Мертвая зыбь

Джулия медленно проехала мимо старой ветряной мельницы, высившейся над водой на прочном деревянном основании. Скала с мельницей находилась метрах в десяти от берега и стояла там всегда, сколько Джулия себя помнила. Но от времени красная краска на мельнице облупилась, дерево посерело, а от крыльев остался только деревянный крест.

Метрах в ста от мельницы располагался береговой домик Давидссонов. Он выглядел ухоженным: деревянные стены недавно выкрашены в красный цвет, белые оконные рамы, блестящая крыша. Джулия предположила, что это потрудились Лена и Ричард.

В ее памяти Джулии вдруг всплыла картина: Йерлоф летом перед домом расправляет на деревянных подставках сети и чинит их, а она, Лена и их двоюродные братья и сестры бегают взапуски[18] по берегу, ощущая острый дегтярный запах свежепросмоленной лодки.

И в тот день Йерлоф также находился возле морского домика и чинил сети. После этого Джулия возненавидела его рыбалку.

Около домика никого не наблюдалось, сухая трава дрожала на ветру. Возле дома в траве лежала зеленая деревянная туша, это была старая лодка Йерлофа. Она настолько рассохлась, что Джулия видела стену двора сквозь разошедшиеся доски обшивки.

Женщина выключила двигатель, но продолжала сидеть в машине. Ни ее обувь, ни одежда совершенно не подходили к холодной ветреной эландской осени. На двери дома она увидела большой замок, шторы были опущены так же, как и в других домах в поселке.

Стэнвик пустовал, летний театр закрыт, занавес опущен. Грустная пьеса, по крайней мере для Джулии.

Оставалось только посмотреть на личный домик Йерлофа. Йерлоф построил его собственными руками, соблюдая все старые традиции. Джулия завела мотор и поехала по дороге, которая впереди разветвлялась, и свернула направо. Дорога постепенно уводила ее от берега. Здесь были низкие молодые деревца, которые изо всех сил старались защитить дома от непогоды. Все деревца одинаково отклонялись в сторону от моря, подбитые непрестанным ветром.

Справа от дороги, за стеной находился большой двор, посередине его стоял высокий желтый деревянный дом. Вокруг дома пышно разрослись кусты, и от этого он казался еще более заброшенным и одиноким. Краска со стен давно облезла, черепица сдвинулась и поросла мхом, а кое-где и вовсе потрескалась. Джулия не помнила, кому принадлежал этот дом. Она всегда помнила его таким — неухоженным и забытым.

Направо, прямо между деревьями, виднелась небольшая узкая дорожка, колеи посредине разделяла полоса травы, доходящая едва ли не до колена. Джулия прекрасно знала это место, повернула и остановила машину, потом надела пальто и вышла на холодный свежий воздух с горьковатым морским привкусом.

Было тихо, лишь ветер шуршал сухими листьями, и снизу, с берега, доносился чуть приглушенный из-за расстояния глуховатый рокот волн. Больше не было слышно ни проезжающих машин, ни голосов людей, ни птиц — ничего.

Девушка в кондитерской оказалась абсолютно права: приехать сюда в такое время все равно что оказаться на Северном полюсе.

Дорожка к дому Йерлофа была очень короткой и заканчивалась низкой железной калиткой в каменной стене. Джулия открыла ее, калитка тихонько скрипнула, и женщина вошла во двор.

«Вот я и здесь, Йенс».

Выкрашенный коричневой краской маленький домик с белыми венцами[19] не выглядел таким необитаемым, как многие другие дома в Стэнвике. Но если бы Йерлоф жил сейчас здесь, то он никогда бы не позволил траве так вырасти и, уж конечно, двор не был бы усыпан красными и желтыми высохшими листьями. Отец Джулии всегда отличался аккуратностью и методично доводил до конца любое дело.

