Художник зыбкого мира

Норико еще раз окинула взглядом сад и вздохнула:

– Тебе следовало оставить все, как было прежде, папа.

– Извини, Норико, но, по-моему, и бамбук, и азалии выглядят сейчас значительно лучше! И никакой «кривобокости», о которой ты толкуешь, я не замечаю.

– Ну что ж, значит, ты, папочка, стал плохо видеть. Или у тебя просто вкус испортился.

– У меня испортился вкус? Так, это уже любопытно. Ты знаешь, Норико, мало кому приходило в голову ассоциировать понятие «дурной вкус» с моим именем.

– И все равно, папа, – устало сказала она, – этот бамбук выглядит совершенно кривобоким. Ты испортил весь вид: куда лучше было, когда побеги бамбука переплетались с нависающими ветвями дерева.

Какое-то время я молча созерцал содеянное мною и наконец сказал, кивая в такт собственным словам:

– Да, возможно, тебе, Норико, это видится именно так. Ты ведь всегда была лишена художественного чутья. Как и Сэцуко. Вот Кэндзи – дело другое, а вы, девочки, похожи на вашу маму. Помнится, она, бывало, отпускала такие же нелепые замечания.

– А ты, папа, что, считаешь себя таким большим специалистом по обрезке кустарников? Вот не знала! Извини.

– Я вовсе не утверждал, что я специалист. Просто я несколько удивлен тем, что меня обвиняют в отсутствии вкуса. Я к этому как-то не привык.

– Что ж, папа, по-моему, тут каждый может иметь свое личное мнение.

– Вот и мать твоя была в точности такой же. Говорила первое, что ей в голову приходило. Что ж, по крайней мере, честно.

– Я уверена, что уж в этом ты, папа, разбираешься лучше всех. Да, несомненно.

– А знаешь, Норико, твоя мать ведь порой делала мне замечания, даже когда я рисовал. И старалась непременно отстоять свое мнение, чем всегда очень меня веселила. А потом и сама начинала смеяться со мной вместе и признавалась, что в таких вещах совсем не разбирается.

– Значит, ты, папа, и в оценке своих картин всегда бывал прав, да?

– Норико, давай прекратим этот бессмысленный спор. А если тебе не нравится то, что я сделал в саду, пожалуйста: отправляйся в сад сама и делай все так, как твоей душе угодно!

– Как мило, папочка, что ты мне это разрешаешь. Вот только когда, по-твоему, мне этим заниматься? У меня ведь далеко не весь день свободен, знаешь ли.

– Что ты хочешь этим сказать, Норико? Между прочим, сегодня я, например, тоже весь день был очень занят. – Я гневно на нее глянул, но она, не замечая этого, с усталым видом продолжала смотреть в сад. Я отвернулся и вздохнул. – Нет, этот абсолютно бессмысленный спор надо немедленно прекратить! Твоя мать, по крайней мере, всегда сама могла признать, что мы спорим по пустякам, и потом вместе со мной смеялась над этим.

В такие минуты я испытывал огромное искушение рассказать ей, как я на самом деле из кожи вон лезу ради нее. Если бы я дал ей это понять, она бы наверняка очень удивилась и, осмелюсь предположить, устыдилась своего поведения. А ведь я как раз в тот день успел с утра съездить в район Янагава, где, как мне удалось выяснить, теперь проживает Курода.

В общем-то, выяснить это оказалось совсем нетрудно. Профессор живописи из школы Уэмати, убедившись в том, что намерения у меня самые благие, дал мне не только адрес Куроды, но рассказал обо всем, что случилось с моим бывшим учеником за эти годы. Курода, похоже, устроился совсем неплохо, освободившись из заключения после окончания войны. Так уж устроен наш мир, что годы, проведенные в тюрьме, обернулись ему на пользу; в определенных общественных кругах он встретил самый горячий прием и всяческую поддержку. У него, таким образом, практически не возникло затруднений ни с поисками работы – в основном частные уроки, – ни с покупкой всего необходимого для возобновления занятий живописью. А к началу прошлого лета он получил место преподавателя живописи в школе Уэмати.

Сейчас, возможно, кому-то моя реакция может показаться ненатуральной, но я действительно был очень рад – и, честное слово, даже горд! – узнав, что карьера Куроды развивается успешно. Ведь, в конце концов, это естественно, если учитель продолжает гордиться успехами своего бывшего ученика, даже если в силу определенных обстоятельств они совершенно отдалились друг от друга.

