Приключения мышонка Десперо

— Обойдёшься.

— Грязная тварь! — возмутился тюремщик. — Тварюга с чёрной душонкой! Как же все вы надоели Грегори! И ты, и твои сородичи…

Он поднёс спичку совсем близко к морде Роскуро, и их обоих окутал мерзкий запах палёных усов. Потом спичка погасла, а Грегори размахнулся и отпустил крысиный хвост. Роскуро полетел обратно в темноту.

— Не смей прикасаться к верёвке Грегори, иначе — мало не покажется.

Роскуро сидел на грязном полу. Усов слева от носа у него больше не было. Сердце колотилось отчаянно, а перед глазами всё плясало и плясало пламя, хотя спичка давно погасла.

— Свет, — произнёс он громко. А потом повторил, уже шёпотом: — Свет.

С этого дня Роскуро стал проявлять повышенный, просто-таки неумеренный интерес к источникам света любого рода. В кромешной тьме подземелья он постоянно искал хоть какие-то признаки света — мгновенную искру, слабое мерцание… Его крысиная душа преисполнилась неизъяснимой тоской: он полагал, что только свет, один только свет наполняет жизнь смыслом. А значит, смысла в его жизни нет. Роскуро был на грани отчаяния.

В конце концов он поделился своими чувствами с приятелем, старым одноухим крысом по имени Боттичелли Угрызалло.

— Знаешь, я думаю, что смысл жизни — свет, — сказал Роскуро.

— Свет? — повторил Боттичелли. — Ха-ха-ха! Вот уморил! Свет — смысл жизни! Какая связь?

— Тогда в чём смысл жизни? — спросил Роскуро.

— Смысл жизни в страдании, — назидательно произнёс старый крыс. — В чужом страдании. Надо заставлять их страдать. Кого — их? Ну, например, людей, заключённых в этом подземелье. Довести узника до слёз, заставить его стенать, пресмыкаться, молить о пощаде — не в этом ли самый высший смысл, наше предназначение в этой жизни?

Боттичелли вещал, помахивая медальоном-сердечком, свисавшим с длиннющего когтя на его правой передней лапке. Медальон этот, вместе с тонким заплетённым в косицу шнурком, он отобрал у узника. Когда Боттичелли говорил, медальон раскачивался в такт словам. Взад-вперёд, взад-вперёд.

— Ты меня слушаешь? — спросил у Роскуро старый крыс.

— Слушаю.

— Молодец. Делай, как я велю, и твоя жизнь наполнится превеликим смыслом. Знаешь, как мучить пленника? Во-первых, втереться в доверие и убедить его, что ты — друг. Выслушай все его душевные излияния, пускай вывернет душу наизнанку, признается во всех грехах. А потом, когда придёт время, говорить будешь ты. Скажи ему всё, что он так хочет услышать. Например, пообещай ему прощение. Это самая замечательная шутка, которую только можно сыграть с узником. Пообещать прощение.

— Почему? — спросил Роскуро, не сводя глаз с медальона: взад-вперёд, взад-вперёд.

— Потому что пообещаешь, да не выполнишь! — ликующе воскликнул Боттичелли. — Это самая изощрённая пытка! Он тебе доверится, а потом ты его отвергнешь. Лишишь последней надежды. Отнимешь у него всё, чего так жаждет его душа: прощение, свободу, дружбу…

Тут лекция прервалась, потому что Боттичелли одолел смех. Старый крыс хохотал до упаду, до изнеможения, ему даже пришлось сесть, чтобы отдышаться. Медальон покачался-покачался и остановился.

— Ха-ха! — ликовал Боттичелли. — Он тебе доверяет, а ты — бац! И он вдруг понимает, что ошибся, что ты не друг, а тот, за кого он принял тебя с самого начала. Он подозревал, кто ты, нет — он знал это всю дорогу, но предпочёл поверить, что ты друг, исповедник, отпускатель грехов. И ты тоже прекрасно знал, кто ты на самом деле. Ха-ха-ха! Ты — крыса! Просто крыса!

Боттичелли оттёр глаза лапой, покачал головой, удовлетворённо вздохнул и снова заговорил, а медальон стал качаться с новой силой.

— На этом этапе очень полезно побегать туда-сюда по ногам узника: его охватывает не только отчаянье, но и настоящий, физический ужас. Превосходное, ни с чем не сравнимое развлечение! К тому же исполненное величайшего смысла!

— Мне бы очень хотелось помучить пленника, — сказал Роскуро. — Я хочу заставить кого-нибудь страдать.