Они слыли парой работяг — Йерлоф и мать Джулии Элла. Она всю жизнь была домохозяйкой и иногда казалась какой-то гостьей из прошлого века, из эпохи бедности и неустройства, когда никому и в голову не проходило смеяться, шутить, мечтать, потому что экономили буквально на всем и всегда. Элла была маленькой, молчаливой, собранной женщиной. Кухня являлась ее королевством. Время от времени Джулия и Лена получали от нее оплеухи, а вот ласки не видели никогда. Что касается Йерлофа, то, пока они росли, он в основном пропадал на море.

Все вокруг Джулии, казалось, застыло, ни малейшего движения. Она вдруг вспомнила, что раньше посреди двора стоял большой зеленый насос, в метр высотой, с большущим краном и красивой изогнутой ручкой, но сейчас его уже не было. На его месте виднелась лишь бетонная крышка.

За каменной стеной двора слева от дома и позади него начиналась пустошь. Она тянулась на восток, к самому горизонту. И если бы не деревья, то Джулия, наверное, смогла бы увидеть Марнесскую церковь, вдалеке возвышавшуюся над плоским пейзажем, как черный шпиль. Там, в этой церкви, Джулию крестили, когда ей было всего несколько месяцев.

Женщина повернулась спиной к пустоши и подошла к дому. Джулия обогнула перголу,[20] увитую плетями дикого винограда, и стала подниматься по розовым известняковым ступенькам, которые в детстве казались ей такими большими. Они заканчивались у маленькой веранды перед закрытой деревянной дверью.

Джулия нажала на ручку, но дверь была заперта, как она и ожидала.

Здесь все началось, здесь и закончилось. «Довольно странно, что это дом такой же, как и был, по-прежнему и стоит на своем месте», — подумала Джулия. Мир так сильно изменился после исчезновения Йенса: на карте появились новые страны, другие, наоборот, пропали, как будто их никогда и не существовало. В Стэнвике теперь большую часть года никто не жил, а этот дом, из которого Йенс ушел в тот день, стоял себе как ни в чем не бывало.

Джулия присела на ступеньку и тяжело вздохнула.

«Я так устала, Йенс».

Она посмотрела на что-то вроде альпийской горки, которую Йерлоф соорудил перед домом. На самом ее верху лежал черно-серый камень, весь словно в складках. Йерлоф утверждал, что это метеорит и что, когда он упал с неба, прожег даже кратер. Но это было давным-давно, вероятно, лет сто назад. Его нашел еще дедушка Йерлофа.

И вот — ирония судьбы: вечный странник космических путей лежит наверху кучки камней, обгаженный птицами.

В тот день Йенс проходил мимо метеорита. Он вышел из дому, потому что его бабушка прилегла и заснула, спустил вниз по ступенькам, потом оказался во дворе. Наверное, это единственное, что можно было сказать наверняка. Куда он пошел потом, почему или зачем — этого не знал никто.

Когда вечером того же дня Джулия вернулась домой с материка, она ожидала, что Йенс радостно выбежит из дома ей навстречу, а вместо этого ее ждали двое полицейских, плачущая Элла и совершенно убитый Йерлоф.

Джулии опять захотелось достать из сумки бутылку вина, сесть здесь, на ступеньке, и потихоньку попивать и мечтать, пока не стемнеет. Но Джулия, хотя и с трудом, подавила желание.

Занавес. Как и весь поселок, этот пустой двор тоже казался декорацией на сцене. Но пьеса закончилась много лет назад. Все разошлись по домам, и только Джулия осталась здесь, как зритель, проснувшийся в опустевшем зале. Она сидела и с горечью смотрела на ступеньки, наверное, еще несколько минут, как вдруг услышала новый звук, доносившийся со стороны моря, — шум мотора.

Ехала какая-то машина. Судя по звуку, очень старая. Она неторопливо громыхала по дороге через поселок.

Звук не удалялся. Напротив, он становился громче, а потом машина остановилась, причем совсем близко от дома.

Джулия поднялась, привстала на цыпочки и увидела массивный автомобиль неподалеку от двора — старый «Вольво PV». Калитка опять скрипнула, когда кто-то ее открыл. Джулия поплотнее запахнула пальто, непроизвольно провела ладонью по светлым волосам и ждала, когда приехавший подойдет.