Проживал Курода в довольно паршивом, надо сказать, районе. Я долго тащился пешком по узким улочкам среди жалких развалюх, пока не вышел на залитую асфальтом площадь, больше похожую на двор какого-то промышленного предприятия. Это впечатление усиливало то, что у дальнего конца площади стояло несколько припаркованных грузовиков, а чуть дальше, за железной сеткой ограды, с ревом ворочал землю бульдозер. Помнится, я постоял несколько минут, глядя на этот бульдозер, пока не сообразил, что большой новый дом, возвышавшийся прямо надо мной, и есть тот, в котором живет Курода.

Я поднялся на второй этаж, где двое маленьких мальчиков катались по коридору на трехколесном велосипеде, отыскал его квартиру и позвонил. На первый мой звонок никто не ответил. Но теперь я твердо решил идти до конца и позвонил еще раз.

Дверь отворилась, и на пороге возник юноша лет двадцати со свежим лицом и очень серьезно сказал:

– Прошу меня простить, но, к сожалению, господина Куроды сейчас нет дома. А вы, случайно, не его коллега?

– Можно сказать и так. Я бы хотел кое-что обсудить с господином Куродой.

– В таком случае, может быть, вы будете так любезны и согласитесь немного подождать? Проходите, пожалуйста. Я уверен, господин Курода скоро придет и, конечно, очень расстроится, если вы с ним разминетесь.

– Но мне совсем не хочется вас беспокоить.

– Никакого беспокойства, уверяю вас. Входите, входите, пожалуйста.

Квартирка была маленькая и, как и многие современные жилища, без прихожей; застланный татами пол гостиной от крохотного коридорчика отделял лишь низенький порожек. Но в квартире царил полный порядок, множество картин и ковриков украшали стены. В широкие открытые окна, выходящие на узкий балкон, потоками лился солнечный свет. Снаружи доносился рев того самого бульдозера, который я видел.

– Надеюсь, вы не очень спешите? – спросил молодой человек, предлагая мне сесть и подвигая футон. – Потому что господин Курода никогда не простит мне, если, вернувшись, узнает, что я позволил вам уйти. Вы разрешите мне приготовить вам чай?

– Вы очень любезны, – сказал я, усаживаясь. – Вы что же, студент господина Куроды?

Молодой человек улыбнулся.

– Господин Курода так добр, что называет меня своим протеже, хотя я сомневаюсь, заслуживаю ли я такого отношения к себе. Меня зовут Энти. Да, я раньше учился у господина Куроды, но он и теперь, несмотря на большую преподавательскую нагрузку, великодушно продолжает проявлять живой интерес к моей работе.

– Вот как?

Бульдозер за окном взревел с новой силой. Юноша неловко потоптался возле меня, извинился и сказал:

– Прошу вас, подождите минутку, сейчас я приготовлю чай.

Когда он вновь вошел в комнату уже с чайным подносом, я, указав на одну из картин, заметил:

– Стиль господина Куроды сразу можно узнать.

В ответ молодой человек усмехнулся, как-то смущенно глянул на картину и сказал, все еще держа поднос на весу:

– Боюсь, этому художнику далеко до господина Куроды.

– Разве это работа не господина Куроды?

– Увы, это всего лишь одна из моих собственных попыток что-то изобразить. Мой учитель так добр, что счел ее достойной быть вывешенной на всеобщее обозрение.

– Правда? Ну что ж…

Я снова стал рассматривать картину, а Энти тем временем поставил поднос на низенький столик возле меня и тоже сел.

– Так это правда ваша работа? Должен сказать, молодой человек, у вас большой талант. Да, несомненно!

Энти опять смущенно усмехнулся.

– Мне просто очень повезло – ведь моим учителем был господин Курода. Мне еще многому нужно учиться.

– А ведь я даже не сомневался, что это одна из работ самого господина Куроды! Мазок в точности как у него.

Молодой человек довольно неуклюже возился с чайником, словно не зная, с чего начать. Я заметил, как он приподнял крышечку и заглянул внутрь.

– Господин Курода постоянно повторяет, – сказал он, – что я должен постараться писать в том стиле, который больше свойствен мне самому. Но я настолько восхищаюсь манерой господина Куроды, что просто не могу не подражать ему!

