернув на шоссе, направилась на восток. Прочь от Гётеборга.

Первый десяток километров она проехала с открытыми окнами, чтобы холодный утренний воздух выдул напрочь из автомобиля запах духов сестры.

«Йенс, я еду, — подумала Джулия. — Я действительно еду, и сейчас меня уже никто не остановит». Джулия понимала, что не должна с ним разговаривать, даже про себя. Это было неправильно, ненормально. Но Джулия не могла по-другому с того дня, как Йенс исчез.

После Буроса[11] скоростное шоссе закончилось, дома стали меньше и попадались все реже. Густые смоландские[12] еловые леса прижимались к дороге. Наверное, Джулия могла в любой момент свернуть и поехать к неведомой цели, но дороги в лесу казались какими-то одинокими и заброшенными. Джулия ехала все время прямо, к восточному побережью, и старалась почувствовать радость оттого, что она сейчас, сама по себе, в дальней дороге, чего не случалось уже много лет.

Она свернула на площадку для отдыха в нескольких десятках километров от побережья для того, чтобы подумать и немного перекусить. Она заказала питипанна,[13] которое оказалось жестким, слипшимся и совершенно не заслуживало своей цены, как констатировала Джулия.

А теперь вперед, к Эландскому мосту. К северу от Кальмара[14] дорога шла над морем к острову. Мост построили двадцать лет назад и открыли как раз той самой осенью… в тот день. Конечно, Джулии не стоило бы больше думать об этом, по крайней мере до тех пор, пока она не доберется до места. Эландский мост возвышался над проливом и рвался к небу — устойчивый, надежный, на широких бетонных опорах. Даже сильный ветер, который ощутимо заносил маленькую машину, ничуть его не трогал. Мост его просто не замечал, он не сдвинулся ни на миллиметр. Он был широкий и совершенно прямой. У материка арочный пролет моста был самым высоким, для того чтобы могли проходить большие корабли. Здесь находилась самая высокая точка, поэтому Джулия теперь видела впереди плоский остров, который протянулся вдоль линии горизонта.

Вскоре показалась пустошь, заросшая травой и можжевельником равнина, покрывающая большую часть Эланда. Низкие темные облака медленно скользили по небу, как будто на остров наплывали дирижабли.

И туристы, и коренные эландцы любили бродить по пустоши и смотреть на птиц. Но Джулии она не нравилась. Пустошь казалась ей слишком большой и неприютной, и у женщины было такое чувство, что небо обрушится на землю, а ей некуда будет спрятаться.

Сразу за мостом она свернула на север к Боргхольму.[15] Несколько десятков километров дорога была совершенно прямой, почти как линейка. Лишь изредка навстречу попадались машины: ничего удивительного — туристический сезон закончился. Джулия старалась смотреть прямо перед собой — только на дорогу, чтобы не видеть ни безжизненную пустошь, ни безграничное море с другой стороны, и изо всех сил пыталась не думать о маленькой сандалии с починенными ремешками.

Это ничего не значит. Почему это обязательно должно что-то означать?

Дорога до Боргхольма заняла почти полчаса. И вот наконец показался перекресток со светофором. Джулия решила свернуть налево.

Она остановилась возле крошечной кондитерской в самом начале Стургатан,[16] потому что ей не хотелось снова видеть гавань и площадь с городской церковью. За этой церковью стоял дом, где она жила с родителями, когда у Йерлофа был свой корабль и он хотел жить поближе к гавани. В Боргхольме осталось ее детство. У Джулии не было ни малейшего желания опять увидеть себя бегающей по улицам вокруг площади, как какое-то привидение. Девочкой восьми — девяти лет, у которой вся жизнь впереди. Кроме того, она старалась избежать встречи с кем-нибудь из знакомых, опять заставит ее думать о Йенсе. Этого ей хватало и в Гётеборге.

Колокольчик над дверью в маленькую кондитерскую тихонько брякнул.

— Привет.

Девушка за прилавком оказалась приятной блондинкой, но выглядела какой-то замученной. Она посмотрела на Джулию совершенно пустыми глазами, когда та попросила две булочки с корицей и пару сливочных пирожных с мармеладом и клубничной начинкой для себя и Йерлофа. Лет тридцать назад она и сама могла бы быть на месте этой девушки, но Джулия уехала с острова, едва ей исполнилось восемнадцать. За четыре года, прежде чем выйти замуж, она успела пожить и поработать и в Кальмаре, и в Гётеборге. В Гётеборге она встретила Микаэля и уже спустя несколько недель забеременела Йенсом. Тогда многие ее проблемы исчезли и не возвращались вплоть до самого развода.

— Здесь сейчас немного народу, — произнесла Джулия, когда девушка доставала выпечку из стеклянной витрины. — Я хочу сказать — осенью.

— Ну да, — ответила девушка даже без тени улыбки.

— Тебе здесь нравится? — спросила Джулия.