Женщина слышала звуки приближающихся шагов. Через несколько секунд она увидела непрошеного гостя. Им оказался пожилой мужчина небольшого роста. Он остановился перед ступеньками и угрюмо смотрел на Джулию. Он почему-то напомнил ей отца. Джулия и сама, наверное, не могла сказать почему. Может, дело было в кепке, мешковатых брюках, белом свитере, отчего в облике незнакомца ей почудилось что-то морское. Но он оказался ниже, чем Йерлоф, а палка, на которую он опирался, свидетельствовала, что его морская карьера завершена. Руки старика сплошь покрывали свежие и старые рубцы.

Джулия стала понемногу припоминать, что когда-то много лет назад они встречались. Это был один из постоянных жителей Стэнвика. Интересно, сколько их таких еще осталось?

— Здорово, — произнес старик, и его губы медленно растянулись в улыбке.

— Добрый день.

Он кивнул в ответ, снял кепку, и Джулия увидела седые, слегка вьющиеся волосы, зачесанные назад.

— Я тут проезжала мимо и решила посмотреть, — сказала она.

— Ясное дело… надо сюда заглядывать иногда.

Такого сильного эландского говора, даже, скорее, эландского диалекта во всей своей красе Джулия в жизни не слышала.

— Мне и сам Йерлоф так наказывал.

Джулия кивнула.

— Да все вроде выглядит нормально.

Оба помолчали.

— Меня зовут Джулия, — представилась она и быстро добавила, кивнув в сторону дома: — Я дочь Йерлофа Давидссона. Я из Гётеборга.

Старик кивнул так, как будто бы он и так знал.

— Да мы вообще-то знакомы, — протянул он. — Меня зовут Эрнст Адольфссон. Я вон там вон живу. — Он махнул рукой, указывая куда-то наискосок у себя за спиной. — Мы с Йерлофом давно знаем друг друга, да и сейчас иногда видимся, чтобы поговорить.

Наконец Джулия вспомнила: это Эрнст-каменотес. Когда она была еще маленькой, об Эрнсте довольно много говорили в поселке, как о какой-то диковине.

— А каменоломня еще действует? — спросила Джулия.

Эрнст опустил глаза, потом покачал головой:

— Не-а, теперь там нет работы. Иногда народ берет там камень… ну, тот, что остался, а новый больше не добывают.

— А, ты сейчас там работаешь? — поинтересовалась Джулия.

— Да занимаюсь помаленьку художеством, — ответил Эрнст, — режу по камню. В общем-то дело идет понемногу. Заходи, может, и тебе что понравится… Аккурат сегодня вечером я буду занят, ко мне приедут. А вот завтра — в самый раз. Заходи, может, что и купишь.

— Да, возможно, — ответила Джулия.

Вообще-то с деньгами у нее было плохо, и о покупках не могло быть и речи. Но, по крайней мере, она сможет посмотреть на работы Эрнста.

Эрнст снова кивнул, повернулся и медленно короткими неуверенными шагами зашагал обратно. Джулия поняла, что их разговор окончен еще прежде, чем Эрнст стал уходить, но ей хотелось кое-что узнать у него. Она набрала в легкие воздуха и спросила ему вслед:

— Эрнст, а ты был здесь, в Стэнвике, двадцать лет назад?

Старик остановился и потом медленно обернулся.

— Я здесь прожил пятьдесят лет.

— Я просто подумала…

Джулия замолчала, потому что на самом деле еще не очень хорошо сформулировала свой вопрос: спросить-то она хотела, но только не знала как.

— У меня ребенок тогда пропал, — медленно и неуверенно произнесла она, как будто бы стыдилась своего горя, — мой сын Йенс… Ты это помнишь?

— Ну да. — Эрнст коротко кивнул, как будто бы говорил о чем-то само собой разумеющемся. — Мы про это никогда не забывали, ни я, ни Йерлоф.