– В этом нет ничего плохого – какое-то время подражать своему учителю. Так можно многому научиться. Всему свое время. У вас тоже непременно возникнут собственные идеи, разовьется собственная техника, ибо человек вы несомненно талантливый. Да, я уверен: будущее у вас поистине многообещающее. Ничего удивительного, что господин Курода уделяет вам столько внимания.

– У меня просто слов не хватит, чтобы перечислить все, чем я обязан господину Куроде! Вы и сами видите, я даже живу в его квартире. Уже почти две недели. Мои прежние хозяева попросту вышвырнули меня на улицу, а господин Курода меня спас. Нет, просто невозможно пересказать все, что он для меня сделал!

– Вы говорите, что вас выбросили из вашей квартиры?

– Уверяю вас, – усмехнулся он, – это не потому, что я не платил за квартиру! Я платил аккуратно. Но, понимаете, как я ни старался, все равно иногда капал красками на татами, вот мой хозяин разозлился и выгнал меня.

Мы оба немного посмеялись, и я сказал:

– Извините, я смеюсь только потому, что и у меня, помнится, были точно такие же проблемы, когда я начинал, так что я очень вам сочувствую. Уверяю вас, вскоре у вас будет все – и должные условия для работы, и все остальное, если, конечно, вы будете упорно работать.

Мы еще немного посмеялись, и Энти сказал, принимаясь наконец разливать чай:

– Спасибо, вы очень меня обнадежили. Только, прошу вас, не уходите: теперь господин Курода уже совсем скоро придет. Он, конечно же, будет очень рад возможности поблагодарить вас за все, что вы для него сделали.

Я удивленно посмотрел на него.

– Вы думаете, господин Курода так уж хочет меня поблагодарить?

– Извините, но я думал, что вы из общества «Кордон»…

– Общество «Кордон»? Простите, а что это такое?

Энти глянул на меня, прежняя неловкость вновь овладела им.

– Это вы меня простите. Я ошибся. Я почему-то решил, что вы из «Кордона».

– К сожалению, вы действительно ошиблись. Я просто старый знакомый господина Куроды.

– Понятно. Старый коллега?

– Вот именно. Можно, наверное, и так сказать. – Я снова посмотрел на картину, написанную Энти. – Да, это действительно очень хорошая работа, – сказал я. – Вы очень талантливы. – Я вдруг почувствовал, что он внимательно ко мне присматривается. Потом он спросил:

– Простите, могу я узнать, как вас зовут?

– Ох, извините, я не представился; вы, должно быть, сочли меня невежей. Мое имя – Мацуи Оно.

– Понятно.

Энти встал и отошел к окну. Минуту или две я смотрел, как над двумя чайными чашками, стоявшими на столике, вьется парок. Потом спросил:

– Так что, господин Курода скоро придет?

Сперва мне показалось, что юноша и не собирается мне отвечать. Но он все же ответил, не оборачиваясь и по-прежнему глядя в окно:

– Наверное, раз он все еще не вернулся, вам больше не стоит ждать и тратить время зря.

– И все же, если вы не возражаете, я еще немного подожду, раз уж я сюда добрался.

– Я обязательно скажу господину Куроде, что вы приходили. Возможно, он потом вам сам напишет.

За дверью слышалась возня детей; они, похоже, колотили своим велосипедом о стену и что-то сердито орали друг другу. И мне вдруг подумалось: до чего же этот молодой человек, что стоит у окна, похож сейчас на обиженного ребенка!

– Простите мне мои слова, господин Энти, – сказал я, – но вы еще очень молоды. Вы были еще ребенком, когда мы с господином Куродой впервые познакомились. И я бы попросил вас не делать слишком поспешных выводов о вещах, которые вам не слишком хорошо известны.

– Не слишком хорошо? – Он вдруг повернулся ко мне. – Простите, ну а сами-то вы хорошо все знаете? Знаете, какие страдания ему довелось пережить?

– Почти все на свете сложнее, чем кажется на первый взгляд, господин Энти. Для молодых людей вашего поколения характерно несколько упрощенное восприятие вещей. Но я в любом случае вижу довольно мало смысла в том, чтобы в данный момент спорить с вами. Я бы просто хотел подождать господина Куроду, если вы не возражаете.