— Придёт время — помучаешь, — обнадёжил его Боттичелли. — На данный момент свободных узников нет, все пристроены. Но рано или поздно для тебя приведут новенького, Роскуро. Почему я так в этом уверен? Да потому что, на наше счастье, зло на земле не переведётся никогда. А раз есть зло, есть и тюрьмы, и в них сажают преступников.

— Значит, мне скоро приведут преступника?

— Да, — подтвердил Боттичелли Угрызалло. — Непременно.

— Мне уже не терпится его помучить.

— Ха-ха! Ну ещё бы! Конечно не терпится. Потому что ты крыса. Самая настоящая крыса.

— Верно. — Роскуро кивнул. — Я самая настоящая крыса.

— И никакой свет тебе не нужен.

— И никакой свет мне не нужен, — повторил Роскуро.

Боттичелли снова рассмеялся и покачал головой. Медальон, свисавший с его когтя, раскачивался взад-вперёд, взад-вперёд.

— Ты — крыса, мой юный друг. Ты — крыса. Да. Тут всё между собой связано. Зло. Преступники. Крысы. Страдание. Всё связано между собой так крепко, так сладостно… Как прекрасен этот мир, этот чудный тёмный мир! Мир тьмы.

Глава семнадцатая

ПУСТЬ УТЕШИТСЯ

Вскоре после этого достопамятного разговора в подземелье привезли преступника. Где-то наверху лязгнула дверь, и крысы увидели, как по ступеням в сопровождении королевского гвардейца спускается какой-то человек.

— Вот и отлично, — шепнул Боттичелли. — Этот твой.

Роскуро вгляделся в лицо нового узника.

— Я заставлю его страдать, — твёрдо сказал он.

Но пока он смотрел на человека, дверь внезапно распахнулась снова, и в подземелье хлынул густой, сверкающий поток дневного света.

— Фу! — Боттичелли прикрыл глаза лапой.

Роскуро же, напротив, неотрывно смотрел на свет.

Это очень важно, читатель! Юный крыс Кьяроскуро не отвернулся от света. Наоборот, он позволил свету проникнуть внутрь себя. И свет заполнил его до краёв, без остатка. Крысёнок даже ахнул от изумления.

— Отдай ему его тряпку, пусть утешится, — прогремел голос с лестницы, и вниз, прямо в световом потоке, полетел кусок алой ткани — плотной, похоже, шерстяной. На миг он завис в воздухе, ярко-красный, сияющий, а потом дверь снова закрылась, свет померк, и ткань упала на пол.

Поднял её тюремщик Грегори. Поднял и отдал новому узнику.

— Забирай свою скатёрку, — велел он. — Тебе тут любая тряпка сгодится, а не то сразу окоченеешь.

Заключённый накинул на себя скатерть, точно плащ, а королевский гвардеец сказал тюремщику:

— Ладно, Грегори, я пойду. Теперь он весь твой.

Гвардеец поднялся по ступеням. Дверь во внешний мир, к свету, на мгновение приоткрылась… и захлопнулась окончательно.

— Ты видел? — спросил у Боттичелли восхищённый Роскуро.

— Жуть какая! — проворчал Боттичелли. — Нелепые существа. Как они могут там жить? И как они смеют впускать сюда этот мерзкий свет? Тут как-никак темница!

— Это было очень красиво! — воскликнул Роскуро.

— Нет, — отрезал Боттичелли. — Ни капельки. — Он пристально посмотрел на Роскуро и повторил: — Совсем ни капельки не красиво.

— Я должен снова увидеть свет, — сказал Роскуро. — Весь свет. Я должен подняться наверх.

Боттичелли вздохнул:

— Вот ведь настырный какой! Да кому он нужен, твой свет? Послушай меня. Мы — крысы. КРЫ-СЫ. Мы не любим свет. Мы любим мрак. Мы сами — мрак. Мы — мрак и страдание.

— Но как же? А там? Наверху… — растерялся Роскуро.

— Никаких «но». И никаких «наверху». Крысы наверх не ходят. Там мышиное царство. — Боттичелли снял с себя медальон. — Из чего, по-твоему, сделан этот шнурок?

— Из усов.

— Из чьих усов?

— Мышиных.

— Вот именно. А кто живёт наверху?

— Мыши.

— Вот именно. Мыши. — Боттичелли отвернулся и сплюнул на пол. — Жалкие мешочки, набитые мясом, кровью и костями. Они всего боятся. Презренные трусы. Полная противоположность нашим идеалам. Неужели ты хочешь жить в их мире?

Роскуро посмотрел мимо Боттичелли вверх — туда, где из-под двери сочился вожделенный серебристый ручеёк света. И не ответил.