— Но…

— Ты, когда отца своего увидишь, ему одну вещь передай, — сказал Эрнст.

— А что такое?

— Ты скажи, что большой палец самое главное, а не рука.

Джулия пристально посмотрела на Эрнста, она ровным счетом ничего не поняла, но он тут же добавил:

— Все это скоро разрешится. История, конечно, старая. Началось все аж во время войны… но вот-вот все раскроется.

Эрнст отвернулся и зашагал дальше.

— Войны? — крикнула Джулия. — Какой войны?

Но Эрнст Адольфссон больше не обернулся и ушел, так ничего и не ответив.

Эланд, июнь 1940 года

Фура[21] с запряженными лошадьми стояла внизу на берегу. Последний камень сгрузили, и она поехала обратно наверх, в каменоломню. На нее в очередной раз начали нагружать блестящие известняковые плиты. Это всегда была тяжелая работа, а сейчас стало еще труднее. Раньше на каменоломне имелось два грузовика, но полгода назад по приказу властей их реквизировали как транспорт на военные нужды.

Шла мировая война, но на Эланде повседневная работа шла своим чередом: нужно было добывать камень и грузить на суда. Только теперь — вручную.

— Загружай! — кричал бригадир Ласс-Ян Августссон.

Он управлял работой, стоя на палубе грузовой шхуны «Ветер», и дирижировал грузчиками, размахивая широкими, побитыми и израненными камнем ладонями. Рядом с ним — команда судна, готовая принять груз на борт.

«Ветер» стоял на якоре в сотне метров от берега на глубокой воде, на всякий случай как раз достаточно, чтобы успеть отойти, если на эландский берег внезапно обрушится шторм. В Стэнвике не было волнолома, где можно спрятаться, а у самого берега — сплошняком камни, которые сидят себе под водой и ждут не дождутся своего шанса разжиться еще одним кораблем.

Каменные блоки, которые надо поднять на борт, переправляли в двух открытых лодках. Каждая принимала по одной тонне. Одной лодкой управлял Йохан Алмквист. Ему было семнадцать лет, он уже года два как работал в каменоломне.

На левом борту греб новичок Нильс Кант. Ему только что исполнилось пятнадцать, почти что взрослый.

Нильс работал в каменоломне, принадлежащей его семье, потому что его мать Вера решила, что сын должен познакомиться с настоящей жизнью. Поэтому Вера Кант и сказала Нильсу, что он, несмотря на свой возраст, будет лодочником при каменоломне. Для Нильса это было важно, потому что он знал, что постепенно, со временем, ему придется взять на себя всю ответственность за каменоломню от брата матери. Нильс не сомневался, что сумеет оставить после себя долгую память на этом берегу. Он перевернет весь Стэнвик.

Иногда Нильсу снилось, что он тонет и погружается в темную пучину. Но днем при ярком свете он очень редко вспоминал о том, как утонул его брат Аксель. Пусть в поселке сплетничают и болтают что угодно, — это не было убийством, просто несчастный случай. Тело Акселя так и не нашли, наверное, оно лежало глубоко, на самом дне пролива, так же как и тела многих других утонувших и так никогда не найденных. Несчастный случай.

От Акселя остались только воспоминания и одна-единственная фотография в рамочке, которая стояла на бюро мамы. После того как Аксель утонул, Нильс и Вера очень сблизились. Она все время говорила, что он все, что у нее осталось, и поэтому Нильс понимал свою значимость.

Лодки покачивались на воде и ждали погрузки возле деревянного настила, который уходил в море на десяток метров. Сюда привозили камень, добытый там, наверху, в Стэнвике, где не прекращался вечный круговорот. Там остались лишь дети, женщины, старики и немногие взрослые мужчины, которых не призвали на службу, и девушки. Нильс поднял глаза и увидел на краю обрывистого берега Майю Нюман. Нильс знал, что она тоже догадывается, что он смотрел на нее.