Девушка коротко кивнула:

— Иногда. Но вообще-то здесь делать нечего. Боргхольм оживает только летом.

— А кто так думает?

— Да все, — ответила девушка, — во всяком случае, стокгольмцы.

Она завязала коробку и протянула Джулии.

— Я скоро перееду в Кальмар, — сказала девушка. — Больше ничего?

Джулия кивнула. Конечно, она могла сказать, что тоже в свое время работала в Боргхольме в кафе возле гавани и что ей тоже было здесь до смерти скучно и она не могла дождаться, когда начнется настоящая жизнь. А потом ей вдруг захотелось рассказать про Йенса, о своем горе и о надежде, которая заставила ее вернуться обратно. О маленькой сандалии, присланной в конверте по почте.

Но она не решилась. Тихонько посвистывал вентилятор, в кондитерской было очень тихо.

— Ты туристка? — вдруг спросила девушка.

— Да… не совсем, — ответила Джулия. — Я поживу в Стэнвике несколько дней, у моей родни там дом.

— В Стэнвике сейчас так же весело, как на Северном полюсе, — сказала девушка, отсчитывая Джулии сдачу. — Почти все дома пустуют. Едва ли там кого-нибудь встретишь.

Уже было половина четвертого, когда Джулия вышла из кондитерской и опять оказалась на улице. Боргхольм казался безлюдным: Джулии встретились чуть больше десятка прохожих и лишь несколько автомобилей, которые ехали по улице с максимально высокой дозволенной скоростью.

Руины когда-то большого замка смотрели с холма на город провалами бойниц. Холодный ветер старательно продувал улицу насквозь, пока Джулия шла к машине. Было тихо, почти как на кладбище.

Она прошла мимо большой доски объявлений. Чего там только не было: американский боевик в боргхольмском кинотеатре, рок-концерты в руинах замка, разные вечерние курсы. Правда, объявления давно выцвели на солнце, да ветер заметно обтрепал их по углам.

Джулия в сознательном возрасте никогда раньше не приезжала сюда в это время года, в мертвый сезон, когда Эланд замирал. Она подошла к машине.

«Я еду, еду, Йенс».

К северу от города, по обеим сторонам дороги опять тянулась пустошь, покрытая желтой высохшей травой. Постепенно дорога начала сворачивать от берега в глубь острова, прорезая плоскую равнину прямой, как гвоздь, полосой. Повсюду виднелись низкие, заросшие лишайником каменные стены, обрамлявшие поля. Многие поколения эландцев выкапывали эти камни из земли. Стены, квадратами расчерчивающие окрестности, совершенно не отличались друг от друга.

Небо заволакивали огромные тяжелые тучи. Джулия почувствовала что-то вроде приступа агорафобии,[17] и ей безумно захотелось выпить бокальчик красного вина. И чем ближе она подъезжала к Стэнвику, тем сильнее становилось это желание. Дома, в Гётеборге, она много раз пыталась завязать с выпивкой, правда, никогда не притрагивалась к спиртному, если надо было садиться за руль. Но сейчас, в этом месте, бутылку с вином она воспринимала как единственного интересующего ее компаньона. У Джулии возникло желание тотчас остановиться где-нибудь и выпить все, что было у нее с собой, до единой капельки.

За все время с тех пор, как она выехала из города, ей навстречу попался только один автобус и трактор. Джулия проезжала мимо желтых табличек с названиями маленьких деревушек, которые помнила с детства.

В летнее время для ее родителей существовал только Стэнвик и домик, который они построили в конце сороковых годов, за много лет до того, как это место открыли для себя туристы. Осенью, зимой и весной они всегда жили в Боргхольме, но лето и Стэнвик для Джулии были неразделимы. Ей захотелось попасть туда, прежде чем поехать в Марнес к Йерлофу. Со Стэнвиком у нее было связано много плохих воспоминаний, но и хороших тоже — память о долгих теплых летних днях.

Она увидела следующую табличку-указатель: «Стэнвик-1». И надпись ниже «Кемпинг», заклеенную крест-накрест черной пластиковой лентой. Джулия притормозила и свернула на дорогу, ведущую к поселку. Прочь от пустоши, к морю.

Примерно через полкилометра появились первые заколоченные летние домики и маленький магазинчик — центр местной светской жизни в летнее время. Сейчас на нем не было ни рекламы, ни объявлений, а окна плотно закрыты деревянными ставнями. Возле магазина висел указатель на юг к кемпингу и полю для мини-гольфа, с дорожками, покрытыми плотным зеленым искусственным газоном. Джулия вспомнила, что кемпингом заправлял друг Йерлофа.

Дорога тянулась дальше к воде, сворачивала вправо, шла через дома над берегом и потом закручивалась к северу, где стояли в ряд еще несколько запертых летних домиков. По другую сторону был усыпанный камнями берег, маленькие волны морщили воду пролива.