– А я бы предложил вам, господин Оно, не откладывать более ваши дела и не ждать господина Куроду. Обещаю, что непременно сообщу ему о вашем визите, как только он вернется. – До сих пор Энти еще как-то ухитрялся сохранять вежливый тон, но теперь, похоже, совсем потерял контроль над собой. – Честно говоря, я просто потрясен вашим спокойствием! Явиться сюда, словно вы его старый добрый знакомый!…

– Но я и есть его старый добрый знакомый. И уж позвольте самому господину Куроде решать, хочет он меня принять или нет.

– Знаете, я достаточно хорошо успел узнать господина Куроду, и, по-моему, вам лучше всего сейчас уйти. Он наверняка не захочет вас видеть!

Я вздохнул и поднялся на ноги. Энти, стоя ко мне спиной, опять уставился в окно. Но когда я уже взял с вешалки свою шляпу, он все же обернулся и сказал как-то на редкость спокойно:

– Значит, кое-что мне не слишком хорошо известно, господин Оно? Ошибаетесь: это как раз вам кое-что не слишком хорошо известно! Иначе вы бы не осмелились вот так заявиться сюда. Я, например, уверен: вы не знаете, что у господина Куроды с плечом. Правда ведь? Он безумно страдал от боли, но его тюремщики нарочно «забывали» доложить о полученной им травме, и никакого лечения до самого конца войны он так и не получил. Зато они, разумеется, сразу же вспоминали о его больной руке, когда в очередной раз собирались его избить! Предатель. Вот как они его называли! Предатель. Каждый день они твердили ему это! Но теперь-то всем известно, кто настоящие предатели!

Я завязал на туфлях шнурки и двинулся к двери.

– Вы слишком молоды, господин Энти, чтобы разбираться во всем, что творится в нашем сложном мире.

– Да, теперь мы знаем, кто были настоящие предатели! И знаем, что многие из них все еще на свободе!

– Так вы скажете господину Куроде, что я приходил? Возможно, он будет так любезен, что напишет мне. Всего хорошего, господин Энти.

Естественно, я не позволил себе особенно расстраиваться из-за слов этого юнца. Однако в свете переговоров о браке Норико меня несколько тревожила возможность того, что Курода действительно так враждебно настроен по отношению ко мне, как о том говорил Энти. В конце концов, я как отец просто обязан был побыстрее решить эту неприятную проблему и, вернувшись домой, сразу же написал Куроде письмо, выразив желание встретиться с ним – в частности, чтобы обсудить один важный вопрос весьма деликатного свойства. Письмо мое носило, по-моему, в высшей степени дружелюбный, даже примиренческий характер, и меня весьма разочаровал холодный и до обидного краткий ответ, который я получил несколько дней спустя.

«У меня нет причин полагать, что наша встреча приведет к чему-нибудь хорошему, – писал мне мой бывший ученик. – Благодарю вас за любезный визит который вы нанесли мне на днях, но, думаю, вам не стоит впредь затруднять себя подобными проявлениями внимания к моей персоне».

Признаюсь, история с Куродой меня несколько расстроила, и я, безусловно, лишился изрядной доли оптимизма в отношении исхода теперешних брачных переговоров. И хотя, как я уже говорил, подробности своих попыток встретиться с Куродой я от Норико утаил, она, конечно же, почувствовала, что данный вопрос благополучного разрешения не имел, и это, несомненно, добавило ей волнений.

В день назначенных смотрин дочь моя показалась мне настолько напряженной, что я забеспокоился: какое впечатление она произведет сегодня вечером на семейство Сайто? Ведь они-то наверняка продемонстрируют полное спокойствие и благожелательную уверенность в себе. Ближе к вечеру я почувствовал, что надо бы попробовать несколько взбодрить Норико; именно поэтому, когда она проходила через столовую, где я читал газету, я заметил:

– Просто удивительно, Норико, как это ты умудряешься целый день заниматься только собственной внешностью! Можно подумать, у тебя сегодня уже свадьба.

– Ты, папа, как всегда, подшучиваешь над другими, а сам не готов! – сердито парировала она.

– А мне и нужно-то всего несколько минут! – рассмеялся я. – Зато с тобой творится что-то необычное – ты целый день на сборы потратила.

– Ну, сколько времени будешь собираться ты, папа, дело твое. Разумеется, ты у нас слишком горд, чтобы обращать внимание на такие вещи.

Я удивленно посмотрел на нее.