Мировая война, как тень, повисла над Эландом. Месяц назад немцы без особых трудностей оккупировали Норвегию и Данию, по радио каждый день теперь передавали экстренные выпуски новостей. Неужели и Швецию ждет такая же участь? Иностранные броненосцы уже видели в проливе, и в Стэнвике распространился слух, что немцы высадились на юге острова.

Если это действительно случится и немцы придут, то все на Эланде знали: им придется рассчитывать только на самих себя. Помощи с материка не будет, по крайней мере в нужное время. Так уже бывало: и в прошлом веке, и раньше. Когда на остров нападали враги, помощи не было никогда.

Говорили, что военные собираются перекопать рвами с водой северную часть Эланда, чтобы помешать захватчикам. Сейчас это выглядело дурацкой неуместной шуткой, потому что, после того как растаял весенний снег, солнце до капли высушило всю воду на острове.

Когда этим утром где-то в отдалении послышался шум мотора, все сразу же прекратили грузить камень и начали с тревогой вглядываться в затянутое облаками небо. Все, кроме Нильса. Он был спокоен. Ему стало просто интересно, что же такое настоящая бомбардировка. На что это похоже, когда свистят бомбы, потом взрываются, повсюду огонь, дым, плач, крики и хаос. Но бомбардировщики так и не появились над островом, и погрузка продолжилась.

Нильс ненавидел эту работу, хотя добывать камень в каменоломне, наверное, было ничуть не лучше. С самого начала от монотонных однообразных действий у него стала разламываться голова. Он даже думать не мог, потому что ему приходилось двигать тяжеленную лодку, изо всех сил налегая на весло. Все время он должен был напрягаться. Ласс-Ян наблюдал за лодочниками из-под своей вязаной шапки, надвинутой на брови, и руководил работой, не давая ни минуты покоя.

— А ну-ка поднажми, Кант! — орал он. — Поосторожнее, настил не задень, — опять крикнул он, когда Нильс сделал слишком сильный гребок: лодку уже разгрузили, и поэтому она двигалась легко. — Давай подбавь жару, Кант! — опять заголосил Ласс-Ян.

Нильс с ненавистью смотрел на него, когда опять плыл обратно к шхуне. Он владел каменоломней или, вернее, мать Нильса и ее брат. Но какого черта Ласс-Ян обращается с ним как с рабом с самого первого дня?

— Нагружай! — снова крикнул Ласс-Ян.

Утром, когда погрузка только началась, народ болтал, смеялся и подшучивал друг над другом, почти как на празднике. Но сейчас все были тихие и молчаливые. Камень постепенно доконал людей своей непомерной тяжестью и острыми твердыми краями, плиты перетаскивали с трудом. Все были с ног до головы покрыты серой известняковой пылью.

Нильс ничего не имел против тишины. Он никогда ни с кем не разговаривал, если только в этом не было необходимости. Но время от времени он посматривал на Майю Нюман.

— Все, хватит, лодка полная, — прокричал Ласс-Ян, когда тяжеленные пластины камня метровым слоем покрыли дно лодки, в которой сидел Нильс.

Морская вода плескалась у самого края борта, и казалось, что она вот-вот хлынет в лодку.

Два грузчика залезли в лодку и уселись на камень. Они, как на постаменте, возвышались над маленьким девятилетним мальчиком, который от этого казался еще меньше. Мальчик украдкой посмотрел на Нильса, потом взял свой деревянный черпак и начал вычерпывать воду, просачивающуюся сквозь неплотно пригнанные доски днища.

Нильс крепко уперся ногами и взялся за весло. Тяжело нагруженная лодка медленно стала скользить по воде к шхуне. Там только что разгрузили другую лодку.

Нильс без передышки работал веслом. Он стер руки в кровь, все мышцы болели, спину ломило. Больше всего на свете он хотел сейчас услышать грохот мотора немецкого бомбардировщика.

Наконец лодка легонько стукнулась о борт корабля, грузчики быстро прицепили чалы,[22] нагнулись, крепко взялись за камень и начали один за другим поднимать их на борт.