— Послушай меня, — твёрдо сказал Боттичелли. — Сейчас пора заняться пленником. Ты должен заставить его страдать. Иди, стибри у него эту красную тряпку. Она как раз оттуда, из верхнего мира. Наслаждайся, сколько влезет. Но сам туда, к свету, не ходи. Пожалеешь. — Старый крыс говорил, а медальон раскачивался на его когте взад-вперёд, взад-вперёд. — Ты для верхнего мира чужой. Ты — крыса. Крыса. Повтори за мной: «Я — крыса».

— Крыса, — повторил Роскуро.

— Эй, не мухлюй. Ты должен был сказать: «Я — крыса», а сказал просто «крыса». — Боттичелли недобро ухмыльнулся. — А ну, говори, как надо.

— Я — крыса.

— Ещё разок, — велел Боттичелли, размахивая медальоном.

— Я — крыса.

— Так-то. Крыса — она и есть крыса. Крысой родилась, крысой и помрёт. Вот и весь сказ. Во веки веков. Аминь.

— Да, — кивнул Роскуро. — Аминь. Я — крыса.

Он закрыл глаза. И снова увидел, как в золотом потоке света, медленно кружась, летит алая скатерть.

И тогда, читатель, он сказал себе, что ему нужна именно эта скатерть. А вовсе не свет.

Глава восемнадцатая

ПРИЗНАНИЯ

Роскуро, как и велел ему Боттичелли, отправился к узнику, чтобы заставить его страдать и чтобы забрать у него алую скатерть.

Узник, прикованный цепью прямо к полу, сидел, вытянув вперёд длинные ноги. Скатерть по-прежнему прикрывала его плечи.

Роскуро пролез сквозь прутья решётки и медленно, на полусогнутых лапах, стал подкрадываться к человеку по грязной склизкой топи.

Оказавшись совсем близко, он произнёс:

— Что ж, добро пожаловать! Мы счастливы, что отныне ты среди нас.

Мужчина зажёг спичку и взглянул на Роскуро.

Крысёнок с вожделением уставился на неровный свет.

— Продолжай, — предложил ему узник и, взмахнув рукой, погасил спичку. — Говори, крыса, если охота.

— Ты прав, — промолвил Роскуро. — Я крыса. Именно крыса. Не кто иной, как крыса. Ты удивительно наблюдателен и проницателен, с чем и позволь тебя поздравить.

— Чего тебе надо?

— Мне? Ничегошеньки! Лично мне не надо абсолютно ничего. А вот тебе нужен товарищ. И я пришёл составить тебе компанию, чтобы ты тут не свихнулся от одиночества.

— Крыса мне не товарищ.

— А как насчёт благожелательного слушателя?

— Кого-кого?

— Благожелательного слушателя. Ты ведь хочешь рассказать мне обо всех своих дурных деяниях? Покаяться в грехах?

— Каяться крысе? Да ты сбрендил!

— Послушай меня, — невозмутимо сказал Роскуро. — Закрой глаза. Представь, что я вовсе не крыса. Я просто голос. Голос в темноте. И я готов тебя слушать. Ты для меня важен.

Узник прикрыл глаза.

— Ладно, — промолвил он, — расскажу. Ты просто грязный крысёнок, поэтому какая разница — знаешь ты обо мне хоть что-то или нет? Врать тебе — много чести, поэтому я расскажу правду. Всю правду. — Он прокашлялся. — Меня упекли сюда за кражу. Я украл шесть коров. Двух бурых и четырёх пятнистых. Такое вот преступление. — Он открыл глаза и уставился в темноту. А потом вдруг рассмеялся. И снова закрыл глаза. — Но я совершил и другое преступление. Много лет назад. Они просто об этом не знают.

— Продолжай, — мягко подсказал Роскуро. И подполз ближе к человеку. Так близко, что смог дотронуться лапкой до волшебной алой скатерти.

— Я продал девочку, продал родную дочку. Выменял её на эту вот скатерть, да ещё на курицу-несушку и пригоршню сигарет.

Роскуро фыркнул. Подумаешь преступление! Его собственные родители с ним тоже не церемонились. И без колебаний променяли бы его на что-нибудь, просто никто им ничего путного не предлагал. А вообще человеческими преступлениями его, Роскуро, не удивишь. Ведь однажды, долгим воскресным днём, Боттичелли Угрызалло пересказал ему все признания, которые он услышал от узников за свою долгую жизнь. Чего только не творят люди!

— А потом… — произнёс узник.

— А потом… — ободряюще повторил Роскуро.

— Потом я сделал самое страшное. Я повернулся и ушёл. Я ушёл от неё, а она стояла там, плакала, звала меня… Но я даже не оглянулся. Даже не оглянулся. Господи, я просто шёл себе и шёл. — Он кашлянул. И всхлипнул.